И настала зима

Чтобы решить что-то с медицинской системой, не покрывающей порой потребность в оказании даже первой помощи, нужно было обращаться к Капитану. Без его подтверждающего решения за любую спорную инициативу был бы спрос с того самого инициатора, а о привлечении сил со стороны и говорить не стоило — выдать назначение или принять закон мог только управляющий города. Не то чтобы только Осман задумывался о необходимости что-то менять. Отнюдь, Салим не занимался этими вопросами один, почти каждый человек, кому пришлось работать при санитарном пункте, имел те же самые представления о вставших перед ними проблемах, потому что день ото дня сталкивался с этим сам. И с каждым новым днем ситуация грозила ухудшиться так, что пришлось бы принимать решение о том, как, да простит Аллах, не то что похоронить достойно человека, а соблюсти санитарные нормы с трупом на руках, что тоже стало бы той еще проблемой, а главное — скверной новостью для столь малого и потому тесно сплоченного общества, которое уже было понадеялось оставить такие смерти за снежным плато, в Морозных землях и покинутой столице. Несколько дней потребовалось на то, чтобы просить о возможности радикального лечения для тяжело больных, больше — для того, чтобы привлечь к работе и одновременно обучению детей. Обучение на практике — именно так должно было это происходить, для иного не было возможности. Слишком сильно это напоминало Салиму когда-то его самого, вот только в полевой лазарет он в свое время попал не для обучения, а помощь была второстепенным делом. Будто не нашлось бы даже в разгар войны более людей, кроме единственного сына болук-баши… Если чему и хотел научить его этим отец, так это жестокосердию по отношению к врагам, наносящим страшные раны их людям, и поселить в горячем юношеском сердце ярость. На деле вид мучающихся и страдающих зачастую только в ожидании своей смерти людей лишь больше отвратил его сына от военного дела и научил жесткости при взгляде на неприглядные ранения, которая позволяла унять сердце и думать с холодной головой о спасении, а не мести и убиении. Навряд ли сейчас в их санитарных пунктах можно было найти даже отдаленно что-то схожее с тем временем — холод, в отличие от человека, не рвал плоть, он пробирался под нее и тек по жилам и морозил кости. Но все равно Салим не мог немного не переживать за детей и за то, с чем придется им порой сталкиваться. Да, они повзрослели рано, через многое прошли наравне со взрослыми, но все же… По-хорошему думать об этом должны были их родители, только большинство видело в этом шанс для тех на чуть лучшую жизнь, мыслями до сих пор оставаясь в Лондоне, где неплохой врач, даже если без образования, всегда мог найти себе работу, не отсчитывая шиллинг по фартингу и не подрывая здоровье в шахтах, лазя по печным трубам или на фабриках. Лишь некоторые не были против, чтобы их отпрыски занялись, как прежде, безопасной работой — помощью на кухне, в теплицах, чтобы взрослые могли не оборачиваться в ту сторону и поддерживать максимально возможный темп на тяжелой работе. Это было хорошо, потому что даже на пять пунктов помощников, если привлечь всех, было многовато, а заменить одного взрослого медика те все равно были не в состоянии, сколько голов вместе не собери, только занять и без того небольшую палатку. Работа пусть и стала несколько легче, но ее количество не убавилось. О Джейсоне, своем новом знакомом, Салим практически не задумывался, он почти позабыл о том мужчине за массивом других дел, потому что попросту было некогда вспоминать, потому что по привычке отдавался единственному, что у него было — работе. Но порой, когда заботы на день заканчивались, а усталость уже не марила так сознание, образ возникал в его мыслях вместе с простым вопросом — все ли хорошо? Да, у него было немало знакомых, но общаться с ним стремилось лишь несколько тех, кого он мог назвать друзьями, и Джейсон походил скорее на последних, несмотря на их недолгое знакомство. В глазах того располагающе мелькал и интерес, и сопереживание. Слишком живой для этой вечной зимы, для серого Лондона — и эмоция, и человек. Но тем легким беспокойством все и ограничивалось до поры до времени. Пока в один день оно не взметнулось, встав высоким валом песчаной или снежной бури. В день, когда температура опустилась еще ниже, причем приличным скачком, и держалась так уже второй день, заставляя зябче кутаться в одежду и прикрывать лицо шарфом, выпадало дежурство Салима. При каждом пункте было три человека и сменялись они шестнадцать через двадцать восемь часов, так что выходило, что одновременно в одной палатке находился один врач, следя за пятью или при случае меньшим количеством занятых коек — рисковать и отпускать находящихся на лечении людей по «домам» в такой холод никто не собирался. На деле же выходило, что кто-то так или иначе отсутствовал — та же болезнь, голод, ведущий на кухню, усталость от нагрузки — и оставшимся приходилось переходить от места к месту, а также помогать друг другу, благо все пункты стояли бок к боку. Маркус, мальчишка лет тринадцати, помогающий в их пункте и отправленный раздать приготовленные лекарства всем больным, кому они были выписаны, вернулся запыхавшимся слишком быстро, с пачкой нераспакованных бумажных пакетов и бутыльками, весомо оттягивающими карман пальто. Быстрее, чем отвлекшийся на его громкое появление Салим бы спросил, в чем дело, тот выпалил сам: — Господин доктор! Там человека принесли — плохо с ним, велели вас звать, срочно! — Иду, Маркус, — напряженно отозвался он, кратко вздохнув и отвернувшись обратно, чтобы поспешно закончить с закреплением повязкой компрессов у сидящего перед ним человека. Спрашивать было нечего, легче не путать ребенка и самому сразу все увидеть. И без того понятно, что чем-то срочным может быть только какая-нибудь травма. Быстро, но крепко затянув узел, Салим подхватил свое пальто, сложенное в углу, и, запахнув то поверх загодя смещенного на время работы на пояс, чтобы не шибко мешался под рукой, фонаря и не утруждаясь пуговицами, вылетел вслед за ринувшимся с готовностью показывать дорогу Маркусом. — Сюда! — тот остановился у входа в палатку, пропуская старшего вперед и прикрывая низ лица сложенными лодочкой руками, чтобы не глотнуть морозного воздуха. Принесенного человека уже успели уложить на свободную койку, разуть и снять верхнюю одежду — та в беспорядке валялась, без особого внимания скинутая в кучу у изножья кровати. Рядом топталось двое полностью снаряженных рабочих с бело припорошенными редким снегом плечами. Они и привели товарища, который, по-видимому, сам не смог бы добраться досюда. Почувствовав пахну́вший от входа холодный уличный воздух, те обернулись, просто кивнули и отступили в сторону, давая подойти ближе. Профиль лежащего Салим узнал даже в не сильно освещенном помещении, в удивлении только тихо выдохнув. Уложенный на койку и избавленный вместе с верхней одеждой и обувью и от шапки, мужчина порывисто повел головой, громко втягивая воздух через нос. Будто уловив шум вздоха со стороны, на деле скорее обратив внимание на пришедшего, как и другие рабочие. Темные блестящие глаза наткнулись на быстро приближающегося человека. — Что случилось? — бросил Салим отступившим рабочим, одновременно вставая у изголовья и берясь за голову часто дышащего и, хоть и обратившегося к склонившемуся к нему лицу, но быстро и несосредоточенно бегающего по мелким чертам взглядом Джейсона. На бледной холодной коже пальцы скользнули от выступившего пота. Салим поспешил стянуть рабочие, тонкие, но все равно мешающие перчатки. Воздух тут же зябко обхватил обнаженные руки и запястья, но Салим почти не обратил на это внимания, снова касаясь кожи. Механически растер липкую влагу и поднес к лицу — нет запаха, вряд ли рабочий пот. Другой рукой провел под край челюсти, находя быстро бьющую под кожей кровь. — Упал он. Ночью был простой на заводе — смена-то одна, ночью цех не обогревают. Кто-то нанес снега на сапогах, днем жаром растопило, а после наледь, видать, и наморозило… — Салим, — низко, проталкивая отдельные звуки через сведенную челюсть, выстонал неотрывно следящий за ним Джейсон, болезненно хмуря брови до глубокой складки между ними, а затем отрывисто вытолкнул, морщась: — Боль-но. — Говорите, что случилось, а не почему. Сейчас не до того, — напряженно осек Салим мужчин, едва удерживаясь от излишне громкого окрика, сразу переводя глаза обратно к Джейсону, мажа взглядом по широким черным зрачкам, подрагивающим уголкам губ и обращаясь уверенным, но смягченным тоном: — Джейсон, где — больно? — Живот, блять, — скривив губы, то ли фыркнул, то ли сквозь зубы шикнул тот. — С высоты этажей двух, на поручни упал. Животом, да, — лишь немного запоздало отозвались и свидетели. Салим быстро скинул свое пальто на пол, отправив туда же и ненужные перчатки. — Маркус, прибери в сторону одежду. И чужую. — Ага. Перешел вбок, быстро распутывая чужой завязанный узлом ремень на штанах и щелкая еще пряжкой. Пальцы осторожно, но быстро забрали по бокам плотную кофту и поддетую нательную рубашку, чтобы оголить кожу. Взгляду открылся бледный живот с отчетливо видимым темным красным отпечатком кривого поперечного удара о что-то неширокой площади — поручень — и широко расплывшимся, но идущим по низу большей частью красно-розовым синяком. — Ya Allah… — выдохнул Салим, чуть устало прикрыв глаза, замерев буквально на мгновение, но затем сразу же ниже отводя верх штанов и пальцами аккуратно, со слабым нажимом проводя по коже. Часто дышащий Джейсон опять застонал, на этот раз вымученно, хотя нажим был контролируемо небольшим. Салим быстро убрал руки, но, чтобы ощутить некоторое опухающее уплотнение — вздутие — этого хватило. — Что ж с ним, серьезное что? Он ведь так стонал прежде, едва донесли… — подал голос один из рабочих, переглянувшись с товарищем. — Маркус, быстро в соседний санитарный пункт, зови мне доктора Берча! — оставив без внимания чужие слова, бросил он, найдя глазами парнишку. — А что говорить-то? — взволнованно, но собранно откликнулся тот. — Говори, что тяжелый… Похоже, нужна лапаротоми́я. — Что?! Да я таких слов отродясь не!.. — непонимающе и злясь от своего непонимания воскликнул он, но затем сжал руки в кулаки и свел брови, чтобы со всем усердием попытаться повторить: — Лапрорт… тормия… Лапорт… — Резать надо, — напряженно выдал, совсем по-простому переиначив, Салим. — Давай, Маркус, скорее. Парнишка схватил воздух ртом, прежде чем рвануть прочь на улицу со своим поручением, уже на бегу обещающе прокричав: — Я щас, доктор Осман, мигом! — Вы можете идти, — обратился Салим к рабочим. — Так что это, помирать ему, что ли? — Он еще жив, — жестко отрезал Салим, после вздохнул. — Идите, нам нужно будет место. Сможете зайти после, тогда… тогда будет все ясно. — Хорошо, доктор. Вы это, если знакомый ваш, постарайтесь уж. Молодой еще парень, да один, с девчонкой на руках. Жалко. — Поверьте, сделаю все, что смогу, — в какой-то мере устало от постоянно повторяющейся просьбы, но чистосердечно пообещал Салим. Не став еще больше задерживаться, кивнув только напоследок, те удалились — смена, считай, в самом разгаре, а тут — правда, только мешать. Салим цепко оглядел окружение. Необходимые действия последовательной цепочкой возникали в голове, но за ними тенями вставали и обратные мысли — опасения. Тканевые стены палатки, другие койки с людьми, улица всего в нескольких футах, за колышущимися крыльями входа. Allanatu, у них же еще оставался хотя бы эфир?!.. — …Все, что сможешь? — резко выдернул его из быстро проносящихся мыслей хмыкнувший Джейсон. — Сейчас… не задаешься вопросом, врач или нет. Раз резать придется… — кратко выдавая отдельные слова, тяжело выговорил он. — Резать тебя будет хороший врач. Все будет хорошо. — Рука успокаивающе легла на лоб, а по ставшему уверенным тону и сказать было нельзя, что внутри себя Осман взметнул бурю переживаний. — А ты — не?.. — Лучше он. А я никуда не денусь, — успокоил его Салим. Джейсон болезненно всхлипнул на вдохе, дергая мышцами лица. — Потерпи. У нас есть… еще есть наркоз и опиумный настой. Но мешать их нельзя. Просто потерпи еще немного, скоро станет легче. — Нич-чего, не помру. Ты не думай, что я на приглашение нарывался. Повезло так… Салим блекло улыбнулся на пытающегося и сейчас бодриться мужчину, с готовностью подхватывая разговор, которым можно было хоть немного из-за осознанности слов и ответов заставить держаться в сознании, пока не прибудет его напарник, которому, в отличие от себя, он может доверить сложную операцию. Боль от удара не ослабевала… Салим отогнал эту и без того укоренившуюся мысль-примечание. — Ты либо самый везучий, либо самый несчастный человек, которого знал этот мир, — с насквозь наигранной веселостью качнул головой он, не убирая руку и краем глаза в нетерпении поглядывая то на вход, то на занятые койки у полотняных стен. Большинство расположенных там людей спало, вымотанное своими болезнями, остальные же понятливо молчали. — Я тут, в городе. Не там и не… не там, не снаружи. Не замерз. Жив. И рядом даже есть доктор, чтоб не подох. В чем мне не везет? — немного путано, но старательно выговорил Джейсон, то и дело заметно сжимая вместе зубы, пережидая боль. Взглядом усердно удерживаясь за глаза Османа. И сам, наверное, хотя отвлечься. — В том, что ты получил травму, Джейсон. И не простуду, и не обморожение, что стоило бы ждать. — Это все потому, что чертей поминал, — нахмурился до глубоко залегшей морщины между бровей тот. — Говорила мне мать, не доведет до хорошего. У меня дед, ты знаешь, тоже так… В Королевском флоте служил, а море — что Холод, все с суевериями как теперь. Все про сов да про чертей. А потом он и сгинул в шторме. Мать говорила, его черти утащили морские. Каждый раз припоминала. — Я совершенно уверен, Джейсон, что здесь тебя морские черти не достанут, хоть тут и проходила раньше береговая линия. Все промерзло на десятки футов вглубь, — уверенно заявил Салим, совершенно не понимая, с чего вдруг заговорил об этом Джейсон, и поэтому внимательно, не без подозрения вглядываясь в его глаза, но даже не думая прервать диалог. — Хорошо бы, но на суше свои… черти. — Не волнуйся, врачи на то и нужны, чтобы не давать людям видеться ни с чертом, ни с шайтаном раньше срока. — Мой герой, — если бы не боль, наверное, даже позволив бы себе усмехнуться, вытолкнул из себя Джейсон. Фраза вышла больше глумливой, чем признательной, но Салим старания оценил, обратив внимание больше на сами слова и приглушенно и неуместно для всей этой ситуации смешливо фыркнув. Джейсон на это в самодовольной ухмылке вздернул уголок губ. Раскрывшийся тканевый вход в палатку впустил внутрь свет с холодом первее шагнувшего мужчины в очках, с грубо очерченным морщинами ртом и сурово поджатой челюстью, за которым уже скользнул Маркус. — Что за крики, Салим? Ко мне врывается ребенок, говорит, что надо кого-то, видите ли, резать, — сразу заговорил он, но, в отличие от слов и тона, которые бы можно было счесть за претензию, глаза его быстро и с цепким вниманием обратились к лежащему перед Османом человеку. — Падение с высоты. Сейчас видно только подкожный ушиб, но живот уже начинает опухать, боль не проходит. Болевой шок, пока в сознании. Может быть повреждение внутри, — оставив Джейсона, быстро отрапортовал Салим, смотря прямо на коллегу-медика, пока тот взялся сам осмотреть то, что уже видел другой — живот, глаза, пульс. Салим кратко вздохнул и, так и не отводя твердого взгляда, следящего за четкими действиями напарника, выговорил: — Нам разрешили радикальные меры. Тот, крепко сцепив зубы, показательно шумно вздохнул, поднимая голову от пострадавшего и блуждающим взглядом проходя по их окружению, по лежащим уже на своих койках затихшим людям и новому пациенту, старательно скалящему зубы и шумно дышащему, только после этого вернувшись к Осману и сталкиваясь с его темными непримиримыми глазами. — Инвазивную хочешь, значит. В нынешних условиях… — он развел руками, охватывая широким жестом полотняные стены санитарного пункта. — Как ты собираешься его вскрывать? Вот-так, на койке, посреди прохода? — Нынешних условиях… Нынешние условия не так и плохи. На фронте было и хуже. И ты видишь. Если повреждение, если оставить как есть, никакой уход не поможет ему протянуть, — жестко подчеркнул Салим перед тем, как снизить голос и смягчиться взглядом, примирительным жестом чуть склоняя голову, но не обрывая зрительный контакт и проговаривая каждое следующее слово: — Но в чем-то ты прав. Чарльз, возьмись. Ты знаешь, я не могу. Я не сумею. Старший коллега сжал в полосу губы, бесцветно светлеющими от близящейся старости глазами столкнувшись в молчаливой борьбе с темно-карими до черноты, не менее уверенно и упрямо смотрящими в ответ. Может, и не в борьбе, а внимательно высматривая что-то. Губы поджались плотнее, крылья носа у того дернулись, выпуская сухой вздох. Едва заметно он отклонился назад, отступая. — Бери эфир и начинай. Я достану чистую простыню и подготовлю инструменты… У нас вообще остался карболовый раствор? Салим, порывисто отрицательно мотнув головой, также рублено отозвался уже со стороны, куда он двинулся, стоило прозвучать последним словам: — Есть спирт. Рядом с эфиром. Я принесу. И вскипячу воду. — Оставь воду, возьми ремни, — бросил вдогонку Берч. — Если хоть они не треснули от холода… Маркус, займись водой и принеси мне со стола лампу и еще одну с другого пункта — хотя бы одну, но лучше две. И позови еще кого-нибудь на подхват. Это не было победой. Чарльз Берч и без его вмешательства бы принял решение оперировать, это было верно также, как и то, что Салим и со своей стороны без малейшего преуменьшения видел опасность подобного. Сам он быстро сосредоточился на отведенной ему задаче. Подхватив полупустые стеклянные емкости с полок, он первым вернулся к Джейсону. Руки расправили толстую марлевую маску, надевая на Лоумана и крепя за ушами, открыли бутылочку с эфиром. К воздуху примешался неуместный сладкий фруктовый запах. Джейсон дернулся, когда прохладная жидкость стала пропитывать ткань, и задышал поверхностно. Плотнее сжал влажные губы, ненамеренно пройдя до этого по ним языком и сглотнув неприятный остро-жгущий привкус. Голову с двух боков тут же успокаивающе, но крепко обхватили чужие ладони, заставляя взглянуть глаза в глаза. — Джейсон, это уберет боль. Пять минут. Дыши. Салим уже ушел в сторону, когда Джейсон послушно и контролируемо выровнял дыхание. Пять, не больше семи минут, чтобы застегнуть ремни. Со стороны изголовья послышался сухой раздраженный кашель. Главное — чтобы не навредил сам себе. Согласившийся оперировать Чарльз как раз успел вернуться со всем необходимым из соседнего пункта вровень с тем, как Салим затянул последние ремни на запястьях. Закончив с этим, он убрал лишнюю одежду с подрагивающего от смеси боли и холода Джейсона и помог расстелить чистую белую пока что ткань поверх тела, оставив неприкрытой только одну голову и ступни. Расстегнул чехол с инструментами и туже перевязал фартук Чарльза, попросившего об этом одним жестом. Вместе они передвинули койку ближе к центру, где было свободное место, чтобы сподручнее было ходить вокруг. — Сколько? — бросил мужчина, кивнув на койку с человеком. — Последние минуты, — также коротко обронил Салим, вставая в изголовье и ладонями касаясь чужой челюсти, чтобы заглянуть в лицо. Джейсон встретил его все еще осознанным, но стремящимся уплыть после каждого моргания взглядом и тяжелым дыханием, прервавшимся сухим натужным кашлем, стоило закинуть ему чуть сильнее голову. Салим в порыве пальцами огладил место у ушей и виски так, чтобы это можно было почувствовать. Он и без того знал, что многим под эфиром становилось тяжело и удушливо дышать, многие давились избыточной слюной или рвотой до того, как начинали метаться. Боялись задохнуться. Боялись. Зато не было больше боли. Еще какое-то время потратив на успокаивающие круговые движения у висков, Салим отнял свои руки от головы и отвел ниже, твердо уперевшись в чужие плечи. Как только Джейсон дернулся, он с силой прижал его к постели, навалившись всем своим весом. Ремней, повязанных с хлипким корпусом койки, было недостаточно. — Десять? — уточнил у него Чарльз, также при первом рывке вставший удерживать бесконтрольно заметавшегося пациента за бедренную часть ног. Салим поднял взгляд на него и мотнул головой. — Больше. На него эфир действует медленно — прошло почти восемь минут. До следующей стадии будет минут двадцать. Дольше обычного, но в пределах нормы. — Ладно, — без каких-то эмоций отозвался тот. — Чарльз, — позвал уже Салим, выделяя тоном, — если сильное кровотечение, кровь… Берч довольно быстро уловил мысль Османа и с той же деловой краткостью подхватил: — Предлагаешь рискнуть? Переливание? Родственники у него есть? — Только если племянница. Джейсон подал голос, протянув что-то малоразборчивое, но, по всей видимости, отрицательное, опять закашливаясь и ворочая головой. Еще в сознании… Хотя вряд ли уже понимает все, что слышит. — Все равно риск порядочный. Сколько лет? Салим вздохнул и вернул глаза, уперевшиеся до этого в закрытую белым полотном грудь, к Чарльзу. — Не стоит, ей не больше десяти или одиннадцати. — Ребенка нельзя, — порывисто кивнул он, соглашаясь. — Нужно приступать сразу, тогда обойдемся без переливания. Салим застыл на миг, прежде чем встрепенуться. Джейсон порывисто метнулся в сторону, и он опустился ниже, опираясь уже всеми предплечьями, чтобы с силой прижать его к постели, стараясь при этом оставить давление на руках и не касаться и без того тяжело поднимающейся груди. — Но если повреждена печень или селезенка, кровопотеря будет слишком велика. Гематома еще поверхностная и небольшая, но есть уплотнение — если это кровь… — Возьмешь на себя риск? — оборвав, спросил закономерное Чарльз, заставив поджать губы. — Сам знаешь, как… часто все проходит как надо. Если попадется плохая кровь, твой друг не выживет. Нужно начинать. Тогда еще есть шанс, что он не потеряет слишком много крови. Салим шумно вздохнул и быстро заговорил, снова смотря прямо: — Я работал при полевом госпитале и многое видел, — уклончиво начал он. — Так или иначе, были люди, чья кровь, если раньше она помогала раненым, также помогала и остальным. — Хочешь сейчас искать человека, отдававшего кровь еще в Лондоне, не один раз к тому же? При том, что ни в одной больнице города никто не разрешил бы проводить подобного рода операцию? Это было бы… — Он остановился, глядя на не отводящего глаза Османа. — Или… ты знаешь такого человека, — уже без вопроса, но неверяще произнес Берч. — Салим! — требовательно вскрикнул он, хмуря брови, стоило Осману оторваться от пациента. — Сейчас это уже не имеет значения! Пожалуйста, начинайте. Дайте мне несколько минут! Маркус! — Ребенок перебросил его пальто в вытянутую руку, и Салим накинул то на плечи, поднимая капюшон и запахивая ворот, уже покинув палатку. У него было именно что несколько минут, никак не больше. Чужие глаза под действием эфира уже полусонно и вряд ли до конца осознавая происходящее метались по сторонам, при этом так и норовя закатиться. Палаточное крыло откинулось в сторону, оставляя его на пороге вглядываться в стоящие фигуры в поиске одной, но по итогу глаза зацепились за одного из присутствующих детей, в отличие от остальных более осознанно встретившего его с мелькнувшим на лице узнаванием. Салим еще раз бегло прошелся взглядом по окружению, прежде чем обратиться к этой девочке: — Здравствуй, Клэр, где твоя мама? У нее же сегодня должно быть дежурство? — Здравствуйте, мистер Осман! Все верно, — вполне доброжелательно отозвалась она. — А мама пошла в столовую за горячими обедами для пациентов. Вам бы зайти на пару минут раньше. — Если она вернется без меня, передашь, что я ее искал? Или лучше сразу скажи, что я ее просил заглянуть в четвертый пункт как можно скорее! — Хорошо! — с готовностью откликнулась Клэр уже в спину уходящему другу матери. До столовой дорога была не так уж далека, чтобы не нагнать на пол пути ушедшую «пару минут» назад раньше женщину, к тому же, не слишком торопящуюся, в отличие от него. У Клэр было прекрасное, воспитанное матерью-медиком чувство времени. — Энн! — затормозил Салим окриком знакомую. Та обернулась, ожидая, наверное, увидеть коллегу, тоже направившегося за едой и позвавшего ее, потому что им было по пути. — Салим, ты тоже?.. — Дезмонд быстро посмурнела лицом, стоило лучше рассмотреть не застегнутую должным образом одежду в такой-то холод. — Почему ты в таком виде? Случилось что? — Энн, — одним вздохом переведя дыхание, обратился Салим, едва поравнявшись и сразу переходя к делу: — Возможно, нам нужно будет переливание. Прошу тебя. Как друга. — Ты… Ты знаешь, скрыть теперь подобное не получится, — понизив голос, почти прошептала женщина напряженным тоном. — Не нужно скрывать, — сбивчиво, но также негромко заговорил Осман. — Переливание крови вполне можно отнести к радикальным мерам. Если нет другого варианта спасти человека… — А его действительно нельзя спасти иначе? — с нажимом произнесла Энн, по лицу не сильно радостная от озвученной просьбы. — Поэтому я и говорю, что оно только может понадобиться. Но ты нужна нам рядом. — Нам? Господи, Салим, кому ты рассказал?! — с громким шепотом, выдыхая облачка пара, подалась вперед женщина. Салим только чуть нахмурился, не подаваясь назад. — Оперирует Чарльз. Берч. Но я ничего не говорил ему. Ты прекрасно знаешь, что я все эти годы хранил твой секрет не для того, чтобы без твоего разрешения слово покинуло мой рот. Но теперь уже нет разницы. Нужно делать все, все, что в наших силах, Энн, это понимают все, и он — тоже. Прошу тебя. Операция может пройти и удачно, без существенной потери крови, ты можешь просто остаться рядом. Даже не показываться никому на глаза, просто быть поблизости. Я пошлю за тобой, если будет нужда… Та замотала головой, поднятой рукой прося замолчать. — Ох, хватит уже, Салим. Обойдемся без уговоров. Твоих просьбы и уверенности в том, что это будет необходимо, вполне достаточно. Я не трусиха, и знание старика Берча и его недовольство при встрече уж переживу. Лучше загодя буду рядом, чтобы помочь. Но ты-то уже спрашивал, сам ваш пациент согласен, зная риск? Мне все эти разы могло просто везти — и не такое случается. Салим шумно вздохнул. — Нет. Он уже под наркозом и без здравого сознания. И, если ты согласна, лучше бы поспешить. — Ты что же, еще и на наркозе, раз высчитываешь оставшееся время? И побежал искать меня?! — Не мог же я просить найти тебя кого другого, не рассказав ничего! — справедливо возразил Салим. — Так, все, хватит. Ты — иди и делай, что должен! Я приду как смогу, мне еще нужно достать трубки со шприцами! — подтолкнула она его в плечо, обходя и направившись в обратную сторону. — Энн, спасибо, — нагнав ее в два шага, заглянул в ее лицо Салим. Та же ухватила его за локоть, пока он не ушел вперед. — После будешь благодарить. Родственникам вперед докторов благодарить не стоит, сам знаешь. Слова повисли в голове кратким и затухающим эхом, не цепляющим осознанные мысли кроме одной: Джейсон все-таки ему чуть ближе большинства тех людей, что стало жить под одним генератором, и это вполне могло обосновать его беспокойство и проявляемое участие. Чарльз встретил его с ярким облегчением, видимым на его лице среди напряженности и суровых морщин только давно знающим его людям. — Наконец, — кратко бросил он и кивнул, отходя от головы уже недвижно лежащего Джейсона. — Становись следить за его состоянием. Мы уже потеряли лишнюю минуту. Эфира и без того мало, нужно все делать быстро. Где твой знакомый? Нашел? — Скоро придет, — отозвался Салим, в стороне избавляясь от лишней одежды. — Молись своему богу, чтобы он не занес с собой с улицы лишней грязи, когда твой друг будет лежать с раскрытым брюхом, — сухо высказал мужчина, не заставляя младшего коллегу поднять взгляд от их пациента, но провоцируя чуть плотнее поджать губы. — Маркус, свет. Начинаем. И пусть в этих словах Берча был другой смысл, сейчас их вполне можно было принять за совет. Чтобы в палатке посреди белой пустоши провести удачно операцию, достаточно инструментов и умелых рук хирурга, но чтобы обезопасить человека от дальнейших осложнений, действительно не помешает чудо. Не то чтобы и раньше Салим не просил по-своему за спасение христиан или и вовсе неверующих, даже не зная об их принадлежности к той или иной вере наверняка, — сострадание, чтобы желать спасти, в нем было. Но просить об этом напрямую, четко обличенными в конкретные слова мыслями, он пробовал впервые. И из-за этого впервые ощущал это как что-то неправильное и правильное одновременно. Просить уберечь от смерти неверного и просить уберечь жизнь не чью-то, а Джейсона — даже не друга еще, но уже кого-то лично ему важного. Разрез широкий, крови много. Она сочится из-под рук Чарльза, переполняя полость, возникает на простыне темными пятнами и стекает на подложенную загодя под бока и на пол ткань, пропитывая ту понемногу насквозь. Приходит Энн; девочка постарше, подросток, что пришла в помощь Маркусу, помогает той раздеться и дает воду вымыть руки и спирта их протереть, после возвращаясь к тому, чтобы сменить помокшие тряпки, не помешавшись никому под ногами. Сам Маркус то поправляет свет, то подает нужный инструмент Берчу, не избавив, впрочем, от этого Салима. Ему самому приходится помогать Чарльзу и одновременно с этим ревностно следить за состоянием Джейсона по его лицу и пульсу. Чтобы не пришел в себя раньше нужного, не вдохнул слишком много эфира до остановки сердца или дыхания, не стал угасать, теряя живую и горячую кровь. Далеко не в первый раз следит за подобным, а все равно неспокойно, что в первый, когда старший велит, а одеревенелые руки напуганного помощника-юноши, и не окончившего медицинской школы, а столкнувшегося с хирургическим делом, будто отдельно от хозяина следуют произносимым наставлениям. Что стало с тем юношей? Годы прошли, еще многое пришлось увидеть, руки потеряли испуганную порывистость, уверенно и знающе касаясь людей, а сердце все также неспокойно временем медлит, сжимаясь, будто видит за наркозом еще одного мертвеца. — Салим? — Ничего, Энн, — он моргает и качает головой, заправляя хвост узла под слой легкой ткани и подталкивая чужую руку, чтобы ту самостоятельно согнули в локте. Обхватившая на сгибе повязка натягивается излишне туго, сильно пережимая кожу, и Салим снова еле видно мотает головой, недовольно поджимая губы и настойчиво заставляя владелицу выпрямить руку обратно, чтобы прихватить пальцем свернутую на проколе марлю и перевязать по-новой. — Просто усталость. Спасибо за твою помощь. Дети, Маркус под командованием девушки, с ответственной серьезностью на лицах вовсю прибирают натекшую кровь, собираясь стирать собранную в таз ткань. Затертое, но темное пятно на половых досках все равно останется. Лоуман… Джейсон еще не приходит в себя, но живот закрыт грубыми, но верными стежками и на какое-то время смоченной в спирту перевязкой. Бледный, потерявший прилично крови, но живой. Как и Энн. — Отдохни, — с искренним участием советует ей Салим, пускай она является не его подопечной, в отличие от Джейсона, а коллегой. Берч уже их оставил, едва отрезал нить и завернул в тряпку свои инструменты, чтобы самому позаботиться позже — отмыть, прокипятить. Отправился продолжать работу, с которой его и вырвали ради операции, будто то была лишь небольшая заминка. Пускай Чарльз старше их с Энн лет на десять, возраст, нагрузки и напряжение дают о себе знать, но предлагать тому отправиться домой, оставив все на других, — дело бесполезное, уж кто, а Салим знает, проработав не один год с тем еще в Лондоне. Поэтому даже не пытается, хоть видит, что никому из них небольшой перерыв не помешает. — Да что ты — отдыхать! — будто посредственной шутке хмыкает женщина почти в тон мыслям. — Едва обеденное время прошло, до ночи еще прилично времени, а ты хочешь без меня оставить и детей, и пациентов. — Тебе нужно прилечь. А лучше — хороший сон, — снова пытается Салим, даже если уже понимает, что и Энн его уговорам не поддастся. — Ничего не хочу слышать, Салим, — уже без намека на улыбку непримиримо осекает его та. — Сейчас я иду в столовую. И ты со мной, — предупреждающе прибавляет непререкаемым тоном. — Обедаю. А после возвращаюсь к Клэр и своим обязанностям, а ты — к своим. Не давать же мне лишнего повода Берчу — еще чего! — Энн, — одним тоном попытался то ли укорить, то ли остановить ту Салим. — Нет, не опять, — остановила она скорее, чем он бы продолжил. — То, что ты со своим характером смог с ним сойтись, меня в дружеских чувствах к нему нисколько не склоняет. Это делает честь лишь тебе. — Порой ты излишне сурова. — А ты слишком мягок, несмотря ни на что. Да и тебя это напрямую не касается. А мне надоело, что он меня за порядочного врача не считает потому только, что я женщина. Уже одиннадцать лет как лицензии выдают всем квалифицированным просителям, а ему все «неприлично». — Она стремительно поднялась на ноги, и Салим встал следом, чтобы из-за неловкости с ее рукой помочь с пальто, к которому Энн потянулась с очевидным желанием. — И не надо мне ничего говорить. Не каждый имеет желание и время разбираться в чужом прошлом и причинах, чтобы только оправдать чей-то характер, но нисколько его не улучшить и ничего в итоге не выиграть. Мне все равно, что он когда-то столкнулся с какой-то глупой девицей, полезшей куда не следовало, или что это была за история. Берч может и дальше равнять всех встречных женщин под тот случай и выставлять себя не разумнее портового рабочего, обиженного отказом и поливающего с тех пор грязью всех остальных. Тебя же или кого другого он за неудачи какого-то однажды встреченного самонадеянного студента не винит, — чуть спокойнее закончила она. Салим тяжко вздохнул, чувствуя себя в который раз зажатым между двух упрямых, но каждый в чем-то правых людей. — И все равно нехорошо. Ваша… неприязнь с Чарльзом не должна влиять на твое отношение к здоровью. — Будет уже тебе. Скорее уж твоя приязнь влияет на отношение к чужому здоровью, — с быстро промелькнувшей на губах улыбкой заметила Энн. — Можешь не пытаться спровадить меня домой. Лучше идем. Больным обед принесли ребята, пора позаботиться самим о себе. — Подожди, — успел только затормозить взявшую его за локоть подругу словом Салим, как причину его заминки слишком живо разгадали, проследив за бегло скользнувшим взглядом, и тут же умело пресекли: — Да ничего без тебя не станется. Друг твой, если и очнется, то связно мыслить начнет нескоро. Успеешь вернуться. За пациентами приглядят дети, если что — станут звать. — Ладно, но дети — им тоже нужно поесть. И лекарства, Энн! — вдруг к своему неудовольствию лишь сейчас вспомнил Салим. — Нужно было разнести еще двумя часами назад. Маркус… Он осторожно освободился от скорее обозначенной, чем настоящей хватки Дезмонд, чтобы обернуться и найти своего юного помощника. — Я передал все Джо, доктор Осман! Когда еще за лампами бегал. Он уж все сделал, — быстрее сам вмешался мальчишка, краем уха прислушивающийся к разговору. — Я загляну к нему и заберу пакеты, только закончу вот, — он шмыгнул носом и указал подбородком на руки, занятые тазом с грязно-бурой водой и лежащим там комом тряпьем. — Оставь, Маркус. Прибраться можно и после. — Затем Салим вздохнул, признавая в какой-то мере поражение. — Позови кого-нибудь приглядеть за пунктом, а сами тоже отправляйтесь-ка на кухню. — Ага! — с готовностью откликнулся ребенок, лишь на вид не показывая до этого озабоченность пропущенным обедом, позабытым во время серьезного дела, но быстро вспомненным с вернувшимся чувством голода. Но тут же быстро поправился, повторив более сдержанно: — То есть, кхм, хорошо, доктор Осман. — А я уж думала, придется изображать на публику слабосильную девицу, которой от потери пары капель крови в пору валиться с ног, чтобы вывести тебя на улицу, — колко заметила Энн. Салим сухо и отчасти наигранно рассмеялся на последних словах. Он позволил себя уговорить и увести из пункта с прооперированным Джейсоном и по-хорошему тоже требующими к себе внимания остальными лежачими пациентами. Кто знает, что могло произойти в то время, пока его не будет или не будет кого из детей… Салим крепко и кратко зажмурился, мотнув головой и заставляя себя уйти от движущихся по кругу мыслей. Впереди дел было не меньше, и лучше уж было закончить с едой и приняться за те уже без отвлечения. Еще и холодный воздух, что несколько освежил заметно старающуюся и так бодриться Энн. Но все равно малокровие с бледностью было налицо, даже если позабыть о холодных и в помещении руках. Присмотреть за ней было не лишним. На обед не отводился конкретно какой-то час, поэтому даже сейчас на кухне было достаточно людей. Разговор непреклонно сводился к двум темам — работе и происходящему вокруг, после этого почти сразу сходя на нет. На месте удовлетворения и чего-то еще робкого и светлого от удачно завершенной первой в их обстоятельствах и радикальных рамках хирургической операции пыталась пристроиться смесь из усталости и вьющегося волнения, а удовольствие от еды получить было ожидаемо трудно. Сколько бы лет ни прошло и что бы ни происходило, душистых специй в блюдах все также не хватало. Что уж говорить о правильно добытом мясе и остальном… Ко времени, как они отобедали, на порог вместе заявилась и пара помогавших недавно детей. Простившись с Энн на обратном пути, Салим с частично оседающим внутри облегчением вернулся в ту же палатку, откуда и уходил. Проверить самочувствие перенесшего операцию казалось само собой разумеющимся, прежде чем заявляться в другие пункты и продолжать то, от чего его изначально оторвали. Казалось, он и так уже задержался дольше возможного, хоть и знал прекрасно, что выбираться из эфирной пелены людям приходилось постепенно, медленно и долго. Дети и правда закончили с уборкой, прежде чем отправиться на перерыв. Койка, выдвинутая из ряда, была отставлена еще им с Чарльзом обратно на отведенное изначально место, встав второй с правой стороны. О произошедшем напоминали только все то блеклое пятно на полу и запах, задержавшийся из-за плотных тканевых крыльев палатки, откидываемых только чтобы войти или выйти. Свежий морозный воздух не успел еще вымыть из отапливаемого помещения удушливо-сладковатую, перемешавшуюся в пространстве смесь спирта, крови, наркотического эфира, пара дыхания и тела. Девочка-помощник, пришедшая на смену оставившим палатку сверстникам, медлительно от незнания прибирала вещи, оставленные за неимением тогда более подходящего места и времени на столе, поставленном в дальней от входа стороне со стоящими на полу шкафчиками и отгороженном небольшой перегородкой от коек, чтобы создать своеобразное рабочее место для дежурного доктора. Она подняла неуверенный взгляд на приближающегося мужчину, и Салим постарался смягчить лицо приветливой улыбкой, чтобы указать, в каком порядке расставить на полки склянки и куда сложить после разбора смешавшиеся в одну кучу листы с записями, ремни и кем-то разваленные тут же из ровной стопки чистые полотенца. Сам он нашел толстый стеклянный графин, предусмотрительно сдвинутый дальше от общей кучи, чтобы не свалить нечаянно с края. Далекий от изящества, но в меру удобный, куда теперь после вышедшего чистого спирта наливали питьевую воду. Стоило еще попросить девочку заблаговременно принести откуда-нибудь из соседнего пункта пустой таз, здесь недавно отведенный под грязные полотенца с простынью и фартуки. И только после, быстро прихватив стакан с водой и оставив юную помощницу за спиной, Салим направился к своему вяло ворочающему головой пациенту, требующему его внимания. Всего несколько шагов понадобилось для того, чтобы оказаться за перегородкой и без лишнего шума опуститься на придвинутый ближе к изголовью табурет. Кажется, другие люди, которым также задержали из-за внеплановой операции обед, успев получить еду и поесть за время его отсутствия, уже снова уснули. Бедные люди, измотанные работой и болезнью. Стакан так и остался зажатым в руках — некуда было отставлять, — и мужчина подался ближе, чтобы заглянуть в приоткрытые карие глаза, способные дать ответ в осмысленности своего владельца. — Джейсон, узнаешь меня? — негромко поинтересовался он, стоило поймать на себе ужасно сонный, но направленный взгляд. Тот прищурился, одновременно хмурясь, пока глаза вцепились в чужое спокойное лицо. — …Ты — 'от инж-нер. Юг-'осток, — слабо улыбнулся Лоуман, а потом и вовсе словно расцвел, довольно щурясь: — С’лим! — Гласная явно куда-то потерялась из-за нежелающего нормально раскрываться рта и ворочаться — языка, но и из оставшихся на месте букв сложилось вполне осмысленное имя. Салим с долей облегчения выдохнул и тихо улыбнулся, позволяя смягчиться и взгляду. — Да, Джейсон, — на всякий случай подтвердил он, немного отстраняясь. Теперь, когда внимание сосредоточилось на нем, не нужно было требовательно нависать над другим человеком. Лоуман не разочаровал. Заместо того, чтобы поддаться медикаментозной сонливости, только потеряв раздражитель, он сам попытался податься вперед и со всей доступной возможностью ухватиться за разговор, пускай и выходило говорить не слишком ловко. — Чт' это… было? Я б’то опиум… прин’л… Нстойк' и дрянну-й выпивк-у следм, — медлительно, но старательно выговорил Джейсон, глотая части слов так, словно его язык из-за сухости прилип к небу, и пару раз с силой жмуря глаза. Салим против воли и через хмурость от попытки вникнуть в произносимое почувствовал легкое веселье — обычно это было едва заметно, но сейчас чужое незнакомое английское наречие прорывалась достаточно четко. — Эфир. Для наркоза. В чем-то они, да, схожи с опиумными настоями. У тебя еще некоторое время будет спутанно сознание. Тебе нужно что-нибудь сейчас? Джейсон сухо сглотнул и поморщился от наверняка оставшегося дурного вкуса во рту. — М’ня щ б’то стшнит… — Помочь? — с намеком в голосе понимающе склонил голову вбок Салим, готовый податься назад, чтобы просить нынешнего своего помощника подать таз. Или наоборот, вперед, чтобы протянуть свободную руку и придержать. — Или лучше воды? — К-шмар. 'Се лучшее в жизни — бесплатн' и 'не… — совсем невнятно и не ясно, к чему вообще пробормотал Джейсон. Не понятно даже, только себе под нос или все же обращаясь к Салиму — глаза его так и не ушли дальше лица мужчины напротив, хоть голос и осел до хриплого шепота. Джейсон шумно вздохнул, давясь воздухом в кратком кашле, по виду вовсе не обращая внимания на чужое непонимание, и после этого все же отозвался на заданный вопрос: — Да. В-ды… Салим качнул головой и подал уже подготовленный стакан, придерживая потянувшегося Джейсона за плечи. Стеклянный ободок пришелся ровно на нижнюю губу, продавливая обветренную кожу и заставляя чуть шире открыть рот. — Это нормально. Если станет совсем плохо или захочешь еще пить, позови, — он кивнул в сторону перегородки и слышимой за той тихой возни, понимая, что не удержал в голове имени конкретно этого ребенка или просто не пересекался с ним для этого достаточно часто. — Только не перегибайся сам через край койки, — поспешил предупредить он прежде, чем отстраниться с опустевшим наполовину стаканом. — Сейчас ты не чувствуешь, но у тебя сшитый разрез на животе. — Вы м’ня… рез-ли? — На лице Джейсона отразилось по-детски искреннее удивление, будто осознание этого его упорно обходило стороной, и он попытался заглянуть под поднятый край одеяла. А Салим уж грешным делом стал подозревать, что тот, как долго не мог отключиться, так и слишком быстро избавился от наркоза, раз совершено осмысленно принялся отвечать. Он отставил стакан на пол, чтобы податься вперед, быстро, но мягко перехватывая чужие руки, вытягивая из них одеяло и настойчиво опуская дернувшегося мужчину обратно в постель. Замолчавший Джейсон доверчиво сложил руки на груди и дал укрыть себя под самый подбородок, не отрывая от него такого же доверчивого, только кроме этого темного от широких зрачков и сонливого, а из этого кажущегося еще более уязвимым взгляда. — У меня пациенты, — вздохнул Салим, напоследок бессознательно приглаживая четкую складку на белье, надетого на плотное одеяло, прежде чем задержать ладонь на одном месте. — Поговорим, когда полностью придешь в себя. Джейсон упустил пару мгновений, на что-то, кажется, несосредоточенно отвлечась, и запоздало подал голос только тогда, когда доктор поднялся со своего места. — Я 'же пац-циент т-ой. Са-ли-им. Да я 'же приш-л… — обидчиво пробормотал он, все еще запинаясь в словах, но на этот раз старательно произнеся полностью чужое имя. Правда, уже в спину. Салим заглянул за перегородку к успевшей разобраться с завалом на столе девочке, подбадривающе улыбаясь на обращенный к себе взгляд. — Присмотришь за этим человеком? Если нужно будет… — Ч’рт 'озьми, С’лим, я 'равда… — Да помолчи ты уже, голова раскалывается! — послышался уже третий голос, принадлежащий кому-то из соседей Лоумана по койко-местам. Салим слегка поморщился — правда, слишком громко, — а находить язык с отходящим от наркотического сна человеком время не то чтобы было. Но и огрызаться не имело смысла. Правда, мужчина и сам мог показать оскаленные зубы в ответ: — 'Ошел ты! Сам не 'ри. И я не те го-рю вбще-т', — вовсе не просяще, как прежде, а зло прозвучало вместе с возней со стороны Джейсона. За этим послышался глухой стук и шипение от удара о железный каркас койки какой-то костлявой частью тела. Салим стоически не стал оборачиваться, лишь тяжело выдохнул себе под нос: «zahrmar», неловко рукой проходя по затылку, только после этого резко развернувшись на месте, напуская на себя серьезный вид. — Джейсон, — отработанным тоном с нажимом произнес он. — Не настолько ты плох, если уже узнаешь людей. Не веди себя так, будто хочешь разочаровать меня. И свою племянницу. Будь тише. Пожалуйста. Джейсон моргнул, застывая взглядом, нахмурился, по виду больно уязвленный, но послушно замолк. Салим криво дернул губами от запоздалой неприязни к этому воспитательному тону и легкого чувства сожаления. Жаль и, может, не совсем правильно говорить такими словами, но опытным путем было выяснено, что это работает, когда требуется прервать детское упрямство. Работало почти всегда… А сейчас Джейсон был словно ребенок. Странно только, что авторитета самого Османа в его глазах хватило для того, чтобы пригрозить его потерей. Или… Ну да. Мысленно Салим, прикрыв на секунду глаза, повинился перед племянницей мужчины и поблагодарил ее же. — Если будет слишком буянить, — обратился он к внимательно смотрящей на него девочке, — позови меня или кого-нибудь из взрослых, докторов. Я постараюсь вернуться быстрее. — Немного подумав и чуть снизив голос, он доверительно прибавил: — И не робей, он — хороший человек. Просто сейчас еще не до конца пришел в себя, вот и капризничает. — Это что-то вроде алкоголя? — понятливо кивнула та. — Да, что-то вроде, — поверхностно вздохнул Салим. Он кинул напоследок острый взгляд на Лоумана, отвернувшего голову в сторону будто и правда капризный ребенок, и отправился на выход. — Разнылся, будто девка, — проворчал кто-то из пациентов в пол голоса со стороны — верно, тот же, кто просил замолчать. — Может, еще и… как… Джейсон, в отличие от Османа, наверняка услышал пониженный голос, но ничего не ответил — уже вдогонку Салиму послышался только шумный растянутый вдох, ожидаемо быстро оборвавшийся сухим кашлем из-за все еще раздраженного эфиром дыхательного горла. Вышел он на улицу быстрее, чем еще что-нибудь заставило бы его все же задержаться в палатке, но мыслями остался именно там. По крайней мере, пока занялся скопившимися делами, не переставал думать о ждущем почему-то конкретно его человеке. За работой, сосредоточенными лишь на деле разговорами и холодным воздухом, облепляющим с ног до головы, стоило только сунуться за «порог», мысли еще больше остыли. Салим и без того знал, что вины Джейсона ни в чем не было, а теперь на шею и плечи вместе с дрожью от вездесущего холодка опускалось своего рода сожаление. Как себя чувствовал человек, которого оставили в таком уязвимом состоянии все равно что одного, почти ничего и не объяснив толком? Да, обстоятельства, но все же… Вернулся обратно Салим лишь через несколько часов, обещав перед другими коллегами присмотреть именно за этой палаткой, пусть приписан был к совсем иной. Но за прошедшие дни уже не обращали внимания на конкретное место, конкретных людей — каждый был там, где возникала порой необходимость, так что обменяться порученными пунктами — почему и нет. На входе мужчина, стоило теплу коснуться щек, не сдержал сводящий скулы зевок, от которого влажно заблестели глаза. Он бы сейчас отдал лишнюю порцию жестковатого мяса с вареной зеленью, чтобы за перегородкой его ждала такая же койка, как у лежачих пациентов, вместо стула, стола с бумагами, ряда бутылок и флаконов и еще нескольких часов до окончания смены. И не отказался бы от сигареты, набитой крепким табаком. За такую, наверное, сам дьявол мог бы смело требовать душу теперь. А, шайтан… Даже приглушенный свет единственной лампы, отгоняющий раннюю темноту, будто бы навевал дремоту. В этом состоянии, наполовину смешанном с усталостью, Салим дошел до койки, которой отдаленно касался скрытый тканью свет, и склонился ближе к темной фигуре. Казалось, Джейсон спал — оно и не было бы удивительным, — но, видно, либо сон был чутким и поверхностным, что ощутимое присутствие рядом кого-то другого и шорох одежды его разбудили, либо тот попросту держал глаза закрытыми, не в силах заставить себя отключиться по-настоящему. Тот не двинулся лишний раз, но взгляд безошибочно нашел другого человека. Салим с тихим вздохом, оглядев напоследок прочие кровати, вернул так и не отодвинутый далеко табурет на его недавнее место и опустился рядом, как в прошлый раз. — Привет, Джейсон, — негромко и голосом, смягченным все той же усталостью, обратился к неспящему мужчине он. Тот уже явно должен был избавиться от туманящих разумность остатков эфира. Но глаза были затенены плохим освещением, да и сонливость еще наверняка сдавливала голову и плечи, так что убедиться, только взглянув, было сложно. Салим ожидал ответных слов, может, все еще чуть спутанных мыслей, но Джейсон вместо этого отвернул голову в сторону. Его легко кольнула мысль о том, что тот… был обижен. Он, что же, был все-таки слишком резок? Не мог ведь знать достоверно, что для Лоумана приемлемо, а что может оказаться чрезмерным… задевающим что-то личное. — …Извини, — прервало его подозрение тихое слово, произнесенное Джейсоном. Салим чуть удивленно взглянул на отвернутое лицо, а после с облегчением затаил в глазах улыбку. — И ты извини, — с легкостью откликнулся он. Джейсон с удивлением воззрился на него, быстро перекатив голову обратно по плоской подушке. — За то, что надавил и грозил племянницей, — пояснил Салим. Кто бы мог подумать, что переживать Джейсон больше будет о поведении своем, а не чужом. — Да ничего. Это ты к делу, — обозначил кивок он. Только все равно, что бы не говорил, выглядел Джейсон подавленно. Поймав вопросительный взгляд и немного помявшись, он все же пояснил, поморщившись: — Я будто с матерью своей свиделся. Еще и… вот-так. В смысле, в состоянии таком, — произнес негромко, глазами соскочив куда-то вниз и в сторону — легче было выговорить все быстро и кратко, не смотря прямо в чужое лицо. Салим с преданным вниманием смотрел в ответ, не торопя и не уточняя. Выговорить… Джейсону показалось вдруг, что поделиться будет уместным. — Отец за конфедератов воевал. Вернулся-то живым, только получил зависимость от кокаина. Времена еще такие — поражение, ничего непонятно, а тут — как последний довесок. Мать, наверное, не до конца понимала, как это может быть тяжело, а отец, — фыркнул, скривив губы, — да он даже не старался что-то с этим сделать. — Его взгляд вдруг вернулся обратно, уткнувшись прямо в мягко смотрящие темные глаза. — Ты был прям как она, когда отца отчитывала. Джейсон нервно усмехнулся, а Салим неловко улыбнулся, опуская глаза куда-то в закрытую одеялом грудь. Потянулся и нащупал под покровом очертания сложенных рук, легко сжав одну из них так, сверху. — Извини, — повторился Салим. Чуть мягче, чуть проникновенней, но намного глубже зацепив Джейсона каким-то оттенком в своем голосе. Тот внимательно проследил за чужим пальцем, мягко двинувшимся взад и вперед поверх одеяла в подобии сочувственной ласки. Почти неощутимо, но Лоуман застыл, словно его наоборот, хлопнули по сложенным рукам со всей силы, боясь двинуться или вдохнуть. Дрогнули только губы с засохшей коркой, так и норовящей сцепить те вместе. — Извиню. Поговоришь со мной? — тихо произнес Джейсон, быстро кидая из-под ресниц острый взгляд. — Если не ждут… еще пациенты. Салим слегка сощурил глаза в подобии усмешки, но в слишком уж добром выражении для той. — О чем ты хочешь поговорить? Тихий разговор, с самого начала сойдя на пониженные тона, будто отгородил их от всего остального — и от плохо освещенной палатки, и от других людей — без всяких материальных завес и перегородок, вызывая опрометчиво чувство уединенности. Даже упоминание пациентов, знание о лежащих меньше, чем в трех футах других больных не нарушило этого ощущения. Будто в самом деле кому-то могло быть дело до двух переговаривающихся людей. — Об… этом? — пространно кивнул Джейсон, пытаясь указать на всего себя. — Для начала. — Повременил ровно долю секунды, а затем весомо произнес: — И для начала — спасибо. Салим только вздохнул. — Джейсон… — качнул он головой, после краткой паузы продолжив: — Тебе стоит благодарить оперировавшего хирурга, доктора Берча, и миссис Дезмонд. Теперь, в нынешней ситуации все чуть проще, но переливание крови людям было запрещено еще в Лондоне. Ее вполне могли осудить, несмотря на то, что все прошло удачно. Джейсон не слишком заинтересованно мазнул по нему взглядом. — И зачем тогда ей было рисковать? Я благодарен, конечно, но… — слегка нахмурился он. — Почему мы вообще помогаем кому-то? — опустил глаза Салим. — Она, к тому же, врач. Ей, напротив, нужна была бы веская причина, чтобы не спасать. Ты — не первый. — Значит, она и раньше?.. Салим на какое-то время задумчиво замолчал, беззвучно шевельнув губами и на секунду прикрыв глаза. Но, что-то решив и кивнув самому себе, снова глянул на Джейсона, все также негромко заговорив: — Годы назад… ее невестка потеряла много крови, когда рожала. А Энн знала, что в таком случае может помочь переливание — были единицы успешных примеров, когда кровь брали у мужей тех женщин, что также страдали от сильного кровотечения. Но ее брат был тогда далеко, так что она решила использовать свою кровь. У нее получилось. Только потому, что девушка выжила, а роды изначально должна была принимать она одна, никто не узнал об этом. — Никто? — с намеком окинул взглядом самого Османа Джейсон. — Никто со стороны. Мне она рассказала сама, — тихо выдохнул Салим, закрывая глаза. — Второй раз она помогла сильно травмированному ребенку. То дежурство ночью выпало на меня, и я заметил ее в палате. Она рассказала все мне, просила молчать. Наверное, мне следовало остановить ее. Но ребенок и так умирал, и это был его небольшой, но шанс. А я тогда только перебрался в Лондон и начал работать в больнице, был чужаком. Мне… нужен был друг. Я закрыл на это глаза и дал скрыть произошедшее в обмен на то, что Энн стала меня учить медицине. Я ведь знал только то, что делали мои руки. У многих, как я, не было основательного образования, но мне нужна была эта работа. Лицензия. Нужны были деньги. И… наверное, я хотел делать все, что смогу, чтобы спасти больше жизней, чем в свое время отнял, — совсем тихо прибавил он. Их глаза опять столкнулись — Салим намеренно нашел взгляд напротив, а Джейсон свои так и не отводил, стоило мужчине начать говорить о прошлом. После краткой паузы османец снова раскрыл рот, чтобы тяжело рублеными фразами закончить пройденную историю: — Был и третий раз. Мне пришлось не просто молчать, но прикрыть Энн перед другими докторами. Если бы о ее делах узнал глава больницы, добром бы это не закончилось. Никто не стал бы слушать оправданий. А еще я был уверен, что она спасает жизни. Риск, безусловно, был. Но в итоге… ее кровь подошла всем трем людям, за которых она бралась. Поэтому я был уверен, что это поможет и тебе. — А она помогла… потому что ты просил, — не спрашивая, заключил Джейсон, что-то для себя поняв. — Да, — будто бы невольно согласился Салим, опуская глаза, отрываясь от чужих, излишнее, как казалось, сопереживающих. — Но… еще и потому, что в этом кто-то нуждался. Энн, миссис Дезмонд, — добрый человек и хороший медик. — Да понял я, — тихо хмыкнул Джейсон. — Но скажи еще, ты ничего для меня не сделал. Его рука выбралась из-под одеяла и нашла более смуглую, разница в чем еще сильнее бросалась в глаза сейчас, посреди воцарившейся зимы, на светлом белье и после того, как один из них побывал под ножом и потерял достаточно крови. Этой руки, незаметно опустившейся с чужой груди, чтобы пристроиться к самому боку на краю койки, коснулись холодные согнутые костяшки. Вымерено осторожное прикосновение, в отличие от твердых, убежденных слов. Салим, наткнувшись на это взглядом, сжал свою ладонь в кулак, но не отодвинул, так и оставив в этом странном соседстве с также застывшей чужой. — Слушай… — продолжил почти также ровно Джейсон, лишь на мгновение пропустив в голос задумчивую неуверенность, но быстро вернувшись к прежней убежденности. — Если я молчал и был не в себе, это не значит, что я не слышал вашу ругань. Салим, ничего не говоря, вопросительно взглянул на него. Вряд ли Джейсон имел в виду их с Чарльзом разговор о необходимости переливания крови — как раз тогда, пусть и мог слышать часть, он вряд ли что-то понимал до конца, — скорее говорил о предыдущем их разговоре, в самом начале. Приписать ему все заслуги — с чего бы такое желание? Из незнания? — Это не была ругань. Нам совсем недавно дали разрешение на применение радикальных мер. Тебя бы прооперировали и без моего вмешательства. Возможно, просто чуть позже. Джейсон упрямо выдохнул, но после устало мотнул головой, щекой зарываясь в подушку и закрывая глаза, будто желая отгородиться. Костяшки руки, двинувшись вместе с хозяином, бегло мазнули по тыльной стороне ладони. — Да думай что хочешь. Все равно спасибо, — прямолинейно закончил он. — Тебе нужно отдохнуть, — в чем-то соглашаясь, проговорил Салим, поднимаясь с места. — Возможно, тебя еще навестят. Рабочий день подходит к концу. Я разбужу, как придет… Маргарет, если захочешь. Или поговорю с ней за тебя. — Не нужно. Ты разбуди. Не знаю даже, как буду ей объяснять… Если она придет ночевать и не найдет меня, или, если ей и передадут, что произошло, но так, что напугают… Да уж, заставлю ее поволноваться… Слова утонули в тихом голосе и уже полусонном бормотании, стоило Салиму шагнуть прочь. Лампа на столе, бумаги, вечерний обход — что ж, для него день еще не был закончен.