Таволга

                    Сердце Какаши всё ещё громко стучало Сакуре в ухо. Их ноги были сплетены, его широкая ладонь накрывала её — узкую, и в неторопливом переборе пальцев чувствовалось что-то медитативное. Но Сакура уже вынырнула из пелены страсти, каждая утекающая секунда по капле наполняла сердце ужасом от осознания того, что только что произошло. Она лежала, прижимаясь к другому мужчине, оба обнажены, оба слишком мало знают друг друга… И Итачи… Глаза защипало, кислота подкатила к горлу, Сакура с трудом сглотнула её, напряглась, собираясь выпутаться из объятий, только Какаши не дал. Обнял крепче, поцеловал в макушку, проговорил:       — Не надо. Давай ещё полежим.       Она не хотела ещё лежать. Сейчас бы оказаться как можно дальше отсюда, исчезнуть! Но ладонь продолжала покоиться на груди, крест-накрест пересечённой старыми шрамами. Незнакомой груди. Внизу живота тянуло, слабая боль окончательно отрезвила, вышвырнув в реальность. Распахнув глаза, Сакура задышала часто-часто, захлёбываясь воздухом. Она принадлежала Итачи, но только что отдалась другому, по собственной воле. Обмануть саму себя не получится — ей понравилось. Захлестнувшая страсть сокрушила своей силой, заставила потерять голову.       — Дыши. Дыши, Сакура, — донеслось сквозь толщу воды. — Дыши, — повторил Какаши, мягко приподнимая её голову и заглядывая в испуганные глаза. — Самое страшное уже произошло.       — Вы… т-так просто об этом… — зубы Сакуры начали отбивать дробь, внутренности заледенели. Так легко, спокойно, словно о погоде рассуждает!       — Я позволю стыду сожрать меня завтра, — ответил Какаши, лаская взглядом лицо. Тон, с которым была произнесена фраза, заставил поверить: так и будет. Какаши будет давиться стыдом и раскаянием, схожим с её собственным, может, даже сильнее. Ведь, в отличие от неё, он знал Итачи гораздо дольше.       — Почему завтра? — шепнула она, глядя на его лицо, расположенное так близко, что тоненькие ниточки морщинок отчётливо виднелись в уголках глаз. И дыхание осело влагой на губах.       — Потому что сейчас между нами нет причин для сожалений. Есть только ты и я.       Его ресницы дрогнули, скрывая глаз, губы потянулись к губам, и Сакура закрыла глаза. Языком он скользнул внутрь, рот сам приоткрылся, ладонь легла на щёку. Какаши плавно перекатил её на спину, накрыл грудь ладонью. Смущение и стыд отступали под неторопливыми умелыми прикосновениями, голос совести и чувство вины тонули в тихих звуках поцелуев. Какаши потёрся коленом о промежность, облизнул шею. Дрожь промчалась по коже, в животе стало пусто и легко. Но тут же всё сжалось, когда одним длинным движением Какаши спустился к её животу и широко развёл ей ноги.       — Что?.. что-ты?.. — вырвалось у Сакуры. Она попыталась свести ноги, но он держал крепко, смотрел со знакомой уже ленивой улыбкой, и, когда Сакура потянула за волосы вверх, вдруг прижался губами прямо к точке, что так любил ласкать Итачи. Воздух выбило из лёгких, когда язык начал гладить, то шершавой стороной, то внутренней, нежной. Безостановочно. С влажными пошлыми звуками. Какаши впивался в её плоть губами, языком, прикрыв глаза и тихо мыча от удовольствия. Сакура совсем потерялась в ощущениях. Щёки полыхали, сердце колотилось, словно заполошное. Она спрятала лицо в ладонях, тяжело дыша, плавясь от стыда за позу, в которой лежит, за то, что именно с ней делает Какаши. Где делает. И в то же время трепетала от наслаждения, прежде неизведанного. В пояснице становилось легко, словно все кости разом стали полыми. Руки впились в траву по обе стороны от бёдер, но Какаши внезапно схватил одну и положил себе на голову. Поймал расфокусированный взгляд и, удержав его своим, облизнул её снизу вверх. Сакуру тряхнуло: слишком откровенно, низменно, жарко. Глаз Какаши вновь прикрылся, он начал посасывать её, разнося сладкий ток по телу. Сакура выгнула спину, часто дыша, томно застонала, когда он ввёл сразу два пальца, согнул и начал неторопливо двигать. Язык продолжал надавливать на чувствительную точку, она уже пульсировала, внутри стало слишком влажно — пальцы врывались в плоть с пошлым хлюпаньем.       Сакуру бросило за грань стремительно, она даже не поняла, что кульминация была так близко. Пальцы Какаши сжало, словно в тисках, когда она начала вскидывать бёдра, тонко постанывая. Задрожала сильнее, когда он нежно прикусил натянувшиеся под кожей сухожилия на внутренней стороне бёдер. Как только Сакура затихла, Какаши выпрямился, бережно смял низ живота, провёл ладонью вверх, между грудей, очертил шею. И вдруг приник в глубоком, жадном поцелуе, размазывая её собственный вкус по рту. Сакуру повело от похоти: то, что происходило сейчас, казалось совершенно за гранью.       — Не могу тобой насытиться, — жарко выдохнул Какаши, медленно входя и растягивая. В этот раз получилось проще, влага, сочащаяся из неё, размазывалась по бёдрам. Сакура неторопливо раскачивалась от его толчков, крепко держась за предплечья вытянутых рук. Её подхватило и несло на волнах наслаждения, поднимая выше и выше, внизу живота полыхало.       — Сакура, — он застонал, не сдерживаясь, вколачивая в землю, — отпусти себя…       Она не расслышала, что ещё он шептал: скрестила ноги за спиной, прижала к себе и потеряла связь с реальностью. Кажется, что-то кричала, царапала крепкие плечи, содрогалась в конвульсиях. Какаши сел, пропустил руки под её коленями, шире развёл ноги и начал размашисто насаживать на себя, звонко шлёпаясь бёдрами. Груди Сакуры колыхались в такт грубым толчкам, губы кривились, из них вырывались сиплые выдохи. Она слепо шарила по земле, пытаясь найти точку опоры, но пальцы просто скользили по траве, слишком слабые, чтобы за неё зацепиться. Какаши низко застонал, пронзил её в последний раз и резко вышел. Первая струя выстрелила прямо между грудей, член скользил между развороченных покрасневших губ, пока он кончал, выплёскиваясь на живот.       Сакура слабо дышала. Не шевелилась и даже не открывала глаза. Переведя дыхание, Какаши поднял её на руки, зашёл в воду и устроил на коленях. Поцеловал в лоб, пропустил волосы сквозь пальцы. Она уснула, доверчиво устроив голову на его плече. Какаши смотрел на неё и не мог понять, что творит, зачем. Будто чья-то чужая воля вела к ней, безостановочно тянула. Отведённое им время ещё не закончилось, а он уже чувствовал себя пустым. Словно оторвали жизненно важный орган, вырвали с мясом.       Уложив её, спящую, на кимоно, он расстелил два спальных мешка, перенёс туда, укрыл тонким одеялом и развёл костёр. После лёг рядом, прижался к обнажённому горячему телу и с силой втянул воздух, заполняя себя её ароматом. А наутро встречал её пробуждение полностью одетым и собранным внешне. И абсолютно разбитым внутри. Едва Сакура открыла глаза, Какаши улыбнулся глазом, тихо сказал:       — Доброе утро, Сакура-сан.       Она села, прижимая одеяло к груди, и вдруг вспыхнула, смутилась. Пальцы нервно заплясали поверх ткани, когда она ответила:       — Доброе утро, Какаши-сан.       Слов не было, в молчании отчётливо кричали общие сожаления и общее чувство вины. Собирались быстро, наспех поели и ушли, не оборачиваясь. Движения Сакуры были скованными, немного деревянными, и прежде Какаши мог бы позволить себе самодовольство, зная причину. Сейчас, вспоминая, как терзал её тело, как она извивалась под ним, крича от наслаждения, он понимал, что ни одна женщина не сможет стереть Сакуру из памяти. И лучше бы он никогда не знал её, чем поддался искушению. Надо было взять с собой Генму, Гая, всю команду. Держать себя в руках до последнего. Но не брать то, что ему не принадлежит и никогда не будет принадлежать.       Под лопатками остро жгло — даже если об этом никто и никогда не узнает, сам себя Какаши не простит. Подлость поступка была слишком велика. Ради чего он предал доверие Итачи? Ради женщины, серьёзно? Какаши украдкой посмотрел на Сакуру, молча шагавшую рядом. Раскаяние оказалось слишком горькой, ядовитой пилюлей. Оно душило, билось в горле. Било наотмашь. Погружённая в схожие мысли, Сакура была такой хрупкой и уязвимой, что хотелось обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но будет ли?.. Какаши отлично умел лгать, даже самому себе научился, а вот ей не мог. Оправдания звучали бы слишком жалко, но самым страшным было то, что он не жалел. Совершенно не жалел о произошедшем. Повторил бы снова, заткнув совесть, перерезал бы ей горло, если понадобится, но опять обладал бы ею.       Когда впереди показались стены Конохи, Какаши остановился. Они шли в стороне от оживлённой дороги, собираясь вернуться через тайный ход. Сакура послушно замерла, не осмеливаясь поднять глаза.       — Сакура-сан, — позвал Какаши. Испуганный взгляд прыгнул на него и отскочил за плечо. — Никто ничего не узнает.       — Но я, я-то знаю! — горько выдохнула она и прижала руки к груди, с силой стиснула ткань, словно пыталась удержать правду глубоко внутри. — Как я буду смотреть ему в глаза?..       Если Сакура не сможет успокоить муки совести, Итачи раскусит в два счёта, и оба отлично это понимали. Какаши вдруг обдало ледяной колючей волной: своей несдержанностью он не просто поставил на кон её честь. Возможно, он подписал ей смертный приговор.       — Это была минута слабости. — Какаши придал голосу твёрдости. Сакура печально усмехнулась и покачала головой. — Да, непозволительной слабости, место которой в памяти, и только. У нас будет достаточно времени до возвращения Итачи-сана, чтобы понять это и смириться.       Итачи-сана, не Итачи-доно. Какаши уже отрезал все пути, запретив себе даже мысленно обращаться к Итачи, как к близкому человеку. Сам себя он более не уважал. Смотрел на склонённую голову, и в груди дёргало: так хотелось взять её за руку. Прижать к себе.       — Сакура-сан, — вновь позвал тихо, с мольбой, которую слишком сложно сдержать, которую отчётливо слышно в дрогнувшем голосе. — Я никогда вас не забуду. А вы… забудьте как можно скорее.       — Если бы это было так просто. — Сакура прикусила губу, и в паху полыхнуло жаром: слишком ярко Какаши помнил, как совсем недавно целовал эти губы. Помнил её вкус.       — Простите, — прошептал покаянно, низко опуская голову. — Простите, это только моя вина.       — Вы не неволили меня. — Она прерывисто вздохнула. — Мы виноваты оба. А теперь, — выпрямила плечи и твёрдо посмотрела на него, — пойдёмте. Цунаде-сама ждёт.       Они приземлились на крыше резиденции Хокаге. Какаши кивнул выступившим из тени АНБУ и повёл Сакуру в кабинет. Говорить ничего не пришлось, да и нечего было Сакуре сказать. Миссия была провалена, но не по её вине. Какаши передал Цунаде свиток, опустился на одно колено рядом с Сакурой и даже не взглянул в её сторону.       — Проводи Сакуру-сан домой и убедись, что она вошла в поместье, — сказала Цунаде, скользя взглядом по написанному. Смягчившись, посмотрела на неё: — Ты справилась как надо, Сакура-сан. Не переживай, считай, что твоя миссия удалась. А сейчас подожди за дверью, мне надо сказать пару слов Какаши-сану.       Едва они остались одни, Цунаде потёрла переносицу и задумчиво постучала ногтём по столу. Протянула неторопливо:       — Как думаешь, насколько Итачи-сан искренен с нами?       — Насколько можно быть уверенным в искренности любого шиноби, преданного Конохе, — твёрдо ответил Какаши. — У него нет причин для предательства.       — Из-за Сакуры-сан?       Острый взгляд впился в невозмутимое лицо, Какаши перенёс вес с одной ноги на другую, сказал спокойно:       — И из-за неё тоже.       — Не думала, что он так быстро ею увлечётся. Что вообще сможет увлечься. — Цунаде говорила, словно забыв о присутствии Какаши. — Надо за ней приглядеть. Сакура-сан может оказаться очень полезной здесь, в Конохе. Если Итачи-сан всё-таки решит её забрать и предать деревню, вы сможете выполнить изначальную миссию.       — Цунаде-сама? — Какаши позволил себе приподнять бровь, хотя сердце застучало быстрее, холодное предчувствие неизбежного сдавило горло.       — Ты должен заставить её поступить правильно, если возникнет необходимость. — В ореховых глазах не было и тени мягкости, они смотрели жёстко и резали остро. — Если теперь она предана мужу больше, чем деревне, твоя задача — переубедить.       — Сакура-сан не станет предавать Коноху, — позволил себе не согласиться Какаши.       — Женское сердце, пойманное в тиски любви, непредсказуемо. — Цунаде вновь посмотрела на него. — Если у нас возникнет подозрение, что Итачи-сан более не лоялен деревне, склони сердце Сакуры-сан в нужную сторону.       — Вы хотите?.. — горло окончательно сжалось, воздух не мог проникнуть внутрь или покинуть лёгкие.       — Если понадобится, влюби Сакуру-сан в себя. Соблазни. Тебе не привыкать.       — Как вы поймёте… — он кашлянул, вновь начиная дышать, — что в этом есть необходимость?       — Узнаешь, когда придёт время. Пока же… — Цунаде снова постучала по столу, — дадим Сакуре-сан время прийти в себя после путешествия и приставим тебя к ней в качестве охраны. Учихи поворчат, конечно, но смирятся. Скажем, что она не из Учих, а значит, не может овладеть их техниками. Станешь её сенсеем, будешь присматривать и присматриваться. Если Итачи-сан начнёт выходить на связь только с ней…       — Он не написал ей ни слова. Не думаю, что что-то изменится.       — Вот и посмотрим. — Цунаде вздохнула. — Я тоже не хочу поступать так с Сакурой-сан. У неё доброе сердце, и она заслужила счастья. Но если придётся поставить на кон благополучие деревни или душевное спокойствие Сакуры-сан, я, не задумываясь, выберу первое. И ты тоже. Я права?       — Да, — глухо ответил Какаши, склоняя голову.       Провожая Сакуру в клановый квартал, Какаши всем сердцем молил ками, чтобы миссия Итачи завершилась как можно скорее. Чтобы не пришлось тлеть день за днём рядом с Сакурой, не имея возможности коснуться и в то же время получив приказ, развязывающий руки его страсти. Она остановилась у ворот, поклонилась.       — Спасибо за всё, Какаши-сан.       И вошла в поместье. Её тут же окружили слуги, испуганно загалдели, уводя в дом. Какаши поднял глаза к гербу Учиха над воротами и тяжело вздохнул.                     Сакура лежала в горячей офуро, дышала ароматом чайного дерева, но тело не желало расслабляться. Помнило тепло другой воды. Помнило всё безжалостно. Сакура не позволила служанкам помогать, со слабой улыбкой сказала, что сперва хочет побыть одна, и они выскользнули, даже не помогли раздеться. Одежда грудой лежала на полу. Выпрямившись во весь рост, Сакура торопливо водила по коже, стирая следы чужой несдержанности: яркие синяки от пальцев на бёдрах и ягодицах, след от укуса на плече. После, погрузившись в воду, пыталась успокоиться, но сердце стучало в горле. Что, если бы кто-то заметил? Чужой запах постепенно смылся с кожи, но груди помнили властные прикосновения, между ног сладко тянуло, похоть мешалась со стыдом.       Чистая, облачённая в тонкие одежды для сна, Сакура вошла в спальню и нечитаемым взглядом уставилась на два раскатанных футона. Живот поджался — показалось, что Итачи вот-вот войдёт в спальню и привычно вытянется на постели. Задыхаясь, Сакура распахнула сёдзи, вышла в сад, глубоко вздохнула. Подняла глаза в усыпанное звёздами небо. И испуганно шарахнулась в сторону от стремительной чёрной тени, спорхнувшей с ближайшей магнолии. Хлопнули крылья, на плечо опустился ворон, покосился умным глазом.       В ушах зашумело от загрохотавшей крови, пальцы дрожали, когда Сакура отвязывала прикреплённую к лапе записку. Ворон каркнул, царапнул кожу и взлетел, мазнув крылом по щеке. Сакура раскатала тонкую трубочку, иероглифы поплыли перед глазами. Пошатнувшись, Сакура шагнула обратно в спальню, удержалась за сёдзи, чтобы не рухнуть. Прикрыла их, отсекая от лишних глаз реакцию на послание. И рухнула на колени перед футоном. Рот распахнулся в беззвучном крике, тонкая нить слюны потянулась изо рта на пол. Боль сокрушила, Сакура прижала ладони к губам, пытаясь остановить рвущиеся наружу рыдания. Записка упала на футон, несколько слов, после которых пол разверзся под ногами, а стены поплыли.       Прости, что не писал, ждал, когда ты окажешься в безопасности. Я вернусь к тебе, Сакура. Я тебя люблю.                     Итачи глубоко вздохнул — впервые легко, без тисков, сжимавших сердце всё это время. Какаши сообщил, что Сакура в безопасности. Никто не сможет ей навредить, даже если узнают, что он ей написал. Короткое мгновение слабости, неоправданный риск и необходимость, без которой не жить — Итачи стремительно написал несколько слов и отправил ворона, зная, что он долетит до дома за несколько часов. Слабая улыбка тронула губы. Итачи бережно развернул тонкую бумагу с выведенным на ней «Учиха Сакура», задумчиво погладил каждый штрих и поднёс листок к огню. Долго смотрел, как он съеживается, превращаясь в пепел. Развеял его, лёг, запустив руку под подушку, и представил, как она читает его послание, ложась спать.       — Я вернусь к тебе, Сакура-циме, — прошептал про себя.       Вернётся, сколько бы времени на это ни понадобилось.       — Не слишком рано для сна? — заметил Саске, сдвигая сёдзи.       — Твои манеры притупились, — сухо сказал Итачи, поднимая на него глаза.       — Если бы ты был не один, я бы постучал. — Саске пересёк комнату, потянул носом воздух. — Ты что-то жёг?       — Ненужный хлам, — ответил Итачи, перекатываясь на спину. — Ты что-то хотел?       — Поговорить, Итачи-онии-сан. Мы редко разговариваем.       — Мне кажется — более чем достаточно.       — На следующей неделе прибудет Пейн-сан. Я рассказывал о нём. За ним будет окончательное решение: оставить тебя или убить.       — Считаешь, теперь я лишусь сна? — холодно усмехнулся Итачи.       — Нет, — вернул насмешку Саске. Неуловимо похожий на него, но слишком далеко ушедший во тьму. Знакомая боль шевельнулась было в груди, но Итачи решительно её погасил. Сел, подтянул колено к груди, положил на него руку. Пристально посмотрел в глаза.       — Почему ты ни разу не спросил, зачем я убил родителей? — спросил внезапно. Саске вздрогнул, глаза полыхнули багровым, но моментально погасли.       — Ты бы сказал мне правду?       — Это одна из причин, почему я больше не хотел оставаться в Конохе. Сложно оставаться преданным, когда тебя предали.       — Хокаге отдал несправедливый приказ, — тихо сказал Саске. — Но ты выполнил его и продолжал жить, как ни в чём не бывало.       — На осмысление может уйти немало времени. — Итачи опустил глаза на тихо потрескивающую свечу на полу. — Но теперь всё кристально ясно. Я больше никогда не буду служить чужим интересам. И, — он поднял взгляд, отрезал жёстко: — интересов Пейна-сана это тоже касается.       — Я тебя понял, — медленно протянул Саске. — Никто не заставит тебя делать что-то против воли.       Итачи кивнул, снова лёг.       — Иди спать, Саске-отото, — сказал глухо, прикрыв глаза ладонью. И не успел заметить по-настоящему детский восторг от давно забытого обращения в чужом взгляде.