Таволга

                    Свиток лежал в шкатулке с запиской Итачи. Не от того, что Сакура придала ему такое огромное значение — оставлять в саду нельзя, а потом, спрятав его, не было возможности незаметно избавиться. Шли дни, верный своему слову, Какаши больше не приходил. Можно было вздохнуть спокойно. Не выходило. Сакура вздрагивала от каждого ночного шороха, вспоминала каждое слово, и желание опаляло низ живота. Вязкая похоть охватывала изголодавшееся по мужской ласке тело, и Сакура впервые начала касаться себя сама, чтобы хоть как-то избавиться от снедавшего плоть жара. Но хуже всего было, что, получая избавление, она не могла понять, кого именно представляла в темноте супружеской спальни.       Рисунок в «Книге Бинго» смазался и поплыл от многочисленных слёз, что она на него пролила. Она помнила лишь тембр голоса, но и тот постепенно исчезал из памяти. Помнила резкими вспышками близость, но уже не могла разобрать, где правда, а где фантазия, в которой недостающие картинки заменяются выдуманными. Злилась на Какаши за то, что тот постепенно отнимает память о муже, выдавливая его по капле из сердца. Злилась на себя, уходила на полигон в неизменном сопровождении охраны, и там, тщательно контролируя чакру, вкладывала в удар достаточно силы, чтобы сломать хрупкое деревце. Чувствовала снисходительные улыбки за спиной, зловеще улыбалась и коротким ударом заставляла землю идти мелкими трещинами. Она могла при желании разнести весь полигон в щепки за считаные минуты — осознание этого дарило ни с чем не сравнимое удовлетворение.       Мыслями невольно вновь возвращалась к Какаши, вспоминала, как он общается с Учихами. С каждым из них: свысока, с тщательно скрываемой насмешкой. Только с Итачи он никогда не разговаривал так. Итачи-доно: равный — равному.       Сакура наизусть изучила характеристики мужа из «Книги Бинго», поражаясь, насколько на самом деле он силён и опасен. Совсем недавно ради интереса начала её листать и с удивлением увидела Какаши. Обомлела, не сразу поняла: книга содержит информацию обо всех опасных шиноби, но вносят в неё лишь тех, за кого назначена награда в определённой стране. За Итачи награду назначила Коноха, за Какаши — сразу пять стран, в которых, вероятно, когда-то у него были миссии.       Осознание того, что смогла так сильно заинтересовать такого шиноби, приятным сквозняком прошлось по груди. Сакура рассерженно потёрла её, отбросила книгу в сторону и тяжело вздохнула. Как ни пыталась, Какаши не получалось выбросить из головы. А всему виной свиток, до сих пор лежащий в шкатулке. Надо его вернуть, после этого можно будет вздохнуть спокойно.       Решение было принято с холодной головой, расчётливое и верное. Но, оказавшись на пороге его дома, Сакура внезапно оробела.       Дом стоял на отшибе деревни, в старом заброшенном квартале он был единственным жилым. И в нём единственном слабо горел свет. Выходит, Какаши её ждал? Или просто живёт здесь, это больше похоже на правду. Вскинув подбородок, Сакура поднялась по широким ступеням и постучала.       — Открыто, — послышалось из глубины дома.       Сердце сбилось с ритма. Зря она сюда пришла. Надо было передать свиток другим образом. Или попросту сжечь. Закопать в саду. Сделать что угодно, только не приходить.       Сбросив гета, Сакура шагнула на свет, лившийся из распахнутых настежь сёдзи.       Дом изнутри мало походил на обжитое жилище. Не захламлённый, но и не обставленный, словно сюда приходили с одной целью — поспать. Она сделала крохотный шаг, когда навстречу вышел Какаши. Хакама были небрежно повязаны на бёдрах, казалось, едва держатся на выпирающих косточках. Хаори распахнуто, обнажая покрытую каплями грудь. Сакура посмотрела на неё и уже не могла отвести взгляд. Сглотнула, решительно протянула свиток.       — Я пришла его вернуть. Мне нет необходимости видеться с вами, Какаши-сан.       — Вот как? — он по-птичьи склонил голову и счастливо улыбнулся. Так открыто, что губы задрожали в ответной улыбке. Сакура её сдержала. Кивнула.       — Да, Какаши-сан. Сделаем вид, что никакого предложения не было. Возмутительного предложения, которые не делаются благородными людьми чужим жёнам.       — Кто сказал, что я благородный, Сакура-сан? — Какаши неуловимо перетёк к ней, согрев жаром, исходящим от кожи. — Помните, что сказали в благородном клане Учих? Ниндзя без имени.       — Это не оправдывает вашу преступную страсть. — Сакура отступила на шаг, подумав, что может, успеет убежать, пока не стало слишком поздно. Прочитав её мысли, Какаши лениво улыбнулся.       — Только ли мою, Сакура-сан? — шепнул он, скользя откровенным взглядом по её фигуре, облачённой лишь в ночное кимоно с тонкой завязкой на боку — клон Сакуры прямо сейчас укладывался спать. Короткое движение, и он уже притянул к себе одной рукой, мазнул взглядом по лицу от подбородка к линии роста волос на лбу. Посмотрел на приоткрывшиеся губы.       — Только вашу, — слабым голосом проговорила Сакура, упираясь ладонями в горячую грудь.       — И всё-таки, Сакура-сан, — Какаши зарылся носом в волосы у виска, шумно втянул воздух носом, — вы здесь. Ночью. Одна.       От каждого слова её ошпаривало горячей волной, жар концентрировался между ног. Какаши вновь шумно вдохнул воздух, и взгляд опасно потемнел. Миг, рука стремительно скользнула в разрез кимоно под поясом и накрыла лобок. Так стремительно, что Сакура окаменела. Два пальца мазнули по повлажневшим складкам, вызвав сдавленный выдох. Член упёрся в живот, крепкий, пульсирующий так сильно, что чувствуется сквозь одежду.       — Скажите, Сакура-сан, — низко сказал Какаши, оставляя короткое клеймо-поцелуй на линии челюсти, — вы всё ещё хотите сказать, что не хотите меня?       Пальцы гладили, слегка надавливая, продавливаясь в податливую влажность на фалангу. Дразня чувствительную точку. Рот Сакуры приоткрылся, дыхание участилось, высушило губы.       — Что пришли просто так? — он протолкнул пальцы внутрь, заставляя томно ахнуть. — Не хотите почувствовать меня глубоко внутри, м?..       — Не-ет… — Но тело ответило обратное — Сакура подалась, насаживаясь до конца. Пальцы сжались на его плечах, она уткнулась в них, жалобно всхлипывая, когда Какаши медленно извлёк их почти до конца и с ускорением задвинул обратно. Снова и снова, и снова. Она дрожала, слюнявила его плечо, проигрывая и окончательно сдаваясь. Тугая пружина, давно сжатая, резко распрямилась, бросая в водоворот, заставляя жалобно стонать, захлёбываясь от наслаждения. Свободной рукой Какаши крепко держал за талию, удерживая, пока последняя сладкая волна не прошла по телу. Потом медленно достал пальцы и, не сводя глаз, облизнул, сладко причмокнув. Сакура часто дышала, глядя, как язык порхает по кончикам. Но вот Какаши отпустил её, развязал хакама, позволяя им упасть на пол, и надавил на плечо. Не понимая, Сакура встала на колени. Низ живота поджался от короткого приказного:       — Возьми его в рот.       Член вздымался из завитков серебристых волос, почти упираясь в нос. Сакура сглотнула, несмело коснулась, обхватив двумя пальцами, и робко облизнула выступившую на головке каплю. Реакция Какаши поразила: он дрогнул, запрокинул голову, приоткрыл рот и запутался пальцами в волосах на затылке. Сакура облизнула снова, растянула губы и вобрала внутрь всю головку. Протолкнула глубже, чувствуя, как печёт в уголках рта.       — Пососи, — умоляюще протянул Какаши, опуская взгляд. Она послушно исполнила, втягивая щёки под одобрительное: — Так… так, Сакура… ками… не останавливайся…       Кровь вскипела от его просьб, низ живота покалывало от сладких спазмов. Держась за его бедро, второй рукой Сакура скользила по члену, не выпуская из плена губ. Сейчас она наконец почувствовала всю свою силу над ним: силу хрупкой женщины над сильным мужчиной. С коротким, почти злым выдохом Какаши вдруг потянул за волосы на затылке, заставляя остановиться. Рывком поставил на ноги, развернул, низко скомандовал:       — Упрись в стену.       Поднял одну её ногу над полом, закинул себе на бедро и вошёл. Распёр до предела, так, что молния пронзила нутро. Сакура крепче впилась в край расписных фусума, начавших содрогаться от крепких сильных толчков. Узел на поясе не давал сползти кимоно на груди, но ниже она была полностью обнажена и раскрыта. Встречала его толчки громкими стонами, вскоре начала насаживаться сама, не замечая. Какаши держал, не давая ноге, стоящей на полу, соскользнуть, проникал так глубоко, что искры сыпались из глаз. Сакура чувствовала, как её вновь подхватывает вверх, отделяя душу от тела, когда он, чутко уловив перемену в стонах, вышел и толкнул к стене. Языком сразу проник глубоко в рот, ненасытно, жадно. Стремительно развязал пояс, стянул кимоно, сбросил с себя хаори и обнял обеими руками, водя влажным от её соков членом по животу. Внутри всё трепетало, требовало продолжения, и Сакура жалобно замычала, приподнимаясь на носочках, чтобы понял, что именно ей необходимо прямо сейчас.       — Скажи, Сакура… скажи, чего ты хочешь…       — Какаши, я… — говорить о своих желаниях вслух было невыносимо стыдно.       — Скажи.       Его член лёг на промежность, заскользил между складок, не проникая внутрь.       — Какаши, прошу… — взмолилась Сакура. Крайне чувствительная кожа отзывалась на каждое движение, заставляя жалобно скулить. — Хочу тебя… — сдалась она, — хочу внутри… глубоко внутри…       Он не дал договорить: подхватил на руки, отнёс в спальню и бережно опустил на футон. Взгляд Сакуры, лихорадочно блестящий, замутнённый страстью, блуждал по его телу, руки взметнулись вверх, впились в валик подушки.       — Раздвинь для меня ноги. — На этот раз Какаши не приказывал — просил. И выглядел совершенно безумным. Она покорно развела колени, даже не думая, как при этом выглядит, мечтая только об одном — снова чувствовать его в себе. Он не заставил долго ждать, со стоном облегчения вошёл, помогая себе, лёг сверху, сразу начиная коротко, часто-часто вбиваться. Сакура гортанно застонала, практически сразу растворяясь в наслаждении, и Какаши вскоре присоединился, орошая семенем живот и бёдра.       Стыдиться уже было поздно. Муки совести оказались бесполезны, оба это отлично понимали. Тяжело дышали, глядя в потолок. Постепенно приходили в себя. Какаши лёг на бок, обхватил её подбородок, оттянул нижнюю губу с ленивой неторопливостью. Едва-едва прикусил, прежде чем выпустить.       — Останешься до утра? — спросил с надеждой. Сакура слабо кивнула, разжала руки, всё ещё сжимавшие подушку, и потянулась к его волосам. Осторожно коснулась — жёсткие, плотные. И очень густые. Она ответила на поцелуй и вскоре снова стонала, лёжа на животе, с высоко задранными бёдрами и широко разведёнными ногами. Эта ночь целиком и полностью принадлежала Какаши, будто не было никакого мужа, будто он никогда не вернётся.       Встречи стали постоянными. Не частыми, чтобы не вызывать подозрений, но за месяц им удалось увидеться шесть раз. Головокружительных, невероятных, до подгибающихся коленей и полного бессилия наутро. Сакура не знала, что может быть так: предельно откровенно, балансируя на грани пошлости и страсти. Никаких запретов больше не существовало. Она отдавалась и отдавала, брала взамен. Позволяла делать ему всё, что заблагорассудится, давно перестав краснеть. Теряла рассудок, чувствуя, что уже падает в пропасть, из которой никогда не выберется. Днями играла роль Учихи-самы, по факту давно перестав считать себя таковой. Жила одним днём, точно зная: когда Итачи вернётся, он её убьёт. И это будет заслуженно. Смирилась с судьбой, предпочтя долгу страсть.       Сакура вожделела Какаши так же, как он её. Но, оставаясь одна, пыталась разобраться в своих чувствах и ничего не понимала. Она не знала о нём, но и узнавать не хотела. Всё, что их связывало — зов плоти, и только. Какаши много раз был глубоко внутри неё, но так и не смог коснуться сердца. Порой она замечала глубокое, забытое и знакомое в его взгляде, и сердце сжимало тоже знакомо — слишком этот взгляд напоминал Итачи.       — Нам надо это прекратить.       Правильные слова вырывались всегда, стоило переступить порог его дома. И вскоре она забывала о них, чтобы вспомнить, вернувшись в супружескую спальню на пустую постель. Её муж был слишком далеко, это так, но разве, выполняя свой долг перед деревней, заслужил такую жену? Порой казалось — все вокруг знают. Смотрят с осуждением, с жадным любопытством ждут возвращения Итачи. Но Сакура понимала: узнай хоть кто в клане, с ней расправились бы, не дожидаясь. Иногда хотелось, чтобы кто-то поймал, обвинил и уже вынес свой приговор. Иногда — чтобы это продолжалось вечно.       Она бледнела, превращаясь в тень самой себя, ела через силу, пальцы постоянно дрожали. Напряжение, страх, адреналин, постоянно гулявший в крови, подтачивали изнутри.       К началу лета в Коноху вернулась Ино и первым делом отправилась навестить Сакуру. Прошло больше года с их последней встречи. Тогда обе были незамужними и свободными. Сейчас, развалившись на низкой деревянной скамейке, покрытой дзабутонами, она плавно поглаживала выпиравший живот и внимательно смотрела на похудевшую Сакуру со впалыми щеками.       — Никогда бы не подумала, что Сакура-дано будет так переживать из-за своего мужа.       Пиала в руке дрогнула, Сакура едва не пролила чай на дорогой шёлк сиреневого кимоно, расшитого белыми узорами. Слабо улыбнулась. Ино, не думая, попала прямо в точку.       — Мы не виделись уже десять месяцев, а я даже не знаю, как он. Жив ли.       — Жив. Конечно жив, если бы с ним что-то случилось, все давно знали бы. — Ино вздохнула. — Когда они уходят на миссию, нам остаётся только одно — сидеть дома и ждать.       — Как может жена ждать мужа-нукенина? — горько спросила Сакура.       — Только если на самом деле он никого не предавал, — мягко улыбнулась Ино. — Да, Шикамару-сан мне всё рассказал, когда увидел, как сильно я за тебя переживаю.       — Всё? — Губы Сакуры омертвели. Выходит, даже Ино знала то, что неизвестно ей? Обида холодом разлилась в груди.       — То, что это миссия. И то, что он никого не предавал. Не смотри на меня так, никто и никогда не стал бы посвящать меня в детали!       — Шикамару-сан любит тебя? — осторожно спросила Сакура. Ино заметно погрустнела. Машинально погладила живот, пожала плечами.       — Сложно сказать. Иногда кажется, что да. А иногда он так замыкается в себе, что ему не до меня вовсе. Недавно отбыл на какую-то важную миссию вместе с Чоджи-саном и Асума-сенсеем, даже не попрощался толком.       — Итачи-сан тоже ушёл молча, — горько улыбнулась Сакура. Подумала: хотела бы сидеть так же, с его ребёнком под сердцем. Точнее, она бы уже родила его, и никакого Какаши в жизни никогда бы не случилось.       — Он вернётся. Они все обязательно вернутся, вот увидишь. И ты снова будешь улыбаться.       Сакуру пробрал такой сильный мороз, что она невольно поёжилась. Ино не заметила, напряжённо всматриваясь в живот. Но вот лицо озарилось улыбкой, она протянула ладонь, взяла было Сакуру за руку и вдруг одёрнула.       — Ты вся ледяная!       — Правда? — Сакура с силой растёрла руки. — Вот, теперь тёплая.       — Поздно. Этот хитрец, раз показавшись, до вечера будет прятаться. Совсем как его отец.       И снова стало горько. В глазах защипало, захотелось лечь, прижать к груди колени и не вставать, пока не вернётся Итачи. С Ино она чувствовала себя его женой. С Какаши — нет. Они не виделись десять дней, это иссушало и изматывало — гадать, когда он в следующий раз даст знать, что можно безопасно встретиться.       — Тебя здесь не обижают? — забеспокоилась Ино. Потянулась к Сакуре, коснулась щеки, заглядывая в глаза. — Всё в порядке?       Паника подскочила к горлу. Подумалось вдруг, что Ино, как представительница клана Яманака, прекрасно владеет техникой проникновения в разум и при желании может увидеть всё, что лежит у неё на сердце.       — В порядке. Всё в порядке, Ино-доно, правда. Просто… Здесь порой слишком одиноко.       — Понимаю. Я, правда, на одиночество жаловаться не могу, Ёшино-сама опекает так, словно я ношу не сына, а золотое драконье яйцо. Еле позволила навестить тебя. Кстати, — голубые глаза заискрились хитрым блеском, — Шикамару-сан рассказывал, что ты добиралась домой с одним очень известным ниндзя… Хатаке Какаши. Это правда?       Самообладание покинуло Сакуру. Она часто-часто заморгала, стараясь прогнать слёзы, но те всё равно покатились, напугав Ино. Несколько раз судорожно вздохнула, загоняя истерику как можно глубже, быстро вытерла щёки. Всё это время Ино молчала, боясь заговорить.       — Всё было так ужасно? — шепнула она, когда Сакура выпила воды и промокнула нос. Судорожно придумывая оправдания, она некоторое время молчала, потом кивнула:       — Страшно. Особенно во время шторма. Я думала, что умру.       — Не люблю воду, — передёрнула плечами Ино. Подалась вперёд. — А какой он, Хатаке-сан? Самый таинственный шиноби Конохи. Говорят, сейчас вернулся, но я до сих пор не видела. Шикамару-сан очень уважительно о нём отзывается, говорит, он лучший в своём поколении, настоящий гений. А знаешь, кто ещё лучший в следующем сильном поколении шиноби? Итачи-сан! Как тебе повезло, Сакура-доно, быть замужем за одним и лично знать другого!       Сакура беззвучно вздохнула, едва сдержала ироничную улыбку. Повезло. Слишком сильно повезло. Можно сказать — смертельно.       — Не то, что я, — продолжала Ино, — почти год просидела в поместье, когда Ёшино-сама узнала, что я беременна, вообще запретила выходить. Шикамару-сан даже приводил несколько ирьенинов, чтобы они подтвердили, что опасности для ребёнка нет, и мы можем проводить ночи вместе. Ой.       Ино прикрыла рот рукавом, покраснела и хихикнула. Заметно расслабилась, видя, что Сакура не шокирована подобной откровенностью. Напротив, она наклонилась ближе и тихо сказала:       — Видишь, а говоришь, что не знаешь, любит ли тебя Шикамару-сан.       — Любить и желать — не одно и то же, — опустила глаза Ино, но румянец на щеках вспыхнул гораздо ярче.       За разговором Сакура постепенно расслабилась, даже забылась, представив, что она на самом деле примерная жена, ждущая мужа и только. Но, оставшись одна, тяжело вздохнула.       Любить и желать — не одно и то же. Ино была права. Какаши желал её, а Итачи — любил, и Сакуре вдруг подумалось: лучше бы всё было наоборот. Ей было бы проще предать, зная, что не ранит ничьих чувств, лишь самолюбие. Но любит ли Итачи её до сих пор? Если нет, это было бы спасением для совести. Мерзким таким, подлым, но спасением.       Стиснув голову, Сакура глухо замычала. Она не такая. Никогда не была такой. Почему же стала? Что пошло не так?!       Глухой хлопок под ногами заставил подскочить. Прямо перед ней возник мопс, меланхолично положил на пол свиток и исчез. Даже в его взгляде ей чудилось осуждение. Скрипнув зубами, Сакура с ожесточением схватила свиток, создала клона и переместилась. Стремительно влетела в дом, хлопнув фусума, сбросила гета так, что один отлетел в угол.       Какаши был в саду. Заросшем, но до сих пор красивом в своей небрежности. Стоял спиной, но обернулся на её шаги. Улыбнулся было, но улыбка погасла, стоило увидеть её лицо. Не останавливаясь, Сакура подлетела, с силой толкнула его в плечи, крикнула:       — Ненавижу тебя! — толкнула снова, заставляя попятиться. — Ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!       Она остановилась, тяжело дыша, поняв, что он не реагирует. Смахнула злые слёзы, открыла рот, чтобы продолжить, но Какаши резко шагнул и поцеловал. Сакура затрепыхалась в его руках, но он с силой прижал к себе, заговорил сбивчиво:       — Знаю, Сакура, знаю. Я тоже себя ненавижу. За то, что делаю с тобой, с нами… За то, что держу тебя, хотя давно должен отпустить…       — Отпусти, — сдавленно всхлипнула Сакура. — Отпусти меня, Какаши.       Но он лишь прижал крепче, зажмурился, понимая, что это конец. Сакура вымотана до предела, и что бы он ни делал, дальше будет лишь хуже.       — Только сегодня, — шепнул он, держа её лицо в ладонях. — Клянусь, это будет в последний раз.       Он впервые был с ней сдержанным и нежным. До головокружения и напрочь сбитого дыхания. Целовал, зная, что больше не будет ничего и никогда. И заставлял себя молчать, чтобы чувства, которые заставили потерять голову и наконец оформились в слова, никогда не вырывались наружу...       Сакура лежала рядом, не спеша уходить, уже за это Какаши был ей благодарен. А когда повернулась и нежно провела кончиками пальцев по лицу — ему словно под дых дали — воздух выбило из лёгких. Она молчала, а он молил, чтобы произнесла то, о чём мечталось, и тогда заберёт её отсюда и больше никогда не вспомнит ни о Воле Огня, ни о Конохе. Достаточно им отдал, чтобы заслужить своё собственное счастье.       Сакура ничего не сказала. Проглотив горький комок, Какаши улыбнулся и потянулся к ней, решив осушить эту ночь до дна, до самой последней капли.