И настала зима

День правда был долог. Руки, за временем отойдя от мелких манипуляций и расслабившись, теперь дробно подрагивали, неприятно сосредотачиваясь этим в пальцах. Источник волнения давно исчез, а само оно отказывалось оставлять человека без последствий. За перегородкой спал Лоуман, пока — без лишних забот в виде боли. Эфир кроме всего подарил ему достаточно времени для того, чтобы отойти от произошедшего и хоть немного отдохнуть. Но вскоре боль должна будет вернуться, и тогда мужчина станет искать спасения во сне уже от нее. Помочь ему можно будет лишь своевременной сменой повязок, чтобы к разрезу не прибавилось сильное воспаление, в котором не будет ничего приятного ни для лекарей, ни для пациента. Если станет совсем плохо, пригодятся остатки лауданума. Вряд ли опиумный настой станут придерживать из-за излишней бережливости ради чего-то более серьезного. Операцию с ним все равно не проведешь — тот сильно слабее эфира, а лечить кашель или желудки — совесть не позволит извести на то последние драгоценные теперь капли. Только… хватит ли этих капель? Тому же эфиру потребовалось больше обычного времени, чтобы усыпить Лоумана. Возможно, тот еще раньше уже принимал и достаточно долго лечился — если не лауданумом то, возможно, кокаином?.. Кажется, последний был больше распространен еще дальше, за океаном. Конечно, он мог ошибаться. Пары чужих слов о чужом же отце и конфедератах было недостаточно для того, чтобы окончательно в чем-то увериться. Как о стране, где мог быть только отец, но не сын, так и о медицинских препаратах. Также он мог ошибаться и в полученной устойчивости к болеутоляющим. Мог, конечно… Правую руку дернуло сильнее, порывом, и Салим устало закрыл глаза, сжимая кисть и с силой разминая суставы другой рукой, чтобы прогнать раздражающе мельчащую дрожь. С замедлением слушающиеся пальцы вновь подняли отложенный грифельный карандаш, и буквы четким, летящим из поспешности в свою очередь от холода почерком продолжили ложиться на желтящую в искусственном свете бумагу. Чернилам, могущим расплыться и потечь от сильного сейчас нажима, Салим не доверял. Тень уходящего за края котлована солнца обернулась, как всегда, ранними сумерками под тентом палаток. Свет лампы оставлял среди этого почти уютный остов. Даже те из детей, кто задержался по какому-то делу, уже были отосланы на отдых и по домам — десяти часов им всем было вполне достаточно, а время уже клонилось к семи. Вместе с этим здесь стало немного тише, хотя извне, со стороны площади и улиц, отчетливее стал доноситься сливающийся шум никуда не девшегося гула генератора и голосов тех, кто уже вернулся с рабочих мест. Гудел на ветру металл, скрипели доски, дышали механизмы, хлопала незакрепленная ткань. По дорожке между палатками редко маятником проскальзывали люди; их голоса тоже спешили за своими хозяевами, затихая, лишь забиваясь внутрь очередного санитарно-медицинского пункта. За перегородкой поскрипывали временем койки, звучал тихий стон или кашель. И этот островок света, как и весь котлован, отгораживал от внешнего мира. Там засвистала вьюга, калило холодом камни. Там где-то их люди находили подход к тревожно молчащему Винтерхоуму. Было такое ощущение, Капитан намеренно находил новые и новые сторонние цели для отряда разведчиков, будто опасаясь наконец войти в зону видимости соседнего города. То находились ресурсы, которые почти сразу переправляли обратно, к их Нью-Лондону, то люди, которых страшились отпустить без сопровождения, то, выбирая путь для разведки, Капитан велел идти не в сторону огрызающихся скал соседнего города, а к виднеющемуся издали куполу чуждой обсерватории. Где находились потерянные еще в первых бурях, встретивших их на бывшем побережье, считающиеся уже погибшими люди. Откуда виднелись новые ориентиры и пути. Конечно, Капитан, как и народ, задавался вопросами и опасался худшего. Потому медлил, несмотря на очевидную каждому задачу. Оправдывал отвлеченность от основной цели потребностью ресурсов, безопасностью групп и исследованиями. Его желание и тревожность можно было понять. Но окольные пути кончались, и они подбирались все ближе. Скоро, так или иначе, они должны были узнать, что случилось. Почему Винтерхоум молчал, почему не прислал своих разведчиков и помощь… Почему сигнальный маяк, должный под ветром метаться над городом, указывая путь, вдруг пропал и так и не зажегся вновь. Справедливые опасения тянули за собой что-то страшное, гнетущее. Вопросы. Трепет перед обнажившей ледяной зев стихией. …Что, если Зима погребла под снегом целый город? Что, если сами они запоздали, пришли только чтобы засвидетельствовать останки людского поселения, их и затем — свою будущую неудачу? Что, если механизм не справился, лишь отсрочил погибель? Что, если то, от очертаний чего они бежали на север, должно было придти по пятам и настичь их в любом случае? Что, если это и был неизбежный Конец всего и вся? Салим старался думать лишь о том, что, если и оказывалось за кольцом света, то не выходило за пределы котлована. Его личной заботой был их новый дом, эти люди. И больше ничего. Иначе бы он уподобился тем, кто пугал и самих себя, и остальных, загодя теряя последнюю надежду. Какая бы была тогда польза? Он еще мог бороться. Они. Он не завидовал Капитану. Тому самому человеку, что не только мог видеть всю картину целиком, но и вынужден был вглядываться в ту каждый божий день. Салим же сам, как и все остальные, был всего лишь человеком, и закрыть глаза на неподвластное ему и не требующее его личной ответственности было за благо. — Осман… Осман! Да ты уже спишь. — Из мыслей выдернул негромкий, но неожиданно оживленный голос, заставив самого его очнуться и осознать, что взгляд давно и неотрывно уперся в наполовину исписанный лист, как и карандаш, застывший вжатым в бумагу грифелем в твердой точке. Салим поспешно глянул на потревожившего его человека, вошедшего в палатку, вторжения которого он не заметил. Опустив глаза, размашисто дописал последнее слово и выпустил из рук карандаш, большим пальцем массируя натертую на костяшке среднего мозоль. Устало усмехнулся, отклоняясь на спинку стула. — Звучит очень хорошо, но нет, — запоздало откликнулся он. — Да, оно и видно. У тебя тут посетитель на пороге топчется без твоего ведома уже какое время, — мужчина, пришедший на смену, подтолкнул в спину на пару шагов вперед скрывшегося за его спиной и до этого незамеченного ребенка, сам проходя вглубь, на ходу расстегивая верхнюю одежду и скидывая перчатки на единственный здесь рабочий стол. — Смена подходит к концу. Дай мне сводку по пациентам и если есть что срочное и можешь идти. — Все бумаги на столе. Один оперированный, швы бы проверить… Можно сразу после обхода, на него там же все найдешь. — Оперированный?.. Второй день от разрешения на радикальное не вышел, а у вас тут… — поверхностно вздохнул тот, уже обходя стол и склоняясь над листами, сменяя Салима. — Будет. Будто мы за просто-так о его введении просили. Прок бы был в том без надобности, — негромко отозвался Салим, уже мало внимания обращая на своего коллегу, оставляя того с записями и окончательно переведя взгляд на молчаливо мнущуюся на одном месте девочку. Темные глаза настороженно поблескивали на мелово-бледном лице, укутанном в плотную серую шерсть платка, также оставив второго мужчину и обратившись на одного только Османа. Яркими расплывшимися пятнами на щеках выделялся яростный румянец. Такой, какой бывал либо когда ты долго бежал по морозному воздуху, либо из-за перепада температур, если недавно совсем выскочил из теплого, жаркого даже помещения на улицу. Изначально он подумал, что это был кто-то из детей, который забыл что-нибудь в пункте или у которого возник какой вопрос. Но лицо оказалось знакомым не потому. Салим лишь понадеялся, что «какое время» ожидания не растянулось слишком уж надолго. Паршиво стало бы, как говорили некоторые лондонцы, если б кому-то удалось простудиться, стоя на самом входе в санитарный пункт. Да и совсем нехорошо, если б на очереди на лечение оказался еще один Лоуман, только кашляющий и глядящий не в пример старшему почти сердито из-за плотно сжатых бескровных губ. Он едва не усмехнулся на эту детскую показную серьезность, но вместо этого из него вышел только усталый вздох. Салим постарался найти в себе силы придать хмурому лицу хоть какое-то доброжелательное выражение и поманил совсем еще юную племянницу Джейсона в нужную сторону, помогая среди одинаковых коек и бугор одеял, накрывающих тела — людей, — отыскать нужную. Джейсон проснулся так быстро, будто и не спал вовсе или только и ждал, что прихода племянницы. Пускай глаза все еще были полуприкрыты от сна, на губах уже расползлась теплая улыбка. — Дядя Джейсон! — приглушенным голосом воскликнула Маргарет, оставляя позади уже Салима. — Привет, малышка. Стоило им друг друга увидеть, на лицах обоих кратко вспыхнула живая радость. С Джейсоном это было отчего-то уже привычно, но вот с Маргарет — неожиданно. Стал будто совсем другой ребенок. Конечно, ведь она любила своего дядю — единственное, похоже, что осталось у нее от семьи. Неожиданная и вообще-то свойственная детям живость, так ярко выделяющаяся на общем нынешнем фоне, будто встряхнула его самого. Салим заметил за собой, что застыл на одном месте, около этих двух людей, наблюдая за начавшимся разговором на тихих тонах, но не вникая в отдельные слова из-за манящего к себе сна, морочащего голову. Бросив взгляд в сторону выхода, он неспеша застегнул пальто, отыскал свои перчатки и даже рассеянно нашарил в глубоком кармане между сложенными листами бумаги холодное стекло с едва ощутимыми царапинками — давно оставленные там и забытые за ненадобностью гогглы. — Я ухожу, — неловко обозначил он, обращаясь больше в никуда, чем к девочке с мужчиной. Но его негромкие слова все равно оборвали чужой диалог. Мужской голос замолк на полуслове. Салим увидел краем глаза, как Маргарет обернулась на него, а когда повернулся, наткнулся на взгляд Лоумана. Старшего. — Я не скажу торопиться, но не задерживайтесь. Уже и без того поздно. Джейсон лишь понятливо кивнул. Маргарет же явно недовольно вздохнула, сжимая в руках края верхнего одеяла на краю койки. Ее дядя на этот жест безмолвно усмехнулся, улыбчиво щуря глаза. Его взгляд быстро вернулся к Салиму, и тот скорее почувствовал — на лице это вряд ли отразилось, лишь стали на секунду четче морщинки, — как неуловимо собственные рот и глаза приготовились изогнуться в намеке на улыбку. — Если вы оба захотите, я мог бы просить помогать здесь Маргарет. Вы сможете видеться чаще, — не то чтобы ожидаемо даже для самого себя заметил он. — К чему это? Чтобы она целый день напролет видела меня в таком состоянии? Успеем еще навидаться. — Джейсон вздохнул, шевелясь и удобнее устраиваясь на подмятой подушке. — Как знаешь, — покладисто согласился Салим, на краткий миг прикрывая глаза. — Я пойду, — повторился он, кивая больше в подтверждение словам, чем в качестве прощания. Не его делом было вмешиваться, пускай просто стоя в стороне, в чужую семью. Больше чем уже было, он имел в виду. И ему давно было пора. Перебирающие пальцы коснулись спрятанных среди прочего в кармане бумажных скруток, завернутых в старые ненужные записи, чтобы не рассыпать по всей подкладке рыхлую зачинку, так и норовящую раскрошиться. Чай, кофе… Хотя кофе был пересушен, а чай — давно спит и заново покрашен. Лучше бы это последнее на напиток пустили, в самом деле, чем пытались соорудить поддельные сигареты. Толку от них было лишь чуть больше, чем от напитка. Но у него оставалось всего две. И, зная о их наличии в своем кармане, он был противоречиво рад тому, чем обладал. Самокрутки были не его, да и сделаны и поделены давным-давно, еще на борту гигантского железного корабля, доставившего их к «берегам» севера. Больше сушеных листьев и зерен не было в принципе. Салим погладил шероховатую бумагу кончиками пальцев, но так и не решился вытащить из глубокого тайника. Осторожно вдохнул холодный уличный воздух, чтобы протяжно выдохнуть, и поднял голову вверх, надеясь, может, разглядеть хоть одну звезду в небе. Напрасно, конечно. Все было темно. А там, где не было, в едва различимые очертания непроглядных туч вливался столб плотного серого дыма, извергаемый тепловым генератором. Рыжий ореол оставался на своем месте — над горлом с пышущим огнем. В этом была хоть какая-то приятная стабильность. Послышался звук тихо хлопнувших крыльев палатки. Изнутри торопливо вынырнула Маргарет и остановилась, замерев на месте, как песчаная кошка, уставившись на Османа, едва ли успевшего отойти на несколько шагов прочь после разглядывания неба. Незаметно в темноте Салим дрогнул губами. Видимо, Джейсон скоро погнал племянницу домой — спать и набираться сил на новый в бесконечно идущей череде день. — Маргарет, — негромко позвал ее Салим, повернувшись обратно, лицом к девочке, прежде чем та, подобно дикому котенку, шуганулась бы его, — ты все равно можешь навещать Джейсона вечером, как освободишься. Та зыркнула на мужчину своими темными глазами. — Я знаю. До свидания, — кивнув, тихо буркнула она больше для формальной вежливости, чем действительно желая новой встречи, после развернувшись и стремительно зашагав прочь, не дожидаясь ответных слов. Салим тихо хмыкнул — похоже, нужно было постараться, чтобы заслужить доверие этого ребенка, совсем не походящего на открытого Джейсона. Может, в кого-то из своих родителей… Стоять на месте вдруг стало зябко. Запоздавшее ощущение нагнало его лишь сейчас. В воздухе пахнуло приятным душно-тяжелым запахом, резко контрастировавшим с холодным, тянущим ветром, что принесло со стороны кухни. Тени показались чернее, уплотнились вокруг влажно блестящих рассеянных огней. Салим зябко повел плечами и отвернулся, чтобы уже более устремленно зашагать к одной из боковых дорог, раскинувшихся лучами от центра города к стенам и соединяющих все радиусы кольцевой застройки. …Конечно, Салим за личным опытом совершенно упустил из виду то, что для подобной нехарактерной для семьи из двух человек «открытости» у Лоумана было непозволительно мало приятелей и друзей, что так или иначе, но уж нашли бы свободную минуту, чтобы навестить того в медпункте после сигнала об окончании дневных нормированных работ. Личный опыт всегда казался ярче прочего. И открытость та на деле была личной. На втором кольце опять что-то строили. Зычные голоса, стук молотков, глухой — дерево — и чересчур звонкий — металл? Не так много было вариантов. Там были разбиты палатки, прибавившись к тем, на первом радиусе. Кажется, один из мужчин, с кем он вынужденно соседствовал, что-то говорил… да, про приближающийся снежный фронт. Предвестником этого уже было то самое похолодание, произошедшее сильным скачком, и со дня на день на них должна была опуститься плотная вьюга. За пределами котлована это обещало порядком усложнить работу отрядов разведки и охотников, да и остальные в небольшом поселении, где новости разлетались быстро, хоть и могли не страшиться так сильно снега из-за расположения города, уже заранее готовились мириться с холодной постелью и летящим в лицо снегом по пути на работу в удаленных от центра постройках. Конечно, это не прекратит работу, охотники также будут проверять и выставлять новые ловушки, продираясь через снег, даже если это будет сулить скудную добычу. Медикам стоило готовиться к очереди простуженных из-за намочившего одежду снега и выстудившего следом ту ветра. И ведь ничего с этим не сделаешь — одежды сменной не пошьешь на всех, отопление в одночасье не улучшишь, работу не застопоришь. Да и лечить — по большему счету окружить теплом и дать отоспаться — в палатках, которые станут лишь чуть теплее открытой улицы… Погода будто не хотела давать им и малой передышки. Времени катастрофически не хватало. Приходилось выбирать из кучи необходимого жизненно важное. Исследования. Спешный перебор конструкций, чертежи для постройки защищенных от ветра и стужи жилищ, необходимые на постройку ресурсы. Разработка обособленной системы обогрева для отдельных зданий, превышающей слишком медленно пополняющиеся запасы угля. Проекты по увеличению мощности генератора, снова нехватка угля и металла для внедрения этих изменений. Время, ресурсы, люди. Болеющие и неспособные так долго поддерживать заданный темп в холоде, что везде — на работе, в доме, в любом хлипком строении. Все как всегда. Это уже не удивляло. Радовало лишь, что, похоже, у кого-то все же будет убежище надежнее полотняных времянок, совершенно несчастно выглядящих на фоне снега и угрожающе бездонной черноты неба, приходящей с каждой ночью, даже если вечера и ночи Салиму всегда казались короткими. Пускай дни теперь стали темными, лишенными прямого света солнца и, казалось бы, должны были сливаться с темным временем суток, это было не так. После окончания рабочего дня была только еда и кровать, едва касаясь которой, невозможно было сразу же не провалиться в сон. А за тем — уже утро и новый день. Неважно, на какой час приходилось окончание очередной смены, за покровом тентов все было одно. Раньше, в пути, ночи также хватало, только чтобы еле отдохнуть и снова собраться идти, пока не набежал ветер со снежной пылью, через который было ничего не видать. До этого, на дредноуте, никто не стремился покидать защиту стен отапливаемых кают, только чтобы взглянуть на небо и остальное окружение. В Лондоне… что ж, там тоже работа съедала больший отрез дня. А что было многим раньше, трудно было вспомнить. Иногда — лишь иногда — Салиму удавалось в мыслях вернуться к еще тем, длинным ночам. Когда голова касалась холодной подушки, на тело наваливалась сковывающая тяжесть, а под закрытыми глазами голову чуть вело от усталости. Тогда казалось, что он мог ухватить ощущение прохладного, но не морозного ночного ветра. Шуршание, шипение — невысокой травы, запыленных листьев, самого песка, в который крошилась земля под ногами и грязными копытами. Возможно, он с запозданием по-юношески настырно пытался завернуться с головой в это ощущение-воспоминание, не дать уйти, пусть и потерять тут же в пустом сне. Иррационально это было одно из немногих воспоминаний, что желало и приходило к нему ощущением на границе забытья, и единственное, что меньше прочих приносило сожалений и подавляющей грусти. Как бы те времена не были тяжелы и плохи, в них было и хорошее. Или он просто был молод и легкомысленно, до безобразия слеп к жизни даже при всем виденном уже тогда. Единственное — только запах никак не удавалось вновь воскресить в памяти. Но, может, и к лучшему. Иначе среди смеси аромата трав, пыли, лошадиной шкуры, пота, металла, дыма с порохом неотвратимо бы просочился животно-сладкий запах с едкой гнилостной ноткой, неизменно остающейся на бинтах, одежде и самом человеке, хоть раз притронувшемся к открытой ране. Даже без ярких ощущений-воспоминаний знание о последнем быстро изживало романтизм далекого прошлого и возвращало мыслью в нынешнее. А в нынешнем, правда была в том, что ждала его только работа. Чем сейчас, когда они прилагали все силы, чтобы не погибнуть от холода, голода и болезни, можно было заняться кроме этого, Салим мало представлял, да и не стал бы искать возможности, когда другим его коллегам почти постоянно требовалась посильная помощь. Новый день походил на прежние как близнец, отличием стал лишь снег, снимаемый взбеленившимся ветром с пустошь и сносимый в обрыв котлована. Холод уже придавил сильнее, но еще хуже должно будет стать к вечеру, когда передовые тучи достигнут поселения. Пока что оставалось ждать неминуемого. Внутри палатки его не ждало никаких изменений — ни новых обогревателей, но и ни новых лиц из числа пациентов, что с одной стороны радовало, с другой, стоило вспомнить о наверняка до сих пор существующей очереди на лечение, — не очень. Пока еще было утро, больные не спали, переговариваясь между собой, часть фигуры дежурного виднелась из-за перегородки. Что до Лоумана, отметил беглым взглядом Салим, — тот разговаривал о чем-то с лежачим человеком по соседству. Мужчина, что днем ранее осадил еще находящегося под остаточным наркозом Лоумана, сегодня, видимо, чувствовал себя куда лучше, раз был склонен к общению. Тот, заметив, в отличие от другого, пришедшего доктора, окликнул рассеянно и хмуро смотрящего в сторону Джейсона: — Эй, парень, твой индéй пришел. — Мой — что?.. — Джейсон отозвался запоздало, а потом будто заставил себя вынырнуть из какой-то пелены. — Эй! — с нотой неодобрения кинул он собеседнику. Мужчина на это лишь махнул поднятой ладонью. Салим, не обращая внимания на слова первого мужчины, пообстукав обувь на входе и стряхнув снег с плеч и головы, не спеша, впрочем, избавляться от верхней одежды, пересекся глазами с Джейсоном и обозначил улыбку в качестве краткого бессловесного приветствия. После уже кивнул дежурящему медику — все еще тому, что сменил его вчерашним вечером, — и протяжно выдохнул через нос теплый воздух, касаясь краем запястья успевшего замерзнуть носа. Опять не сошедшегося в чем-то с вынужденным соседом Лоумана он окинул обеспокоенным взглядом из-за плеча, уже пройдя до перегородки со столом. Пускай одеяло скрывало тело, по лицу видна была заторможенность и дерганность, раз через раз переходящая в пробивающую дрожь. — Что насчет него? — указал головой он в сторону Джейсона, обращаясь к дежурному. — Швы в порядке, легкое воспаление из-за грубости ниток и спирта. Ну, и самого разреза. Заражения, кажется, нет, так что все в порядке. — Салим кивнул. Большего и просить было нечего. — Что сегодня — нужно заглянуть в другие пункты или формы?.. — Побудь на подхвате. У других все спокойно, мальчишка, Маркус, скоро вернется со склада с медикаментами, отправится забирать бинты, с бумагами я сам закончу, — кивнул он перед собой на стол с разложенными листами. — После обеда должен будет зайти, — шелестнули переворачиваемые бумаги, — должна будет Янг — смена перевязки на предплечье, правое, стертая страховочным канатом кожа. Парсон также с ушибом. У тебя взгляд еще с утра не замылен, так что возьмись ты. Можно проверить инструменты и, если есть идеи для устройства временной операционной — мы тут начали составлять ночью список — как огородить, что к чему приспособить — прошу. Можешь и так взглянуть, конечно. Может, что в голову придет… Еще нужно будет снять через пару часов с Шекли компрессы и выписать его. И сообщить об освободившемся месте. — У нас все еще очередь? — Ну, человек пятнадцать, наверное. Если за сегодняшнюю ночь и утро не прибавилось. Так что желающий быстро найдется. Но тяжелобольных нет. — Хоть так, — кратко вздохнул Салим. — Хоть так, — растянуто отозвался эхом мужчина, снова вглядываясь в чужие записи по правую руку от себя и споро перенося что-то начистую. Два часа Салим в итоге провел за пересмотром общедоступных инструментов, что нашлись на месте, списками и бумагами. Помочь тяжко вздыхающему и щурящемуся коллеге с расшифровкой чьего-то чужого почерка он не смог, зато нашел на столе только примерно набросанную программу обучения детей в импровизированной школе, где они проводили время, когда не помогали в пунктах, и увлекся заметками. Да и в списке с отведением мест в санитарных палатках под временные «операционные» было, над чем подумать. Затем — быстрый осмотр того самого Шекли больше для формальности — полностью здоровым его было не назвать, но дальше смысла держать его в самом пункте не было. Лишь выдать бумагу на усеченный рабочий день на несколько ближайших суток и отпустить. Отходя от опустевшей койки, он не мог не наткнуться глазами на другую, ближайшую к перегородке, и ее временного владельца. Джейсон, казалось, дремал или пытался это делать, лежа с закрытыми глазами, но напряженно сходящимися бровями. Краткая дрожь все еще сводила временем лицо — это было заметно по подергивающимся губам и бровям. Принадлежащее тому пальто было накинуто поверх одеяла, хотя, как правило, верхнюю одежду убирали. Если не в один угол, то накидывая на спинки коек. Салим на краткий миг задержал следующий шаг, а после ступил чуть в сторону. Теперь точно можно было быть уверенным, что Лоуман не спал — глаза открылись, с каплей настороженности оглядывая Османа. Тот хотел было что-то сказать, облизнув покрытые пленкой губы и приоткрыв рот, но Салим, оказавшись совсем близко, первее склонился и подхватил его пальто, чтобы уверенным движением сдвинуть в ноги, прикрыть которые изначально не хватило длины одежды. Джейсон успел отреагировать только кратким вдохом. Морозноватый воздух тут же накрыл как вода — утопленника, фантомной тяжестью оседая поверх оставшегося одеяла. Прохлада начала пропитывать плотную ткань, подбираясь к человеческому телу, но ее быстро прижало поверх чужим тяжелым теплом. На освободившееся место Салим почти тут же накинул только снятый с себя верх. Длинное пальто распахнутыми полами накрыло Джейсона, как крыльями, пахнув потревоженной и двинувшейся прохладой воздуха, но сразу после — сохранившимся в подкладке чужим жаром, обхватившим со всех сторон. Джейсон ощутил мелкую поверхностную дрожь, против воли прошедшую по коже, и взглядом, требующим ответа на очевидный вопрос, уставился на Салима. — Сегодня еще холоднее. Ветреннее. Мощности генератора и обогревателей не хватает. По крайней мере, с таким расходом, как сейчас… — будто вынужденный оправдываться, в конце концов подал голос тот. — И поэтому ты решил собой здесь поступаться? — Ты не движешься, почти не греешь сам себя. И ты слаб после операции, для тебя холод может сделать еще хуже. А мне все равно нужно снимать верхнюю одежду, чтобы работать. — В последнем Салим разве что совсем немного покривил душой. Вряд ли одежда так сильно мешала, что он предпочел бы легкомысленно избавиться от лишнего покрова лишь сейчас. Стоячий капюшон, сложенный кое-как и так задержавшийся в неустойчивом положении, под собственным весом все-таки упал ему прямо на лицо, скрывая чужую отвернувшуюся уже, чтобы вернуться к своим делам, фигуру. Джейсон фыркнул — мех с оборки залез в нос. Подбивка внутри вся пропахла человеком, что носил пальто; даже здесь, если это не лезло со стороны, поверх запаха человеческого тела чувствовался запах лекарств с бинтами — или же едкого жесткого мыла для их стирки — и острого чистого спирта, который въелся наверняка в кожу вместе с грязью и потом и не смывался простой теплой водой. Джейсон несмело прикрыл подрагивающие веки и уткнулся носом в край капюшона, от которого тоже несло теплом. Щеки жарко пылали — под кожей будто расцвели красные бутоны как от жара литейной печи. Пальцы сами собой захотели вцепиться в короткую — что это было? овчину? — чтобы прижать плотнее к телу словно в пусть и лишенных тяжести чужого тела объятиях. Джейсон по-тихому вытянул руки из-под грубого одеяла и неуверенно зарылся в жестковатую, потертую и свалявшуюся кое-где от продолжительной носки шерсть. Подушечки пальцев непроизвольно прошлись по подкладке взад-вперед. Джейсон поспешно вздохнул и моргнул. В груди у него внезапно сжалось и защемило от полуосознанного чувства. Салиму, кажется, было невдомек, что Джейсон дрожал не от холода даже, а от пекуще-режущей боли, пробирающейся к самым позвонкам, щекотящей плечи и напряженную шею. А может, тот и знал… Он кинул беглый, будто бы вороватый взгляд на Османа. Тот обернулся только через пару секунд, уловив стороннее внимание краем глаза и слегка улыбнувшись на какую-то недоверчивость на лице Джейсона. Морщинки подчеркнули выражение смотрящих сверху вниз глаз, из-за чего показалось, что в тех помимо доброго расположения залегла какая-то смешинка. — Не бойся заснуть, я здесь сегодня до самого вечера. Одежды ты меня не лишишь. Джейсон запоздало встрепенулся, вдруг кое-что осознавая. Брови нахмурились, а рот приоткрылся, показывая зубы. — Твоя же смена была недавно. — Даже если он знал о распорядке мед работников мало, ему казалось, дежурство их было по дням или около того. И уж кого, а Османа здесь было быть не должно. Салим вздохнул, запоздало пожимая плечами. — Восьми, десяти в крайнем случае часов вполне достаточно на сон, двух — на себя человеку без семьи. Кто может, помогает остальным в свободное время. Так хотя бы два человека будет на месте. — А ты — хороший парень, а? — приглушенно хмыкнул Джейсон, но не так, чтобы Салим пропустил это мимо ушей, пускай и почти отвернулся уже. — Если бы дело было только в добре и зле, а не в выживании, — совсем тихо пробормотал Салим скорее себе, даже не стараясь, чтобы Лоуман его услышал. Никто из людей, дошедших до сих пор, кем бы он не был в недалеком прошлом, не был слеп настолько, чтобы видеть в протяженной работе буквально за еду и тепло что-то предосудительное. Кто бы из сохраняющих разум предпочел эгоизм, когда на другой чаше весов оказывалась собственная жизнь, напрочь повязанная с судьбой всего небольшого городка? День был тихим. До самого обеда не происходило ничего неожиданного, только на свободное место пришел мужчина с тяжелым надсадным кашлем, подхваченным на лесопилке с пару дней назад. Смена действующего дежурного как раз оканчивалась около двенадцати часов, и на пересменок Салим остался в одиночестве, пока коллега перед уходом отправился пройти по другим пунктам из-за всерьез возникнувшей идеи предложить работникам кухни и, соответственно, Капитану перегонять самогон хотя бы из части продовольствия из теплиц — чистый спирт для обработки инструментов и открытых ран иначе брать было неоткуда. Пациентам еду приносили дети. Объемные кастрюли, завернутые в ткань, и тарелки приходилось нести отдельно, благо сама кухня находилась не так далеко от палаток. Каша или суп хотя бы не успевали полностью остыть, что уже было неплохо. Из-за зачастую присутствующих на сменах лишь по одному мед работников еду им также приносили с кухни, если не случалось чего-то из ряда выходящего. К идущей сильной метели готовились все, и доктора в числе немногих заранее узнали об изменении, внесенном в продовольственный рацион, кое-как отстояв, упирая на целесообразность, необходимость придерживаться прежнего меню для своих пациентов. Составлять компанию кому-либо сегодня Салим не собирался, но то ли скука обострила чужое внимание, то ли сам по себе Лоуман не оставлял без внимания происходящее, то ли просто искал возможность для разговора, при раздаче он не преминул поморщиться: — А у тебя что за бурда? Выглядит как смесь гипса и… гипса, наверное. — Разведенный в кипятке сразу с замоченными бинтами? — радушно отвечая на претензию, хмыкнул Салим, ловя на чужом лице усмешку. Рассудив, что небольшой перерыв и разговор ему не помешает, он, отправив детей дальше по ряду палаток и захватив собственную порцию, опустился рядом с койкой Джейсона. Еда рядом с постелью Салима сейчас не так сильно волновала, когда обстоятельства не предполагали разделение лежачих мест, столовой, даже той самой операционной. Джейсон же воспринял это с едва заметным удивлением, максимум, что ожидая, наверное, так это краткий ответ, и не рассчитывая на многое. — Не так далеко от правды, — обозначил он улыбку лишь собравшимися у глаз морщинками, продолжая прежние свои слова. — На кухне теперь в кашу из мяса и овощей добавляют измельченные опилки. Джейсон моргнул, в начинающем становиться знакомым выражении сводя брови и приоткрывая губы. — Ты смеешься? Зачем?! У нас было достаточно еды. — Ее было достаточно, — тоном поправил Салим. — В последние дни в город привели новых людей из пустошь. Надвигается снежный фронт, люди, выходящие на охоту наружу, едва смогут отыскать собственные ловушки, да и животные укроются от непогоды. А еще… опилки долго перевариваются. Люди меньше хотят есть и не отрываются от работы. Джейсон сомкнул зубы и шикнул, подергивая верхней губой. — Ну, стоило сбежать из Лондона, как и тут нашли, на чем сэкономить… Правда, это ж что тот же дрянной хлеб, что на улицах и в работных домах Ист-Энда. Только вместо мела в муке — опилки. Салим, медленно перемешивая варево в миске, рассеянно пытался разглядеть выделившееся бы на общем фоне острые стружки опилок, но с облегчением видел добротно перетертую чуть ли не пыль — хотя бы так. На чужое возмущение он блекло улыбнулся, скривив уголок губ — узнать на себе, как живется в самых восточных районах чужой столицы, ему, благо, не довелось. Отчего-то капля горькой вины цапала его каждый раз, стоило вспомнить небольшую, но свою собственную квартиру в покинутом Лондоне и против этого — комнату в лучшем случае с двумя койками: для родителей и для детей, где ютилась целая семья из восьми человек и куда сам он заглядывал не единожды из-за просьбы придти к лежачему. С непрогретым камином, который служил только для того, чтобы в трубу того задувал снаружи сквозняк, с пустотой, холодом и темнотой. После улыбка угасла, между бровей легла четкая складка. Темные глаза с проглянувшим из-за тени серым оттенком поднялись к лицу Лоумана. — Джейсон, ты… принадлежал работному дому? — спросил Салим. Какую бы осторожность он не хотел вложить в вопрос, тон вышел ожидаемо тяжелым. В подобном доме ему довелось побывать лишь единожды, и то, скорее по недоразумению, чем преднамеренно. Ради надзирателя, одного из приятелей Чарльза, мучающегося старой раной, а не кого-то из… обитателей. Хуже комнаты на восьмерых, хуже холодных чердачных и сыреющих подвальных этажей мог быть только этот «благотворительный» дом, отказывающий «свободным» рабочим и обязывающий своих браться за тяжелую работу ради худой крыши и скудной еды. Загоняющий этим здоровых и молодых до болезни или травм, а больных и слабосильных — до смерти. Насколько же лучше были эти самые опилки в их ситуации, нежели тогда мел и известняк в грубой, серой муке? Если эта тема затронула что-то плохое в чужом прошлом… — Нет, — подняв ладонь ребром, четко отозвался Джейсон со ставшим серьезным взглядом и сухим словом, отводя мужчину от промелькнувших мыслей. — Мне повезло. Я был образован. Ну, более-менее. Молод, здоров. Все было не так плохо, да и хватило ума, чтобы не сунуться в это дело. Салим рассеянно кивнул. Затяжное молчание легло на плечи обоих, пока Осман не подал снова голос. Не пытаясь сгладить разговор, но просто возвращая их обратно, в настоящее и к нынешним проблемам. Чуть более общим, чуть более… более насущным и совсем немного — отстраненным от прошлого, к которому возврат был только в мыслях. — Это временная мера. Надеюсь. Пока не построят новые теплицы или пока не ослабнет вьюга и охотники не найдут новые угодья, лучше так. Все же это прибавит часть работы и нам. Постоянно питаться этим, — он неопределенно кивнул, опустив глаза, — и оставаться на ногах мало кто сможет. Джейсон наклонил голову вбок, да и сам сполз в сторону, пытаясь таким образом будто заглянуть в глаза другому мужчине. Салим, подняв взгляд на чужое лицо, наткнулся на открытое выражение светло-карих глаз и легкую улыбку без намека на горькую или недовольную усмешку. — …Давай я половину миски съем, а ты бери часть моей. А то смотреть на тебя жалко, — кивнул ему Джейсон. — Нет, — мягко, но непререкаемо отрезал Салим, чуть отклоняясь телом назад, будто желая отстраниться от этого пристального взгляда. Хотя за краткий миг между предложением и собственным ответом ощутил приятно затеплившуюся внутри признательность. — Больным мы не для того вытребовали порции нормальной еды. Тебе нужно поправляться, а не сильнее рваться остаться на койке. Джейсон показательно закатил глаза, но подвинул тарелку обратно, ближе к себе. — Как знаешь. Я, в отличие от тебя, днями сидеть рядом с койкой не смогу. И помочь смогу лишь, не знаю, — он неопределенно взмахнул ладонью, — помолившись о здоровии. — И на том тебе спасибо. — Показалось, веселые улыбки промелькнули отражением друг друга на лицах обоих, несмотря на паршивую шутку, кое-как вообще способную назваться таковой, а в разных глазах, обращенных к другому, осталась почти ощутимая среди зимы теплота, согревающая куда заметнее сомнительной еды. Если Салим надеялся на условную белую полосу после проведенной незадолго до этого операции, запаздывающих новостей с пустошь и надвигающейся метели со всеми вытекающими, этому не суждено было сбыться. Следовало бы уже начать привыкать и не ждать чего-то хорошего посреди снежной пустыни, хватаясь за тихие разговоры, разбавляющие привычный день, и излишне частые для времени улыбки. Вовремя явившиеся на перевязки люди и дежурный — на следующие шестнадцать часов — лишь продолжили день до того, как к ним заглянул человек из другой палатки, ища явно не еще одного медика, но, с шумом и звоном выгребая из угла промасленную ткань, встрепенулся со словами: «Осман, ты ведь проводил гильотинные?» Переглянувшись с условным напарником на вторую половину сегодняшнего дня и получив формальную отмашку, он последовал за пришедшим в другой пункт. Цепкий взгляд Джейсона, который он перехватил, забирая одежду, последовал за ним виденьем, пока нога не ступила вовнутрь не так далеко стоящей бело-синей палатки. Там уже разбежавшийся по помещению плохой запах заставил поморщиться — не с непривычки, но из-за обострения обоняния свежим и холодным воздухом снаружи. Рядом с сидящим на табурете и тяжело дышащим мужчиной валялся разрезанный вдоль и отброшенный сапог, освободив ногу. Под задранной штаниной виднелся будто вздутый пузырь, чем-то походящий на синеющую кожу утопленника. Вены тянулись темными нитками на поверхности, ближе к стопе кожа собралась складками, а сама она и лодыжка уже отдавали черно-синюшным оттенком. Кое-где, выше по ноге, тоже можно было заметить синеватые пятна. Плохим запахом был дух активно гниющей плоти. Сосуды закупорились, и нога стала гнить наживую, это было видно по одному только взгляду — незачем было прощупывать кожу на вздутом участке ноги в ожидании характерного звука. — Влажная гангрена. Тут уже нечего спасать от ноги, видишь, — подтвердил его мысли Барнс — тот, с кем он пришел. Салим кивнул. Никто из них не паниковал, как только стала ясна предстоящая задача. На смену пришли лишь рабочие вопросы. Выхаживать ногу было поздно. Оставалась ампутация. Стопа… Нет, трупные пятна успели пойти выше. Под самым коленом… По самому нему, разделить сустав? Выйдет слишком много времени. Лучше будет перехватить выше. Тут нечего было торговаться за лишний дюйм плоти, когда угроза жизни была более, чем реальна, и на счет шли часы, состоящие из быстро текущих минут. — Осман. Сделаешь? — обернулся к нему мужчина с ожидающим решения взглядом. — …Да, — за небольшой паузой отозвался он, сосредоточенно хмурясь и переводя глаза с пораженной ноги на лицо доктора. — Эфир, опиум? — предположил он. — Да, — не слишком уверенно кивнул тот, а потом более собранно кивнул: — Да. Я достану и подготовлю. — Нет, постой. — Слова вырвались вперед мыслей даже больше по старой привычке к тому, что в полевых условиях с большим количеством тяжелых пациентов растрата болеутоляющих на быстрые операции не приветствовалась. Да и по-простому это было неразумно. По воле судьбы ситуация сейчас была немногим лучше. Салим скривил губы и закрыл глаза. Это было не необходимо. Решения, к тому же, как оперирующий хирург, на этот раз принимал он. — Осталось совсем ничего. А ампутировать можно и без этого. Лучше достать и разбавить спирт. — Ладно. Сделаю. Инструменты — твои. Салим уже и не помнил точно, когда в последний раз доставал за делом устаревшую, до боли знакомую коробку-футляр с инструментами, в Лондоне браться за которую ему почти не приходилось. Но лишь почти, потому что производственные травмы никто не отменял. Пускай в Англии его держали на правах ассистента, не вручали в руки литотóм, трéфин, не доверяли изначально и лечение астмы, с костными пилами и ножами для плоти он был более чем знаком. Надо полагать, он был близок к положенным четырем минутам. Не то чтобы за всем происходящим, когда сосредотачивался на травме и операции, было время и желание считать. Но, если приходилось выбирать, он, наверное, был одним из двух человек на многие снежные мили вокруг, кто был не так далек от идеала и более-менее привычен к быстроте не в ущерб качеству ампутации. Вторым был Чарльз, в своем прошлом, как и он, успевший побывать на фронте, служа военным хирургом своему королевству. И на этот раз Чарльза здесь не было. Но не было и необходимости вскрывать чью-то брюшную полость. Это ведь была всего лишь нога. И, в отличие от старых военных времен, у него даже были помощники. Другое дело, что, пусть у них и была возможность для обработки ран, было не так много вариантов обезболивания, так что время и здесь должно было играть решающую роль. Не считать же всерьез спирт способным полностью перекрыть боль. — Что в-вы хотите?.. С ногой… — на выдохе с запинкой спросил мужчина с гангреной, все это время по большей части молчаливо следящий за деятельностью медиков вокруг себя. Ему откликнулся остававшийся на месте напарник Барнса: — Ампутировать, очевидно. — Н-нет! — резко воскликнул, дернувшись, тот. Вскрик заставил обратить на него внимание и двух других врачей. Явная паника проступила на обремененном продолжительной болью бледном потливом лице. Тяжелое дыхание вырывалось из незакрывающегося рта. — Надо резать. Если оставить так, умрешь от гангрены за считанные часы. И будешь мучаться все это время, — попытался увещевать его все тот же дежурный, правда, суховатым тоном, явно считая необходимость ампутации очевидным и, более того, решенным делом. — Нет. Нет же, не смейте! Не позволю! — задергался мужчина, мотая головой, несмотря на явно неслабую боль, а может, как раз и из-за нее. Он попытался самостоятельно подняться со своего места, и к нему подскочило уже двое человек, чтобы в четыре руки усадить обратно. — Так стремитесь умереть?! — И ладно! Лучше умру, чем останусь без ноги и стану лишним ртом! Что с такими делают?! — не переставая сопротивляться в меру оставшихся возможностей, не утихал он. — Да ты сам-то себя слышишь?! — вскричал в ответ доктор. — Хватит, — осадил напарника другой мужчина. — Не видишь, тот не в себе! — И что с этим делать? Не оставлять же его, как просит. Слушать эти панические крики — все равно что бредни сумасшедшего. — И что, резать против воли? Сейчас не военное время, Джесси, Бога ради! — Да много-то отличий! И каждый думает, что знает, как лучше! Ты посмотри на него, посмотри! Похоже, что он знает, как лучше?! — огрызнулся мужчина, только после продолжительной паузы и под настойчивым взглядом коллеги сбавляя тон. — Ладно, ладно. Так у него есть родственники, чтобы решить? — Не знаю, — хмуро отозвался напарник. Если бы не необходимость удерживать буйного пациента на месте, он бы наверняка развел руками. — Не помню я его в лицо, да и что сейчас искать. Не к Капитану же идти. — А почему нет? До площади бегом — пара минут. Он же всем тут заведует, чем не попало, вот пускай и решает, что у нас тут за время. — Джесси! — окликнули его в спину, но тот уже выскочил за пределы палатки, без предупреждения оставив коллегу. — Черт ты беспокойный, — в сердцах выдохнул запоздало мужчина, разделяя звание между другом и остающимся на его попечении больным, сдаваться не собирающимся. — Осман, помоги! Названный Джесси обернулся довольно быстро. Решение Капитана было объективным: бессмысленной скорой смерти была предпочтена жизнь, пускай и без чужого согласия. Выслушав краткие слова, уже собравшийся с мыслями Салим также быстро кивнул: — Тогда начинаем. Что-то знакомое было в том, чтобы распоряжаться чужими действиями, пусть и вызывало собой странное чувство. Спирт, только для приличия разбавленный небольшим количеством воды, в нашедшейся жестяной кружке с уже покоцанным где-то боком пришлось почти насильно заливать в мужчину. — Ну-ка, давай. Иначе горлом зальем силой. Тебе же хуже будет, если на трезвую. Не надоело еще маяться болью? Пока Джесси, еще больше взбодренный пробежкой по морозному воздуху, словно уговаривая ребенка принять горькую опиумную настойку от кашля, потчевал мужчину, Салим с Барнсом с одной из постелей подняли человека; тот пристроился на краю соседней койки, закутавшись в свое одеяло по шею и наблюдая за спешными, но организованными действиями врачей сразу в несколько рук. С его места скинули матрас с бельем, чтобы уложить мужчину с гангреной почти на голый каркас. Под ногу бросили промасленную ткань для должной скоро скопиться крови, под койкой оказался пустой таз, саму ногу задрали на изножье и обмотали бедро широким бинтом намного выше границы с пострадавшей плотью. Салим, подготавливающий инструменты, нашел, как опасался, треснувший турникет — тонкая резина ленты не выдержала холода и стала твердой и ломкой, едва не крошась в пальцах. Честное слово, прежний, тканевый, сослужил бы ему теперь намного дольше, пусть и был не так хорош. Надолго не задержавшись над потерей, он взял в руки обычный ремень, чтобы обхватить бедро поверх наложенного бинта. Металлическая бляшка устроилась на оставшейся от турникета и подложенной между ремнем и тканью тонкой деревяшке, ближе к внутренней стороне ноги, прямо над большой подкожной веной. Барнс встал поддерживать задранную ногу за бедро, одновременно прижимая таз. Джесси, успевший прикрепить руки к краю койки, настойчиво всунул в зубы лежачего деревяшку и остался у его головы, готовый при надобности силой держать несогласного пациента, с шумом раздувающего ноздри. При этом он не переставал говорить, отвлекая и заставляя внимание постепенно сдающего перед крепким алкоголем человека сконцентрироваться на определенных вопросах: — Где работаешь? Охотник? Кивай ты, Боже, не мусоль дерево! Давай. Нет? Лесопилка? Конечно, лесопилка, где ж еще. Родственники есть?.. Ладно. Тогда сколько дней шел наш дредноут? Сосредоточься. Помнишь, какого числа был выход из порта?.. Длинный и гладкий острый нож с заранее очищенным, прокаленным лезвием лег в руку. Под непрерываемый звук одноголосого разговора Салим поверхностно вздохнул и коснулся левой рукой обнаженного бедра. — Я начинаю, — сообщил он стоящему рядом Барнсу. Тот наверняка кивнул и сильнее навалился, удерживая ногу с тазом. Салим крепко сжал ногу раскрытой ладонью — четырьмя и против — большим пальцем, — пытаясь обхватить участок, как можно больший, и оттянуть как только возможно ближе к туловищу. Нож, не прикасаясь к ноге, остановился у самого колена и быстро опустился, оставляя неглубокий порез поперек. Движимый твердой рукой, он очертил круговую линию. Заставлять человека терпеть трехмоментную операцию с отдельным разрезом разных мышц не стоило. Тот и так был наполовину не в себе от непрекращающейся боли и слаб. Без обезболивающих не стоило. Должно было быть достаточно и кожи, чтобы прикрыть позже обнаженный опил культи. После кожи, заново оттянутой, Салим оставил три сильных, глубоких и вымеренных надреза по кругу, один за другим, рассекая плоть и все мышцы за раз, старательно не обращая внимания на приглушенное мычание и подергивание. — Оттянуть. Барнс с готовностью засунул крючки в разрез и раздвинул плоть как можно шире, опять же забирая вверх, к тазу, и вставляя разжим. Обнажилась кость. Салим уже держал в руках пилу, пристраивая почти вплотную к границе отодвинутой плоти. Зубцы впились в кость, под сильным нажимом по-тихому скрежеща и погружаясь все глубже. — Барнс, тебе сосуды. — Джесси, придержи. — Он подхватил щипцы и протянул напарнику. Тот уже без опасения оставил явно полубессознательного пациента и принял инструмент. — Делаю, — кратко откликнулся Барнс, тут же подготовленной иглой зашивая и утягивая удерживаемую темную трубку вены. Узел. Следующий сосуд. Сам Салим в это время взялся за опил кости. Как бы быстро они не работали, требовалось все же скруглить резкие края, только после присоединяться для помощи и затем зашивать плоть и кожу. Лишь когда обрез образовал закрытую культю, Салим, как было, кинул изогнутую иглу на поднос с оставленными там пилой, ножами, нитками, крючками, грязными от темно-красного цвета. Мужчина под его руками в последние минуты потерял сознание. Может, это случилось и раньше. — Думаю, все должно быть хорошо, — подал голос Джесси. — Закончили быстро. — Почему сразу-то не пришел? — прозвучало после затяжного молчания. — Ладно, день. Собирался отогреться. Ночью не раздевался, не видел состояния кожи. Но чтобы до такого… — А кто его знает. Помогай с уборкой. Нужно еще притащить лишнюю койку… На улице поджидал сухой снег, опускающийся беспорядочной, бело-серой и тихо сгустившейся завесой. Чувства внутри были… странными. Многочисленными в своем разнообразии, но не в меру тихими и приглушенными, походя на этот самый снег. Волнение среди них было, не не из-за самого факта проведенной ампутации, а о том, нормально ли перенес болезненную операцию мужчина, достаточно ли быстро все было сделано и сживется ли как надо нога. Привычность и легкость немного удивляли, будто все годы, отделяющие от прошлого, обернулись днями. Все-таки даже в Лондоне всегда был кто-то рядом, предупреждающе следя за его руками и ним самим. Салима хватило только на краткий пересказ дежурному в своем пункте. Говорить об этом больше необходимого не хотелось, чтобы не придавать излишнего значения. Если северная природа не решит устроить потепление, а условия работы не станут лучше, столкнуться с подобным им придется вновь, и наверняка еще не раз. Пункт он покинул незадолго до окончания общего рабочего времени. Нужно было отдохнуть, следующая смена снова была за ним. Ставший привычным путь вел его почти к самому центру города, но пересекать его не было особой необходимости. Только сделать это все же пришлось из-за бросившейся в глаза детской фигурки на бетонном кольце под самым генератором. Ребенок был совсем один и сидел на голом камне, пускай и на подложке из не тонкого подола пальто, обхватив колени руками. Вряд ли можно было замерзнуть даже так, находясь у подножья теплового центра. Но все же… Салим уже оказался достаточно близко, чтобы узнать в темном силуэте что-то знакомое — очертание плеч, выбившиеся пряди черных волос на бледной коже. Не будь Нью-Лондон все еще так несоизмеримо мал, Салим бы наверняка подивился иногда подводящим друг к другу людей судьбе и случаю. Не доходя пары шагов, он заговорил: — Маргарет. Что ты здесь делаешь? Та подняла глаза и после явного узнавания и небольшой заминки — руку, молча указывая куда-то за первое кольцо. На втором, несмотря на непогоду, можно было рассмотреть поверх присыпанных снегом и, кажется, еще больше склонившихся к земле палаток очертания медленно растущего дома. — Мисс Кендал сказала, надо подождать, и мы будем жить теперь там, — пояснила словами Маргарет. — Мисс Кендал? — Салим смахнул рукой в перчатке небольшой слой снега из-за частью иссыхающего еще на высоте горла генератора и осторожно опустился рядом, хотя и опасался немного, что навязчивая компания заставит девочку сбежать, как в прошлый раз, или замкнуться. Маргарет опустила голову к коленям, утыкаясь лицом в перекрещенные руки, и малоразборчиво произнесла: — Она… присматривает за мной. Пока дяде не станет лучше. И еще за Эйли и Марком. Салим кивнул. Он не спешил спрашивать чего-то больше — даже если хотел наладить контакт с ребенком, вряд ли он мог найти сейчас подходящие темы для разговора. Взгляд просто цеплялся за подсвечиваемые генератором отдельные хлопья снега, выделяющиеся на фоне чем дальше от центра города, тем больше сгущающейся темноты. Маргарет первая вновь подала голос. — Вы всем им помогаете? — неопределенно кивнула она в сторону, где примерно располагались медицинские палатки. — Конечно. Это моя работа, — негромко ответил Салим, следя краем глаза за девочкой и только гадая, к чему может вести этот вопрос. Маргарет затихла на какое-то время, то ли раздумывая, то ли собираясь с мыслями и духом, чтобы продолжить говорить. Резко глянув на знакомого дяди, будто проверяя, не собирается ли тот уйти и слушает ли вообще, она все же решилась. — Моя мама, — тихо начала она, — делала спички. Я была маленькой, но помню, что она постоянно морщилась. Плевала коричневой кровью. И не улыбалась, совсем. Даже когда папа что-то пел. А я знаю, ей нравилось, как папа пел… А потом еще стала постоянно носить то платок, то шарфик. Доктора ей не помогли. Салим незаметно скривил губы, пытаясь найти правильные слова, которые бы от него хотела услышать Маргарет. Или то, что ей нужно было услышать. — Думаю, они просто не могли ничего поделать. Твоей маме… — Он нахмурился, прикусывая язык, чтобы не сказать: «…нельзя было помочь». Маргарет выпрямилась и порывисто обернулась к нему полностью, лицом. — Но они должны были! Вы же должны лечить людей! — На этом свете есть то, чего никто не может, — крайне осторожно проговорил Салим, глядя в блестящие темные глаза. — Невозможное. Мы можем помочь кому-то, а кому-то — нет. И далеко не в нежелании причина этого. — Помедлив и отведя глаза, он вздохнул. — Ты слышала про мальчика, который несколько часов провел на кладбище?.. Тогда он сказал, что хочет, чтобы Капитан объявил экстренное собрание для всех в городе, и тогда его мама встанет и тоже придет. — То была первая смерть для них на этих землях — найденная с прочими людьми на просторах пустоши в одной из экспедиций ослабленная до этого женщина просто не выдержала — долгая дорога до нового города забрала остаток сил. Девочка кивнула. — Он все еще ходит туда. Почти каждый вечер. Мне кажется, мисс Кендал знает, просто делает вид, что не замечает, как он сбегает. — Она, уставившись на свои ноги, несколько раз развела и свела носки ботинок вместе, тихо постукивая. — Капитан… не стал этого делать не потому, что не хотел помочь, а потому что понимал, все понимали, что это глупо и ничего не изменит. Я… Я такая же глупая, да? — пробормотала Маргарет. — Вовсе нет, — легко и искренне отозвался Салим не без едва заметной со стороны горчинки в тоне и четче оформившейся морщинки между бровями. — Верить во что-то и скучать по родным — не глупость. Не так глупо и обижаться на других за то, что они не смогли и не смогут помочь. Но винить их за бессилие и никогда не признавать пустоту этих обид будет уже глупо. Ушедших… стоит отпустить до поры до времени. — До какого времени? — хмыкнула Маргарет. — До того, наверное, как вы сможете встретиться после, — просто пожал плечами Салим, не обращая внимания на недовольство, борющееся с недетской печалью в ломком голосе. Маргарет звучно шмыгнула носом, со злостью утирая тот краем перчатки и спеша заговорить: — Папа говорил, что мама будет ждать нас на небе. В Раю, наверное. Папа теперь тоже там, я думаю. Я слышала, взрослые говорили, что нам сильно повезло, а те, кто остался в Лондоне, уже промерзли до костей, — цинично и явно чужими словами заявила она, лишь обидчиво под конец поджав губы. Видно, услышала она это не недавно. Было время подумать и по-своему смириться, чтобы говорить такое почти обыденным тоном. Салим недовольно поморщился, тихо вздыхая и прожигая взглядом далекую густую темноту. Некоторым взрослым не помешало бы обращать больше внимания на детей и временами держать мысли и язык при себе, какими бы обоснованными их слова не были на деле. И самое скверное, наверное, даже злиться на это по-настоящему не получалось. Веры у людей во что-то лучшее было немного, чтобы вместо тихо гнездящегося внутри недовольства и жесткости надеяться на почти невозможное. Салим мотнул головой и заставил себя улыбнуться девочке, чтобы хоть немного взбодрить: — Но у тебя же еще есть дядя Джейсон. Как думаешь, стоит задержаться здесь, чтобы позаботиться о нем и дать позаботиться о себе? Та тихо хмыкнула, натянуто, скорее из вежливости, приподнимая уголки губ. Но отозвалась достаточно честно: — Да, наверное. — Людям надо заботиться о ком-то и ощущать заботу на себе. Так легче и проще. Вам с Джейсоном повезло, что вы есть друг у друга. Маргарет тихо угукнула. — А у Вас никого нет? — несколько неожиданно для мужчины спросила она — интереса к себе он не ждал. Легкая улыбка Салима чуть скривилась. — …Нет. Но можно заботиться и только о других. Это немного труднее, но тоже работает. Я вот медик, могу позаботиться сразу о стольких людях. — Значит, медики лучше заботятся о других? — непосредственно заключила Маргарет, заставив Османа потратить пару секунд, чтобы подобрать ответ. — …Не совсем. Мы просто заботимся напрямую. Люди, работающие в шахтах, заботятся о всех нас, добывая уголь. Генератор работает, и мы живем в тепле благодаря им. — Не в таком уж и тепле, — сморщила нос Маргарет. — Ночью спать все равно холодно. Салим кратко и легко рассмеялся. — Твоя правда. Но дело в том, что кто-то рубит деревья и отливает сталь, чтобы построить дома, кто-то следит за всеми сразу и говорит, что и как делать, кто-то приносит новости и ведет людей в пустошах, кто-то добывает еду, а кто-то ее готовит, — улыбнулся он, смотря прямо на Маргарет и сталкиваясь с ее глазами. — Ты тоже немного заботишься обо всех. Маргарет о чем-то задумалась, затем неожиданно обратилась напрямую, не совсем впопад с предыдущими словами взрослого, осторожно поглядывая на того: — Мистер Осман, а Вы можете еще, ну… попросить меня в помощники?.. Необязательно, чтобы дядя Джейсон видел или прямо сейчас. Еду готовить хорошо, но… Вы уже больше моего позаботились о моем дяде, — по-детски обидчиво нахмурилась она. — Да и так… я смогу больше ему помочь, если что-то случиться, как… Как с мамой. Или папой. — Хорошо, Маргарет. Я тебя понимаю. Мне тоже моя… прежняя работа, — жестко усмехнулся Салим, на пару мгновений отводя глаза, — до врачевания, мало помогла о ком-то позаботиться. — Он протянул между ними раскрытую ладонь. — А я еще немного присмотрю за твоим дядей, пока ты будешь учиться и не станешь настоящим доктором. Идет? — Идет, — не слишком охотно кивнула Маргарет, но без лишней задержки подавая в ответ ладошку, чтобы пожать друг другу руки. — Но потом я буду присматривать за ним сама, — упрямо поставила условие она. Салим после не знает, то ли ему смеяться с этой детской ревности, то ли начинать опасаться того, что у него хотят отбить право на помощь и самого Джейсона. Он ведь не собирается его отнимать, в самом деле. Им незачем делить живого человека, тем более у того за спиной, без его же ведома. Но маленький тайный сговор за той же самой спиной с разделенным стремлением совсем немного добавляет хорошего настроения. Один из немногих хороших моментов, на самом деле, которые стоит по должному ценить, пока те не перекрывает еще в череде дней их города что-то плохое. Через несколько дней обремененные снегом облака пройдут над кратером, направившись дальше, в бескрайные ледяные пустоши. Запоздало вырастут дома на месте последних палаток; работы не убавится, очередь из больных не поредеет. Опилки из еды не пропадут, несмотря на прошедшую угрозу. Всего через несколько дней тоскливо забьет одинокий колокол в скромном здании, едва походящем на родную англичанам церковь. В мерзлой земле, там, где лежит цеплявшаяся за жизнь и против воли оставившая своего сына женщина, пристанище найдет еще один человек — мужчина с успешно начавшей подживать оперированной ногой, который не захочет становиться обузой для остальных жителей города. Став калекой, не примет сделанного за него выбора и решит не дожидаться незавидной судьбы, покончив с собой. Тем вечером после короткой службы с разносящимся до самых краев котлована тонким звоном Джейсон, проникновенно заглянув в глаза и ощутимо накрыв и сжав его руку своей, скажет: «Это не твоя вина». А Салим не будет понимать, почему, столько всего пройдя, из-за потери ноги — не руки, не обоих ног, не глаз — человек так запросто наложил на себя руки. Тяжело вздохнет и закроет на несколько минут, украденных у рабочих суток, глаза. И чужая ладонь так и останется в молчаливой поддержке, согревая тыльную сторону руки все эти минуты до последней секунды.