Таволга

                    Купальня была заполнена густым ароматным паром. Плеснув на камни воды с пихтовым маслом, Итачи откинулся на деревянный бортик, прикрывая глаза. Усталость подтачивала изнутри, никогда бы не подумал, что от фантомной боли в месте, где когда-то было сердце, так тяжело дышать. Решение отправиться в весенний дом было спонтанным, необдуманным и окончательно его уничтожившим. Сперва он пил. Пил много, долго, но чакра и постоянные тренировки с контролем над своим телом не давали захмелеть. Когда саке наконец начало туманить разум, он присмотрелся к девушкам, сидевшим вокруг. Все как одна — красавицы. Доступные, томно улыбающиеся. Они жадно смотрели на него, подливая саке, поднося закуски к губам. Остатками ускользающего сознания Итачи понимал, что должен уйти. Но разве он пришёл сюда только чтобы напиться? Это можно было сделать и в поместье.       Когда чужие горячие губы умело обхватили член, Итачи закрыл глаза и протяжно выдохнул. Один яд держит под контролем другой . Упругая мягкая грудь качнулась перед лицом, Итачи прихватил тёмный сосок, лениво поглаживая спину, приподнимая бёдра навстречу рту. Тело откликалось, но голова оставалась слишком ясной. От происходящего мутило.       — Давайте сами, — хрипло бросил Итачи, сквозь приоткрытые глаза наблюдая, как первая девушка седлает его, сладко выдыхает, полностью вбирая. Когда начала двигаться, его руки сами легли на ягодицы, насаживая сильнее. Долгожданное забытье пришло ненадолго, алкоголь сыграл плохую шутку: он пытался завершить начатое как можно скорее, но не получалось. Две девушки буквально из кожи вон лезли, пытаясь удовлетворить, многочисленные алые подушки разлетелись по комнате, стоны уже не были такими чувственными и искренними. Пот лился по спине, блестел на лбу, пока Итачи рвано врывался в стоящее на коленях тело, с отчаянием понимая, что не может. Попросту не может кончить. Злобно выдохнул, рухнул на подушки, обречённо уставился в потолок и накрыл лицо ладонью.       — Мы поможем, сюдзин, просто расслабьтесь, — пропела девушка со сладкой улыбкой на ярко раскрасневшихся губах. Они ласкали его поочерёдно, и тело нехотя стало откликаться, удовольствие пекло внизу живота, постепенно разгораясь. Сакура всплыла под плотно сомкнутыми веками, мягко улыбнулась, потянулась к его губам. Пальцы стиснули виски, Итачи часто задышал, впился в чужие волосы, проталкивая член к горлу, и выгнулся дугой.       Никогда бы не подумал, что физическая близость может быть такой… бессмысленной и горькой. Он шёл домой, ощущая себя напрочь раздавленным. Сегодня ночью опустился на самое дно, рядом с Сакурой. Завернув к кварталу, он тяжело опёрся о чей-то забор, согнулся пополам: саке хлестало из желудка, пока не осталось горькой желчи. Голова загудела. Почему он таким стал? Как таким стал? Что он ей сделал плохого, раз так поступила?!       Итачи ненавидел жалеть себя. Не так даже — он не умел себя жалеть. Это бессмысленно: ты либо двигаешься вперёд, несмотря ни на что, либо смиряешься с предложенными обстоятельствами, стискиваешь зубы и просто живёшь. Он застрял где-то посередине, не имея ни малейшего понятия, куда двигаться дальше. А главное — как.       Когда увидел Сакуру в лунном свете, в пелене розовых лепестков, в груди всё сжалось, и на этот раз боль была не фантомной: он буквально не мог дышать. Ноги сами несли навстречу, сказать что-то, сделать, да просто посмотреть вблизи. А после её слов о продажных женщинах внутри что-то щёлкнуло и с хрустом сломалось. Захотелось уничтожить её, причинить боль так же, как причинила она. Он бы с радостью сломал ей руку, если бы от этого полегчало.       И вот теперь лежал в тишине, в горячей офуро, а казалось, что кожу до сих пор печёт от чужих прикосновений. Содрать бы, главное, чтобы стало легче. Голова гудела, со злобной мстительностью Итачи подумал, что мог бы позвать Сакуру и приказать убрать боль. Почти открыл рот, но с силой стиснул зубы и тихо, протяжно замычал. Нужно учиться жить без неё. Или привыкать к реальности, в которой она ему изменила.       Всё это время Итачи гнал от себя эти мысли. Каждый день отодвигал дальше и дальше, заставляя смотреть со стороны, но это не могло длиться вечно. Их недавняя ночь, полная горечи и нерастраченной нежности, наконец прорвала плотину его самоконтроля.       Слова Сакуры о лживых признаниях, которые ничего не стоили, ударили наотмашь. Это было странно, смешно даже, но он чувствовал себя виноватым перед ней, хотя не должен. По сути, хоть завтра мог выбрать и привести в дом другую жену. Или взять несколько наложниц. Правда была лишь в том, что он не хотел других, сегодня понял с отчётливой ясностью. А Сакура не хотела его, раз предпочла другого…       В конце мая состоится большой праздник в клане, который они впервые должны будут возглавить как муж и жена. Оставалось семь дней, и Сакура не находила себе места, пытаясь найти силы, чтобы выдержать полный лицемерия день. Итачи вновь был холоден, вовсе её не замечал. Неужели будет непринуждённо играть роль влюблённого супруга, или же теперь в этом нет смысла?       — Сакура-сама, я принесла послание от старейшин клана.       Невысокая худенькая служанка склонилась в поклоне, протягивая тканевый конверт. Сакура похолодела: зачем она им понадобилась? В отсутствие Итачи они общались исключительно из необходимости. Значит ли это, что муж принял какое-то решение о её судьбе? Может, хочет сослать в какое-нибудь дальнее поместье, подальше от глаз? К чему тогда переживать о празднике.       Небо затянуло низкими тёмными тучами, в воздухе отчётливо пахло дождём. Дойдя до павильона, Сакура едва не споткнулась, увидев Итачи. Заложив руки за спину, он бесстрастно наблюдал за её приближением, сухо сказал:       — Сакура-сан.       — Что случилось? — она не смогла сдержаться, хоть и понимала, что её судьба может решиться прямо сейчас. Но пусть скажет здесь, чтобы удалось сохранить лицо перед посторонними.       — Не знаю, — удивил Итачи. — Меня поставили в известность так же, как и вас.       Он вошёл первым, Сакура — сразу за ним, совершенно растерянная.       Старейшины ждали в большой, открытой всем ветрам комнате. Сёдзи были распахнуты, прорвавшийся сквозь прореху облаков солнечный луч отразился от палисандровых полов, слабо пахло пчелиным воском и сильно — чужим осуждением. Поджав губы, шестеро мужчин наблюдали, как Итачи и Сакура садятся. На маленькие столики моментально поставили чай. Сакура налила Итачи, после — себе, оба подняли пиалы и сделали по глотку. И лишь когда с церемониями было покончено, один из старейшин заговорил:       — Итачи-сама, пожалуй, один из лучших глав клана Учиха, что были у нас за последние сто лет.       — Благодарю, Комура-сама, — поклонился Итачи. Сакура выдохнула: кажется, никто не собирается её отсылать. Но к чему было вызывать обоих? Она украдкой посмотрела на точёный профиль мужа, и сердце привычно забилось с перебоями. Скучала по нему, близкому и невыразимо далёкому. Так скучала, что в груди постоянно ныло.       — Однако в заслуги перед кланом входит не только хорошее управление и забота о своих людях. Разве не долг главы произвести на свет наследника? Сакура-сама, вы слишком плохо выполняете свои обязанности жены.       — Приношу извинения, Комура-сан, — поклонилась Сакура. Успела заметить, как у Итачи дрогнули пальцы, лежавшие на колене. — Я буду лучше стараться.       — Лучше стараться надо Итачи-саме, — саркастично заметил второй старейшина. — И не пренебрегать долгом. Даже если, — он проницательно посмотрел на Сакуру, — жена не вызывает прежней привязанности.       — Моя привязанность к Сакуре-сан осталась неизменной. — Холодный тон совершенно не соответствовал словам.       — В таком случае как можно скорее восстановите мир в семье и вернитесь к исполнению супружеских обязанностей.       Аура раздражения волнами расходилась от Итачи, у Сакуры от неё волоски на руках вставали дыбом. Неужели больше никто не чувствовал? У самой щёки полыхали от смущения и ярости: почему эти старики лезут в их постель?! Понимала, что иначе никак, а успокоиться не могла, сердце давно отбивало непрерывную дробь, вместо того, чтобы стучать спокойно.       — Это единственный вопрос, который вы хотели с нами обсудить?       От короткого «с нами» на миг стало тепло. Сакура вновь осмелилась посмотреть на мужа, но он даже не взглянул в её сторону.       — Мы уверены, что вы станете настоящим украшением праздника, Сакура-сама. От нежного внимания мужа жена всегда хорошеет.       Краснота расползлась от скул к шее. Сакура прикусила щёку — от унижения хотелось провалиться под землю.       — Хотите сказать, сейчас она не так хороша? — ленивая угроза в голосе Итачи мало подействовала. Комура-сан тонко улыбнулся:       — Об этом вам лучше знать, Итачи-сама. Верю, что вы услышали просьбу, которую мы излагаем от лица всего клана.       — На этом всё?       Итачи не стал дожидаться ответа, поднялся, и Сакура тут же встала следом. Под окружавшее молчание они поклонились и вышли, но лопатки так и пекло от насмешливых взглядов. Как они посмели говорить так о ней? Говорить так с Итачи? Она смотрела на до хруста расправленную спину впереди и пыталась представить, скольких усилий ему стоило сдержаться.       Небо потемнело, поднялся ветер. Итачи остановился, и Сакура с надеждой замерла, ожидая, что он заговорит. Первые капли дождя упали на пыльную землю, небеса разверзлись, размыв ближайшие постройки и раскрасив сад в серый.       — Итачи-сан, — робко начала Сакура, подойдя ближе, почти коснувшись рукавом его локтя.       — Молчи, — оборвал он, сцепив руки за спиной. Подумалось вдруг: будь у него в руках меч, и столбы, подпиравшие крышу, уже обрушились бы им на голову. Слёзы вскипели на глазах так стремительно, что Сакура не успела их унять. Беззвучно выдохнула, проглотила горький комок и снова заговорила:       — Что мне сделать, чтобы вы меня простили?       Вопрос потонул в шуме дождя. Если бы она не смотрела на Итачи так пристально, не заметила бы, как дёрнулся уголок его рта. Решила бы, что не услышал.       — Вам нужно моё прощение? — после долгого молчания спросил он. — Зачем?       Сакуре показалось, что сердце вот-вот взорвётся — так сильно и быстро оно стучало. Не думая, она шагнула ближе, обняла со спины и, уткнувшись лбом между лопаток, проговорила:       — Потому что я вас люблю.       Его сердце билось также быстро, может, даже быстрее: оглушительный стук грохотал прямо в ухо.       — Я вас люблю, — повторила Сакура, обнимая сильнее. Пусть видят, пусть смотрят, сейчас ей было совершенно наплевать на непозволительное поведение. Ладони Итачи накрыли её, лежавшие на груди, дрогнули пальцы, и жар опалил кожу. С силой отведя её руки в стороны, Итачи ответил:       — Я вам не верю.       Шагнул с энгавы и исчез за пеленой дождя. Сакура прижала ладони к горлу: сердце билось там, готовое выскочить под ноги. Показалось, что прямо сейчас он вытащил её душу и выжал досуха. Так себя чувствуешь, когда окончательно разбивается сердце?..       Оставшиеся до праздника дни он вообще не показывался ей на глаза. Сколько бы Сакура ни ловила знакомую фигуру среди других темноволосых Учих, Итачи среди них не было. Подготовка к празднику занимала всё свободное время, но всякий раз, стоило кому-то произнести имя мужа, сердце замирало. Ночами Сакура лежала в одинокой постели и представляла, что он сейчас делает. Истерзанный ревностью разум предлагал лишь один вариант: Итачи с другой женщиной. Разлюбил и никогда больше её не полюбит. Если бы она только могла, вернулась бы во время, где они были счастливы, и сполна пила каждый миг, проведённый рядом. Ценила каждое слово, каждый взгляд, а не принимала как должное.       Чёрное шёлковое кимоно, расшитое красными драконами, выглядело зловеще. Сакура погладила вышитый мон Учиха на спине и тяжело вздохнула: главное — пережить этот день. Когда служанка завязала бант на оби, Сакура посмотрела в зеркало и невольно вздрогнула — не она. Кто-то другой смотрел из отражения. Волосы убраны в сложную причёску, кровавые рубиновые капли и чёрные опалы кандзаши тихо, мрачно звенят, колыхаясь от каждого движения. Даже белые камелии в волосах не смягчали образ, наоборот, подчёркивали бледность лица и яркий нарисованный румянец щёк. Сакура выглядела Учихой с головы до пят, но внутри билась в тисках растерянная, испуганная девочка. К чему ей сила, знания и техники, если здесь, в сердце клана, она окружена таким количеством чужаков? И главный из них по злой иронии судьбы — Итачи.       Когда она увидела его — забыла, как дышать. Знала, что должна вести себя достойно и сдержанно, но не могла отвести от него взгляд. Его кимоно было без вышивки: лаконичный чёрный, тонкая полоса белого у ворота и герб Учиха, словно багровый глаз. Итачи одарил её стылым взглядом, но вот губы сложились в улыбку, учтивые слова непринужденно слетели с языка:       — Вы подобны вечерней заре, Сакура-сан.       — После которой неизменно приходит тьма? — не выдержала она.       — Если бы не было тьмы, мы не могли бы наслаждаться закатом. — Итачи протянул ей руку, вводя в просторный павильон. — У вас ледяные пальцы, — заметил тихо. — Вы замёрзли?       — И очень давно, — еле слышно ответила она, удерживая улыбку на лице и кивая на поклоны.       — Прикажите зажигать котацу в своих покоях, ночи и правда сырые и холодные.       — Без вас они ещё и бесконечные.       Они дошли до длинного стола на возвышении, и разговор на время прервался: пока оба устраивались на дзабутонах и расправляли складки рукавов.       — Вы слишком близко к сердцу приняли слова старейшин, Сакура-сан, — почти не шевеля губами, произнёс Итачи, кивая, чтобы начали праздник. Вперёд вышли танцовщицы, музыканты опустили руки на струны сямисэнов.       — Просто мне слишком вас не хватает.       Сакура была благодарна краске, что скрывала бледность лица. Горечь стиснула горло, внутри всё застыло. Здесь все смотрели на них, ловя малейшие перемены, но, когда Итачи непринуждённо начал подкладывать еду ей на тарелку, в глазах собрались слёзы.       — Я прошу прощения у сюдзина, — прошептала Сакура, низко опуская голову, — мне надо на время удалиться.       Итачи кивнул, проводил взглядом, пока она не скрылась в саду. После выговора, дерзкого, словно он — мальчишка, захотелось разнести весь павильон в щепки. Останавливало лишь одно: старейшины были правы. Не Сакура, так другая, но наследник ему необходим. Все эти ночи он лежал без сна, медленно дышал, стараясь найти покой. Хоть каплю покоя посреди бушующего разума.       Я вас люблю.       Ему так сильно хотелось ей верить! Не выходило. Когда любят — не предают. Но разве теперь он сам не лучше?       — Ками, что мне делать? — шептал Итачи в темноту, не ожидая ответа. Понимая, что дальше так продолжаться не может. Оборвать всё? Отправить Сакуру обратно в поместье Сенджу? Сослать, сказав, что она бесплодна?       Отдать её ему.       При одной только мысли кровь закипала и плавила кожу. Они не заслужили счастья, они оба должны страдать так, как страдает он. Мучиться день за днём, не находя выхода своим чувствам и желаниям. Умирать каждый раз, когда получится пересечься взглядом — потому что всё это происходило с ним. Ему хотелось задушить Сакуру и одновременно сжать в объятиях и никогда не отпускать. Хотелось спалить Коноху, разрушить всё до основания и уйти прочь, свободным ото всех обязательств…       Праздник был в самом разгаре, а она до сих пор не вернулась. Если таким образом решила выказать своё неуважение всему клану, включая его главу, у неё отлично это получилось. А если… Мысль обожгла ядом. Если она сбежала? Ушла к нему? Итачи бросило в жар. Обведя гостей внимательным взглядом, поняв, что все веселятся, хоть и не смогли не заметить отсутствие Сакуры, он шепнул стоявшему за спиной слуге, что скоро вернётся, и вышел в сад. Едва заставляя себя идти неторопливо, хотя сердце неистово колотилось, Итачи проходил дорожку за дорожкой, и звуки праздника постепенно удалялись. В саду, обычно безлюдном, сегодня было много гостей — мало кто имел возможность свободно разгуливать по саду поместья главы клана. И каждый, заметив его, считал своим долгом поклониться и обязательно поинтересоваться здоровьем Сакуры.       — Будем молиться ками, чтобы вскоре Сакура-сан обрадовала клан радостной вестью, — сказал самурай, имени которого Итачи даже не помнил.       — Спасибо, — сухо и невпопад ответил он, стиснув зубы так, что желваки прошлись под кожей.       Хватит с него расшаркиваний и учтивых ответов. Ещё один подобный вопрос — и гнев прорвётся наружу, а праздник будет испорчен. Поэтому Итачи решительно свернул на неприметную дорожку, надеясь, что уж здесь точно никого не встретит. Но встретил через несколько шагов.       Она стояла под краснолистным клёном, прижавшись спиной к стволу. Глаза были закрыты, слёзы до сих пор дрожали на ресницах, их потёки светлыми дорожками выделялись на щеках. Итачи не успел подумать, что делает, просто шагнул к ней и, не давая себе опомниться, мягкими движениями стёр слёзы и размазавшуюся краску. Сакура распахнула глаза, взгляд заметался по его лицу, недоверчивый.       — Почему вы плакали? — тихо спросил Итачи. Злая ревность всколыхнулась в груди, но тут же погасла от её еле слышного:       — Вы меня убиваете.       — Разве? — он поглаживал её щёки большими пальцами, даже не замечая этого. Смотрел в глаза и не мог насмотреться: так давно она была настолько близко!       — Я совершила непростительную ошибку, но даже у осуждённых за убийство есть возможность выйти на свободу.       — На свободу? — вот, значит, каким она видит их брак — клеткой? Надеется, что он её отпустит? — К нему?       — Нет! — выдохнула Сакура, сжимая его запястья. Глаза полыхнули слишком ярко, ослепляя. — Я хочу быть женой вам! Любить вас!       — Вы совершили ошибку, это так. — Дыхание учащалось вместе со стуком сердца, от каждого слова ускоряющего свой бег. Он нуждался в ней, от долгожданной близости и откровенности в груди пекло. — Но сколько раз, Сакура? — Ладони, всё ещё лежавшие на её щеках, крепко сжали виски. Глядя прямо в глаза, Итачи низко протянул: — Сколько раз ты совершала эту ошибку?       Её зрачки стали крохотными. Беспомощно приоткрыв рот, Сакура молчала, но ему не было нужды в ответе. Более того, ответ на свой вопрос он вовсе не хотел знать. Почувствовал, как тот зарождается в её груди, как вибрирует в горле, и прижался к губам, проникая языком внутрь, пресекая любую попытку ответить. Её пальцы стиснули его запястья с такой силой, что там наверняка появятся синяки. Боль отрезвила, заставила оторваться от её рта.       — Итачи-сан, нас же увидят! — испуганно прошептала она. И что-то в её тоне пробудило тёмное, злобное нечто, рвущееся наружу. Бесчисленные вопросы о наследнике, слова старейшин, собственное безразличие, когда внутри всё горит… И мысли о Какаши: говорила ли она ему такие слова? Может, прямо здесь говорила?!       Он отпустил её лицо, осторожно убрал её пальцы со своих рук, задумчиво погладил костяшки и вдруг обхватил запястья и прижал к стволу высоко над головой.       — Вы могли говорить это своему любовнику, — горячо дыша, сказал он в её губы, — но не своему мужу.       У неё не было никакой возможности ответить на поцелуй: безжалостный, он сминал губы, с силой всасывал язык. Удерживая её запястья одной рукой, второй Итачи притянул её к себе, стиснув в ладони идеальный бант, дёргая его, чтобы ослабить.       — Итачи-сан, прошу вас, — лихорадочно заговорила Сакура, когда его губы сместились к подбородку, — прошу, ещё слишком светло…       — Почему это должно меня останавливать? — он заглянул в её глаза, на миг мелькнуло сожаление, но тут же пропало, стоило опустить взгляд на губы. Новый поцелуй вышел иным: влажным, длинным и чувственным. Робкое движение её губ в ответ заставило улыбнуться. Прихватить нижнюю губу, оттянуть, водя по ней языком. Нырнуть в новый поцелуй и вспыхнуть, когда в ответ кончик её языка нашёл его. Итачи рвано выдохнул, притягивая к себе сильнее, окончательно развязывая оби. Намотанный в несколько слоёв, он держался на талии, но кимоно ослабло, и рука нырнула под него, легко преодолевая все слои нижних одежд.       Сакура дёрнулась в его руках, протестующе замычала в рот, открывая глаза. Словно только сейчас поняла, что именно он собирается сделать. Трепыхнулась, пытаясь вырвать руки, но он стиснул сильнее, вдавив в кору.       — Посмотри на меня, — скомандовал коротко, когда пальцы, нагретые чакрой, коснулись повлажневших складок. Сакура послушно подняла глаза: на щеках расцвели яркие пятна, и никакой краски не нужно. Губы раскраснелись, так и манили снова припасть, влажные, сочные. Пальцы медленно скользнули внутрь. Сегка согнув их, Итачи провёл по неровным стенкам и немного усилил ток чакры. Зрачки Сакуры расширились, с губ слетел рваный выдох.       — Ты не получишь свободу, — шумно дыша, он шептал прямо на ухо, медленно водя пальцами внутри. Распаляя, зная точно, как и что любит Сакура. Любит с ним. Новая волна злости прошла разрядом тока. Движения внутри стали рваными, резкими, выбивая тихие томные стоны из груди. Он и сам задыхался, прижимаясь к ней, плавно водя бёдрами. — Ты никогда не получишь свободу от меня, Сакура.       — Итачи… — хныкнула Сакура, начиная подмахивать навстречу, пытаясь насадиться глубже. — Итачи, не… — она сладко застонала, с силой сжимая его пальцы.       Не — что? Не трогай? Не делай так? Не останавливайся?.. Итачи вынул пальцы, завозился с хакама, распахивая хаори и её кимоно. Прижался членом к часто сокращавшемуся животу и закинул её ногу себе на бедро. Пальцы, сжимавшие её запястья, разжались, он крепко ухватил её за бёдра, насаживая на себя. Сакура подавилась выдохом, стиснула его плечи, глаза сами собой закатились. Мелодично позвякивали драгоценные камни на кандзаши, пока Итачи яростно двигался в ней короткими частыми рывками.       — Моя… ты моя, Сакура, — шептал он, забываясь. Её протяжное «да-а» в ответ едва не утонуло в стонах. Жар приливал вниз, расползался по пояснице. Всосав нижнюю губу, Итачи замедлился. Вжался в неё, плавно раскачивая на руках. Двигаясь так медленно, как только может. Снова и снова целуя, глядя в захмелевшие глаза, чувствуя пульсацию её тела. Развязка неотвратимо приближалась, как бы ни хотелось продлить, замедлиться. Итачи подтянул её ноги выше, почти складывая пополам, и снова ускорился, до предела, до звонких шлепков, от которых в ушах звон, а в голове пусто. Сакура широко распахнула рот, но тут же закрыла ладонью, ритмично сокращаясь и дрожа. Итачи зажмурился, хаотично врываясь в неё, длинно, рвано выдыхая.       Сознание нехотя возвращалось в распалённый разум. Мазнув губами по шее, Итачи опустил Сакуру на землю. Тяжело дыша, она смотрела на него, до сих пор держалась за плечи. Сузив глаза, бросила:       — Ненавижу тебя!       Он усмехнулся. Прижался лбом ко лбу и проговорил:       — Теперь я тебе верю. Ненависть честнее любви. И порой гораздо лучше.       Больше они не произнесли ни слова. Итачи помог ей с оби, привёл в порядок свою одежду, тщательно осмотрел её причёску — уложенные воском потяжелевшие пряди держались на месте. Они отсутствовали чуть более чем сорок минут, и Итачи уже приготовился выслушать недовольство от старейшин, когда поймал насмешливый взгляд одного из них. Они тихо переговаривались, бросая в их сторону красноречивые взгляды. Ответив холодным, непроницаемым, Итачи дал руку Сакуре, и она буквально навалилась на неё, с силой сжав. Глаза до сих пор горели слишком ярко, естественный румянец полыхал ярче краски, губы говорили сами за себя. И сердце, её пульс под его пальцами — частый-частый.       Он и сам бы с гораздо большим удовольствием сейчас полежал, а не сидел на длинном празднике, который завершится фейерверком. Весь вечер Сакура то бросала на него задумчивые взгляды, то отворачивалась и поджимала губы. А у него в голове хоть на время, но стало тихо. Ночью, глядя в её лицо, подсвеченное разноцветными всполохами огней, он понял, что смог бы простить её. Что почти простил.