Таволга

                    Тонкая полоска солнечного луча лежала на натёртом воском полу. Она едва пробилась сквозь плотно сомкнутые сёдзи, и Сакура представляла, что могла бы раствориться в ней и сбежать, самой стать этим неверным светом. Только внутри стало слишком много тьмы, света она была теперь не достойна.       Для всех Учиха-сама страдала из-за предательства мужа, поразившего в самое сердце. В поместье стало тихо, словно Итачи уже умер. Слуги говорили полушёпотом, даже вода в цукубаи, кажется, лилась глуше. Старейшины клана поджимали губы при виде Сакуры — им было не столь важно, что глава клана ушёл, сколь то, что она вернулась без наследника. Никто не смел обвинять Итачи, никто даже в мыслях этого не произнёс, но она для них стала красивым фруктом без сердцевины. Выбросить нельзя, отдать кому-то съесть — тоже.       Жена без мужа, госпожа без власти, Сакура не задыхалась — она вовсе перестала дышать. Груз вины гнул спину к земле, с каждым днём всё тяжелее было подниматься и заставлять себя делать хоть что-то. Она двигалась, говорила, но не чувствовала ничего внутри. Вечерами доставала из шкатулки записку Итачи, разглаживала её, и без того гладкую, и даже заплакать больше не могла.       Итачи в поместье было слишком много. За каждым поворотом, в каждой комнате, в шелесте шёлка и благовониях — он чудился ей везде. Смотрел с непривычным холодом, столь свойственным Учихам. Говорил, говорил жуткие слова, постепенно сводя с ума. Сакура и правда начала думать, что сходит с ума, когда спустя месяц сказали, что к ней пришли. К ней, ничем не приметной Учихе Сакуре. Единственная подруга, Нара Ино, уехала с мужем в столицу до лета, Цунаде явно не стала бы приходить лично, вызвала бы к себе. Когда Сакура увидела знакомый разворот плеч, сердце сдавило тугим обручем.       — Сакура-сан.       От низкого голоса в животе образовалась пустота. Сердце рухнуло вниз, а потом забилось слишком часто. Какаши поклонился, медленно выпрямился и спокойно, равнодушно посмотрел на неё.       — Я здесь по приказу Цунаде-самы. — Он протянул свиток. Удивлённая, Сакура осторожно его взяла.       — Охрана? — сказала растерянно. — Но у меня уже есть охрана.       Шиноби из клана Учих, стоявшие у фусума, неприязненно посмотрели на Какаши. Он ответил спокойным взглядом единственного глаза.       — Цунаде-сама считает, что я должен научить вас простейшим тайдзюцу и контролю чакры, Сакура-сан. Чтобы, в случае опасности, вы смогли постоять за себя до прибытия подмоги.       — Бред! — фыркнул один из Учих. — Сакура-сама здесь в полной безопасности.       — Приказы Годайме всегда можно оспорить, Мино-сан, — с лёгкой ноткой добродушного сарказма ответил Какаши. — Лично.       — Это оскорбительно — доверять охрану жены клана какому-то… — фыркнул второй шиноби. — Ниндзя без имени.       — Хатаке Какаши, — любезно представился Какаши, улыбнувшись уголком глаза. Отчего-то Сакуре показалось, что эта улыбка — даже не дань вежливости, а насмешка сильнейшего перед бахвальством слабака.       — Я знаю, кто ты, Какаши-сан. И что ты прячешь под хитай-атэ. Тебе здесь не место.       — Приказы Годайме всегда можно оспорить лично, — медленно, как неразумному ребёнку, повторил Какаши. — Уверен, ваши старейшины обсудят с ней условия моего нахождения здесь. А сейчас, если позволите, мне хотелось бы сказать пару слов Сакуре-сан наедине.       Сакура потеряла дар речи. Смотрела во все глаза и совершенно ничего не понимала. К чему бы Цунаде вдруг вспоминать о ней, ведь после возвращения миновал почти месяц? И зачем присылать именно его?.. Ужас кольнул острой иглой прямо в сердце: неужели ей стало известно? Воспоминания были похоронены под сотнями коку сожалений. Сакура скрыла их так глубоко, что сама боялась извлекать из глубин памяти. Старалась думать лишь об Итачи, и даже стало получаться. Но близость Какаши, звук его голоса вырвали тщательно скрытое одним резким движением, заставив волоски на руках встать дыбом. При мысли о том, что именно с ней делал этот шиноби, ведущий себя в сердце клана так, будто может разрушить весь квартал до основания одним движением пальцев, её бросило в жар.       — Выйдем в сад, — сказала она и, не оборачиваясь, пошла первой. Дожди прошли, земля просохла, резко пахли поздние хризантемы кроваво-красного и белоснежного цвета. Было невежливо стоять к гостю спиной, потому Сакура повернулась, остановившись у цветов, разноцветной рекой уходящих под изогнутый мостик.       — Слушаю вас, Какаши-сан, — сказала сухо, глядя поверх плеча.       — Это правда приказ Цунаде-самы, Сакура-сан. — Какаши только заговорил, а её вновь бросило в жар. В груди запекло. Она невольно посмотрела на его руки и почувствовала, что краснеет.       — Почему именно вы? — спросила тихо, не поднимая глаз.       — Это не было моим желанием, — с горечью ответил Какаши. Лишь тогда она осмелилась посмотреть. И едва не отшатнулась от тоски во взгляде. Поняв, что совершил оплошность, Какаши моргнул, посмотрел с беззаботной насмешкой.       — Цунаде-сама всерьёз опасается, что на вас могут напасть. Поскольку Саске-сану тоже известна система охраны поместья, стоит позаботиться о вашей безопасности извне. Много людей она не может к вам приставить, чтобы не вызывать подозрений.       — И выбор пал на вас лишь из-за этого? — это было большее, что могла себе позволить Сакура.       — Истинные мотивы Годайме известны лишь ей одной. Но я не знаю ни одного, помимо уже озвученных.       Он замолчал. Спрятав подрагивающие пальцы в рукавах, Сакура смотрела на тонкие лепестки хризантем, похожие на сенбоны, и представляла, как прямо сейчас каждый из них вонзается в грудь. Какаши был прав — истинные мотивы Цунаде никому никогда не разгадать. Вспомнив её приказ, она едва заметно усмехнулась:       — Контроль чакры? Вы серьёзно хотите меня учить этому?       — Мне известен ваш предел, Сакура-сан, — казалось, ещё немного, и Какаши разведёт руками и виновато улыбнётся. — Но легенду составлял не я, а для Учих вы — слабая куноичи, едва дотягивающая до уровня генина.       — Вы правы, вам известен мой предел, — задумчиво протянула Сакура, вспомнив путешествие по морю и после, по лесу, когда она передвигалась наравне с ним. Но тишина, повисшая в воздухе, заставила вновь посмотреть на Какаши. И слабо покраснеть от огня, вспыхнувшего в глубине глаза.       — Мы будем тренироваться через день, когда старейшины окончательно решат вопрос с моим присутствием здесь.       — Вы говорите об этом, как о свершившемся факте.       — Разве это не так, Сакура-сан?       Она не стала его провожать. Было невежливо даже не удостоить ответом, но короткая встреча измотала больше, чем долгие разговоры со старейшинами. Сакура так и осталась стоять посреди сада, безмолвная и застывшая, хотя от отчаяния хотелось кричать во весь голос. А вечером пришлось выслушивать недовольство Учих, которое они завуалированно обрушивали на неё, будто это её вина.       Ночь Сакура пролежала без сна, но сколько бы ни пыталась, образ мужа вновь затмил Какаши. Его голос, произносящий её имя, звучал в голове, и не было никакой возможности скрыться. Она проснулась измученная, с отчаянной надеждой, что старейшинам удастся отговорить Годайме от личной охраны, но они вернулись с вытянутыми лицами, и Сакура поняла — никакой надежды нет.       В следующий раз она принимала Какаши в открытой всем ветрам беседке. Холодный ветер трепал полы тёплого плаща, зато всё здесь просматривалось с любой точки поместья. Разливая горячий чай, Сакура изящно придерживала рукав, сконцентрировавшись на церемонии, — так было проще отвлечься от волнения, вызванного близостью Какаши.       — Мы будем тренироваться на полигоне Учих, — заговорил Какаши, когда его пиала наполнилась. — Под их присмотром, разумеется.       — Рада это слышать, — вырвалось у Сакуры. — Так всем будет спокойнее, — добавила она, ничуть не смутившись. Скрыть реакцию тела от его присутствия было невозможно — не перед ниндзя его уровня, и Сакура отлично это понимала. Лучше сразу очертить границы, за которые нельзя переступать. Больше нельзя.       — Вы правы, Сакура-сан, так будет спокойнее всем.       И снова между ними повисла тишина, сотканная из невысказанных слов. В молчании они пили чай, только Сакура совершенно не чувствовала его вкус. Осторожно поставив пиалу на столик, она посмотрела на Какаши. Седые волосы лежали небрежной волной, маска тонкой складкой втягивалась внутрь, когда он дышал приоткрытым ртом.       — Это не было моим желанием, — вновь сказал Какаши, отвечая прямым взглядом. — Я просил у Цунаде-самы миссию как можно дальше от Конохи, но она выбрала другую.       — Я понимаю. — Сакура кивнула, и в волосах тонко зазвенели мурадама-кандзаши. Она успела заметить, как украшения привлекли внимание Какаши. Могла даже поклясться, что он хотел что-то сказать, но промолчал.                     Какаши думал, что тоже понимает, однако, ничего не понимал. Запутывался всё больше с каждым новым днём. Недоступная и холодная Сакура была понятнее этой, знакомой незнакомки. Он чувствовал, как отчаянно она борется с собой, и сам вступал в подобную битву при встрече. Не спасало даже неизменное присутствие Учих на полигоне. Порой они забывались в горячке тренировочного боя: простого, чтобы не вызывать подозрений. И тогда эмоции отступали, оставался только азарт. Желание прощупать её настоящую силу, увидеть в действии. Но стоило Сакуре замереть в опасной близости, и контроль трещал по швам.       Они почти не разговаривали, это было не озвученным решением Какаши, которое Сакура приняла с лёгкостью, задевшей самолюбие. Несмотря на видимую холодность и равнодушие, внутри подводным течением вихрилась страсть, но Сакуре удавалось обуздывать её гораздо проще. Какаши подозревал, что дело в Учихах. В поместье, в слугах, в воинах — во всём, что окружало их с Итачи когда-то. Оттуда Сакура черпала силы на новую встречу, которую начинала с безмятежной улыбки. И всё-таки иногда наружу прорывалось другое, глубоко скрытое. Какаши вспыхивал под короткими мазками взглядов, скользящих по его груди, плечам, рукам. Он чувствовал каждый из них, с неимоверными усилиями игнорируя притяжение.       Вина перед Итачи не исчезла. Легла на плечи тяжёлыми цепями, и они стягивались всё туже на его груди. Какаши думал о Сакуре, просто не мог не думать, она стала наваждением, гораздо худшим, чем было тогда, на корабле. Топил тоску в сливовом вине и объятиях доступных женщин — помогало ненадолго. Жизнь разделилась на «до» и «после».       Он привык быть один и никогда не строил долгоиграющих планов. В череде одинаковых дней года стирались, оставляя в памяти потери. Какаши знал, что когда-нибудь отдаст жизнь за Коноху и нисколько этому не противился — такова Воля Огня. Они все жили с ней в груди, вступая в ряды шиноби. Однако, если бы у него был клан… Если бы была ответственность, как у Итачи, не только за свою жизнь, всё могло бы сложиться иначе.       Рассуждать над приказами он тоже никогда не имел привычки: сказали идти — иди, сказали убить — убей. Приказали умереть — умри. Своё существование Какаши привык растягивать во времени между миссией и коротким отдыхом. Последние десять лет не были простыми, но и сложными назвать их было нельзя. Он жил в относительной свободе, но чужая воля всегда ощущалась не ярмом, нет — ошейником, который никогда не снять. Да и снимать не хочется, потому что привык.        А потом он увидел Итачи. Другого, изменившегося. И незнакомое доселе чувство обиды зазвенело в груди. Тогда он смог быстро его погасить, не вспомнил даже, пока не узнал ближе Сакуру. Изначально простая жажда обладания, которую можно было легко списать на воздержание. После… Какаши не мог понять, что в ней такого, раз Итачи так смотрит и так переживает за простую женщину. Потом понял — она и есть сама жизнь. Она и чувства вообще. Живые, настоящие, искренние. И чем больше он её узнавал, тем больше начинал уважать. Можно было и дальше прикрываться вожделением, но за зовом плоти всё чаще звучали новые ноты.       Хотелось сбросить ошейник, который всё сильнее ощущался ярмом.       Читая послания Итачи, Какаши думал — лучше бы настоял и сам примкнул к Акацуки. Либо убили бы на месте, либо смог бы принести пользу и никого не предавать. Не подставлять. Из них двоих именно он был нукенином — самым настоящим предателем.       Отёко перекатывалось в руке, на дне плескалось саке. Какаши тщетно пытался напиться, но мысли в голове отказывались пускать внутрь алкогольный дурман. Весна пришла в этом году рано, солнце светило, заставляя почки набухать быстрее. А вчера оно так ярко вспыхнуло в розовых волосах… Язык тогда так и прилип к нёбу. Чувства прорвались наружу, и Сакура заметила. Не сделала вид, что не видит, а именно заметила. Смутилась, отвела глаза и попросила завершить тренировку.       Сегодня Какаши в поместье Учих не пришёл. Плевать, что скажет Годайме, он больше порог не переступит. На шаг не приблизится к Сакуре. Не раз за всю жизнь приходилось играть на женских чувствах, но ни одна из них не мучилась столь искренне раскаянием. И не боролась с собой столь явно. Какаши было мерзко от самого себя, ведь вся вина этого мира не могла затмить его тягу. Он мог погрузить Сакуру в пучину блаженства, одновременно низвергнув в пропасть, из которой уже не будет выхода. Мог, но не станет этого делать, и толкать её к себе тоже не станет. Пусть лучше казнят.       Наутро он уже стоял перед воротами с гербом-веером и ждал, когда их откроют.       Деревья расцвели, засыпая землю лепестками. Во время ханами тренировки решено было отменить: у Сакуры оказалось слишком много обязанностей, связанных с подготовкой к любованию цветением в клане, чтобы она могла уделять лишнее время на ерунду — по мнению старейшин. Какаши казалось, он наконец вздохнёт полной грудью, вместо этого пришло понимание: окончательно пропал.       День, другой, третий… Он писал рапорты Годайме об отставке и тут же сжигал, чувствуя себя жалким безумцем, пытающимся противостоять судьбе. Сакура ещё цвела, когда он вновь вошёл в поместье. И увидел радость, вспыхнувшую в изумрудных глазах. Сердце остановилось. Время вокруг замерло, только медленно кружились в воздухе розовые лепестки.       — Сакура-сан. — Какаши поклонился с трудом — мышцы одеревенели.       Она не ответила. Молчала, опустив глаза. Ветер слабо шевелил полы кимоно, лёгкий аромат тела заставлял трепетать ноздри.       — Простите, — глухо сказал Какаши, отводя взгляд. — Но сегодня тренировки не будет.       — Почему? — вырвалось у Сакуры. И в этом «почему» зазвучало так много всего, что дышать стало больно.       — Вы понимаете почему, — ответил он, старательно избегая смотреть в глаза. — Я приду через день, Сакура-сан. Может, — в голосе прозвучала печальная улыбка, — тогда солнце не будет так ослеплять.       Это было слишком. Оказавшись на улице, Какаши прыгнул на крышу, помчался вперёд, не разбирая дороги, пока не остановился в глухом лесу. Его трясло от желания схватить её и унести отсюда навсегда. Или хотя бы коснуться рукава кончиками пальцев. Упасть на колени и молить о милости. Или напороться прямо сейчас на вакидзаси, прекратить всё одним взмахом…       Воздух трещал и искрился от озона. Мертвенно-синие чидори срывались с пальцев, рассекая деревья. Какаши искал выход накопившемуся отчаянию. Его не было. Обессиленный, он рухнул на колени низко склонил голову и… сдался.                     Сегодня исполнилось ровно восемь месяцев, как Итачи ушёл. Осень сменилась зимой, за ней пришла весна, вскоре наступит лето, но кроме единственной записки, от него больше не пришло ни строчки. Сакура перестала ждать. Смирилась, что в жизни шиноби слишком много тайн, куда нет доступа даже самым близким. Даже обида ушла, осталось разочарование. Любовь Итачи давно не грела. А в сердце Сакуры царило смятение, растущее с каждым днём сильнее.       Сегодняшняя короткая встреча окончательно выбила почву из-под ног. Сакура не находила себе места, понимая, что всё зашло слишком далеко. Только внезапно вспыхнувшие чувства — не оправдание. И никогда оправданием не станет. Весь день прошёл в тумане из путанных мыслей, её охватило нервное возбуждение, ледяные пальцы постоянно дрожали, крутило живот. Стены дома стали слишком тесными, крыша грозилась обрушиться на голову.       Выйдя во двор, Сакура подняла глаза в небо, умоляя, чтобы прямо сейчас, в эту секунду, прилетел ворон Итачи. Просто чтобы мимо пролетел, не к ней, но этого было бы достаточно, чтобы успокоить сердце.       Сад был тих и пуст, в пруду лягушки заводили первые трели. Поместье спало, опадающие лепестки сакуры в темноте казались призрачными искрами. Сакура протянула ладонь, ловя несколько, и резко напряглась. Кожа на затылке начала зудеть, инстинкты шиноби, отточенные непрерывными тренировками с Какаши, заставили незаметно ускорить ток чакры. Она почти была готова ударить и отправить противника через сад, впечатав в стену, когда услышала тихое:       — Сакура-сан.       Слабость, охватившая тело, заставила пошатнуться. Сакура шагнула под сень вишни и прижалась спиной к стволу. Перевела дух. Скрываться дальше не было смысла. Какаши появился прямо перед ней — спрыгнул с ветки. Остановился в шаге, сжигая жаром тела.       — Зачем вы пришли? — слабо спросила она. Вжалась пальцами в кору, могла бы — растворилась прямо в дереве.       Какаши молчал. Но смотрел так, что душа болела, а низ живота свело сладкой судорогой. Горячие пальцы обожгли щёку. Он гладил, едва касаясь, и глаза сами собой закрылись.       — Не знаю, — шепнул он, опаляя дыханием губы. — Ничего не знаю, Сакура-сан. Как встретил вас — потерял разум.       — Разве это позволительно для шиноби вашего уровня? — пробормотала Сакура, мечтая, чтобы коснулся, наконец, губ.       — Нет, Сакура, — протянул Какаши. — Ты ослабляешь Коноху одним своим существованием.       Ладонь легла на шею. Сакура сглотнула, покорно прошептала:       — Тогда убей меня прямо здесь. Всем станет легче.       — Ками, — судорожно выдохнул Какаши, поднимая ладонью её подбородок, почти касаясь губ. — За что ты так со мной?..       — Как? — с неожиданной злостью выдохнула она, распахивая глаза. — Как, Какаши?       Сердце билось в горле. Прямо в его ладонь. Дыхания не хватало, между плотно сведённых ног полыхал пожар. Какаши прижался щекой к её щеке, шумно зашептал на ухо:       — Хочу тебя, Сакура… Хочу быть глубоко в тебе… Слушать твои стоны… твои крики наслаждения…       У неё подкосились ноги, чистая похоть хлынула по венам. А он всё шептал, распаляя, касаясь лишь одной рукой, но сжигая начисто, без остатка.       — Хочу, чтобы ты умоляла остановиться… потому что тебе слишком хорошо…       — Прекрати, — взмолилась Сакура. Из глаз потекли слёзы. — Прекрати. Мы не можем… больше не можем… ты обещал…       — Обещал. — Раскрытыми губами он провёл по скуле, влажно облизнул шею. — Обещал себе, тебе, Итачи…       Его имя отрезвило. Сакура с силой оттолкнула его, смахнула слёзы, прошипела:       — Убирайся! Убирайся немедленно!       Какаши рвано выдохнул, с силой провёл ладонью по лицу, горько хмыкнул. Распрямил плечи и вскинул подбородок. Протянул маленький свиток.       — Это свиток перемещения. Он настроен на мой дом. Оставь клона и приходи. Я буду ждать каждый вечер. Наши тренировки закончены.       Сакура не протянула руку. Свиток упал в траву. Мгновение, и на месте Какаши осталось белое облачко, зелёный лист, кружась в воздухе, медленно опустился на землю.       

***

             Дождь казался вечным. Он заливал всё вокруг, Итачи давно забыл, как выглядит солнце. За месяцы, проведённые в Акацуки, он раскрыл практически всю цепь, осталось последнее — встреча с таинственным главарём. Нет, это был не Пейн, как бы ни считал Саске.       Они все здесь были сумасшедшими. И смертельно опасными. В самом деле мечтали уничтожить старый мир и построить новый, но какой ценой?! Для Итачи она была слишком велика. Несоразмерна счастливому будущему для новых поколений. И самым горьким оказалось то, что Саске верил искренне, и горел так же — чтобы дотла.       Итачи смотрел на брата и не мог узнать его. В долгих разговорах порой проскакивала тень знакомого мальчишки, но она была слишком тонкой, почти прозрачной. Той, что растворится, стоит выйти на яркое солнце. Осторожно Итачи тянул её на себя, но свет в Саске почти погас…       Миссия подходила к концу — Итачи чувствовал это. Годайме собирала шиноби, чтобы уничтожить Акацуки, и всё, что он мог выторговать — разобраться с Саске самостоятельно. Пока оставался хоть малейший шанс, Итачи верил, что сможет до него достучаться.       — Как думаешь, Итачи-онии-сан, что сейчас делает твоя жена?       Саске вообще слишком часто заводил разговор о Сакуре, с садистским наслаждением проворачивая нож в незаживающей ране, и даже не подозревая об этом. Порой казалось — это ревность брошенного ребёнка, которому предпочли другого, младше, лучше.       — Не знаю, — ровно ответил Итачи, мерно водя точилом по лезвию катаны.       — Когда всё закончится, я тоже женюсь, — вдруг сказал он. — А что? Думаешь, я не достоин продолжить наш род? Раз уж ты отказался от своей Сакуры-сан.       — Клан Учиха не маленький, там достаточно тех, кто сможет его возглавить без нас.       Этот разговор повторялся не в первый раз, и постоянно подпитывался тревогой. Саске о чём-то догадывался. Или так до конца и не поверил. А может, не отказался от мысли убить его.       — Ты хочешь вернуться за ней, — внезапно сказал Саске. Итачи с трудом заставил руку продолжить двигаться вдоль лезвия.       — Мы уже говорили об этом.       — Я слышу, как ты порой вздыхаешь по ночам. Так не вздыхают, когда нет тяжести на сердце.       — Кажется, мы решили, что у меня нет сердца, Саске-отото, — прохладно ответил Итачи. И в очередной раз возблагодарил ками, что хватило благоразумия не писать Сакуре.       Саске прищурился. Между ресниц вспыхнул багрово шаринган.       — Ты лжёшь, но я не могу понять, в чём именно.       — Когда поймёшь — приходи. — Итачи плавно вогнал катану в ножны. Посмотрел на него. — А пока оставь свои глупые догадки для Тоби-сана, он как раз любитель разгадывать подобное.       Саске фыркнул и встал. Посмотрел сверху вниз.       — Я бы отдал за тебя жизнь, Итачи-онии-сан, — сказал он тихо.       — Хорошо, что в этом нет необходимости, — в тон ему ответил Итачи.