И настала зима

— Н-да, тесновато, — выдохнул Джейсон, смотря на узкий двухэтажный короб с небольшой пристройкой, отстоящей от земли на длинных подпорках. И по одному стороннему взгляду, не заходя внутрь, можно было прикинуть внутреннее обустройство новых жилищ. Бараки, появившиеся на месте палаток за время его отсутствия, были похожи чем-то на мастерские: тот же тонкий, стальной каркас, та же дощатая обшивка. Но на этом сходство и заканчивалось. Из труб над крышей валил не черный из-за сжигаемого угля дым, а сгущающийся на холодном воздухе пар — обогревались ночлежки исключительно от общей системы труб, разбегающихся от генератора по улицам. Кроме того, они были ниже тех же мастерских, некоторые имели общую пристройку, зажатую между друг другом, отчего вся эта застройка сливалась в сплошной ряд, а точнее — полукольцо. — Отдельных комнат нет, — кивнул Салим, — этажи спланированы открытыми, но здесь всего шестеро соседей, так что пространства чуть больше, чем в тех бараках, что первее отстроили и заселили. Две семейные пары без детей и еще двое мужчин. Кроме меня… двое человек — доктора, один — с дозорного поста, смены, бывает, выпадают на ночь. И еще один — охотник. Джейсон усмехнулся, качая головой. — Все будет лучше палаток… Там есть вода? — с поднявшейся внутри себя надеждой-ожиданием заинтересованно кивнул он на закрепленный вдоль стены массивный бак. — Да, — поспешно отозвался Салим. — Не замерзает из-за паровых труб общей системы. Обычно она еле теплая, но, если не слишком холодно, при сбросе давления в генераторе нагревается почти до горяча. Хорошо, сейчас как раз обещали пару более-менее теплых дней после прошедшей вьюги. Казалось бы, такая мелочь на фоне остального происходящего, чтобы так ей радоваться, но такого количества горячей воды Джейсон не видал со времени прибытия на дредноуте. Там ее было в достатке из-за парового нагрева, пока служил двигатель, а после самое большее, что можно было получить — это кружку горячей воды для питья, выделенную из общего котла над кое-как разведенным костром в пустоши, или таз с полотенцем уже здесь, если оказался болен и того требовала обработка травмы. Стоящий рядом Салим оглянулся на редких, но все же попадающихся на улице прохожих, и тронул его за плечо, привлекая внимание. — Идем внутрь. — Он не подталкивал, но и не убирал руку из-за чужой спины, намеком обозначая ощущение того, что не стоит надолго задерживаться так. Джейсон, тоже глянув на ближайших людей, быстро стер появившуюся было улыбку, так резко отличающуюся от мрачных и вымученных выражений на лицах прочих, и опустил приподнятый до этого повыше, чтобы взглянуть вверх, короткий козырек шапки. Неловко дернув уголком губ, он скованно кивнул. Наличие горячей воды и появление какого-никакого жилья можно было считать, наверное, единственно хорошим, что произошло на фоне остальных событий. Не улеглось еще волнение от новости о самоубийстве одного из горожан, ставшего перед этим калекой, как извне пришел человек. Не кто-то из их отрядов разведки или из случайно набредших на город беженцев, выживших в пустошах. Это был разведчик из Винтерхоума. Разбивший сани в расщелине, замаскированной недавней сильной метелью, потерявший с ними и припасы, и остальных членов группы в этом последнем отчаянном рывке к вдруг закурившемуся над сплошным горизонтом столбу дыма. С последним приказом, без снаряжения, изнемождая себя до предела возможного, но он все же добрался до них. Как бы не старались над ним медики, тот был слишком плох — обморожены руки и ноги, застужены легкие. Он едва мог говорить, но этого хватило, чтобы донести до них одно: Винтерхоум пал, пал совсем незадолго до того, как они достигли своего генератора. Ни о судьбе жителей, ни о причинах, унесших с собой без малого сотни жизней, им так и не довелось разузнать. Мужчина скончался через несколько часов. Работники аванпоста, организованного людьми Винтерхоума за пределами погибшего города, раньше найденные и приведенные сюда, лишь разводили руками — последний месяц, если не больше, они не возвращались в город, приказов им не поступало. Люди, отвечающие за транспорт, обеспечивающий сообщение и переправку ресурсов, ничего не говорили, лишь по их хмурым лицам можно было что-то заподозрить, но много ли радости можно было сыскать на белых просторах? Лишь когда те перестали появляться несколько последних дней, они самовольно снялись с места и попытались вернуться. Свой ориентир — маяк — они потеряли где-то на пол пути, и теперь ясно было, что тот упал с гибелью города. Возможно, наконец войдя в сам город или то, что от него осталось, они смогут что-то разъяснить для себя. Но вряд ли в том будет много толку. Даже сейчас, не зная наверняка, перед глазами стоял неопровержимый при всем истовом желании факт: зима поглотила Винтерхоум. Люди погибли. Они были одни. Нью-Лондон не замер, не замолчал, но люди… Все вокруг будто впали в оцепенение, оглушенные осознанием. Никого. Ни одного рабочего генератора, города на многие и многие мили вокруг. Возможно, и вовсе во всей Арктике. Можно было буквально увидеть, почувствовать, как надежда стремительно покидает людей и поднимает голову первобытный страх. В бессилье перед неумолимой стихией последнее, что остается и что начинает нашептывать ужас — бежать. Ведь пройденный однажды путь не кажется непреодолимым. Оставленный позади Лондон кому-то уже не кажется оплотом хаоса и погромов. Там ведь осталось столько людей. Там хотя бы были дома. А здесь что — бараки? Что здесь?.. Чтобы как-то восстановить контроль и сплотить людей, Капитан учредил дружину, с ними — дозорные посты — вышки, видно возвышающиеся над крышами. Порядок. Дисциплина. «Да, Винтерхоум пал, но у нас — не Винтерхоум. Мы выстоим», — своим видом говорили ставший будто звонче и резче утренний созыв на работу, появившиеся дозорные. Да, это все еще были те же знакомые, их же соседи, просто следящие за порядком на улицах. Но кому-то этого хватало, чтобы чувствовать себя под защитой, в кого-то это вселяло отчаянную надежду. Впрочем, это были лишь крохи по сравнению с тем, что было всего несколько дней назад, когда все они еще оставались в блаженном неведении. Теперь буквально у каждого встречного прохожего на лице угадывался отпечаток пораженческих мыслей. Чтобы вернуться к тому, что было не так давно, придется приложить порядочно усилий и ввести что-то существеннее простейших органов правопорядка. Последним потребуются видимые полномочия, станет более ощутимо давление дисциплины и искусственно создаваемого порядка, легкие черты чего сейчас лишь еле ощущались в жизни города. Лишь бы все это в конце не перешло черту в стремлении удержать в рамках некоторых людей. Не нужно было быть приближенным к системе управления и Капитану, чтобы понимать, что все это предпринималось в первую очередь из-за тех, кто все также смотрел в сторону бывшей столицы. Сначала — да, один человек, два. Проскочившие слова о том, что им не следовало покидать Лондон. Что там у них был бы шанс. Но через пару дней тем двоим уже вторили другие, говоря, что шанс есть. Нужно лишь решиться на обратный путь. Кто прозвал их «лондонцами», не ясно — сами ли они или те, кто с опаской смотрел со стороны, слыша все более смелые разговоры. Была ли их день ото дня становящаяся все навязчивей, отчаянней идея о возвращении хоть в какой-то степени здравой? Капитану так явно не казалось. Салим на это только тяжело вздыхал и поджимал губы. Джейсон считал это чистейшим самоубийством. Оказавшись внутри порядком затемненного и тесного коридорчика, Джейсон стукнул сапогами и шмыгнул носом. Внутри, на входе было лишь немногим теплее, чем на улице. — Извини, если утруждаю, — подал он голос. — Ничего, все равно сегодня не моя смена. Я вполне мог уйти, — быстро отозвался Салим. — Что с твоими вещами? Твой друг, кажется, говорил что-то про склад. Что-то щелкнуло, и сверху вспыхнуло неяркое желтящее освещение — Салим, пользуясь светом от нательного фонаря, первым делом зажег оголенную лампочку, закрепленную под потолком, казалось, на одних проводах. Вровень с этим появилось совсем тихое, но назойливое гудение и мелкое мерцание. — Делали наспех, — слегка пожал плечами Салим. Джейсон неопределенно промычал. Само присутствие постоянного света, не зависящего от того, куда ты поворачивался со своей личной лампой, уже было неплохим послаблением. Тщательнее оббивая обувь, он немного запоздало ответил на предыдущие слова Османа: — Мой… друг сказал, что их отнесли на хранение. Мне можно будет их забрать с основного, что у самой площади. Что-то около вечера. — Хорошо. Тогда стоит пока обустроиться с тем, что есть. Постельное белье должно все еще лежать на свободных койках. Или хочешь первее вымыться? Пока есть вода и нет кого другого. Джейсон растянул губы в улыбке и покачал головой. — Иди ты. Мне спешить некуда. Салим, прежде чем скрыться, смерил его задумчивым взглядом, получая в ответ легкую улыбку. Он так ничего и не сказал, даже если собирался. Уступив очередь Осману и разойдясь, Джейсон сам стал подниматься по узкой, как и сам коридор, лестнице. Спальные места были на втором и в пристройке, если он правильно понял. Свободные — наверху. Верхний этаж не отделяла даже тонкая, хотя бы для приличия, стена. От холодного воздуха, который наверняка доходил сюда, стоило кому-то просто открыть входную дверь, защищала только растянутая на веревке между стенами плотная ткань. Было бы не удивительно, окажись она частью одного из тентов, которыми укрывались люди в самые первые ночи под генератором, надеясь удержать при себе необходимое тепло. Сейчас под ними стояли оставшиеся на своих местах санитарно-медицинские палатки да дополнительно разбитые склады за пределом еще только планируемого максимального радиуса обогрева. Пока непонятно, сильно ли помогала подобная преграда против случайно просачивающегося вместе с людьми ветра, — выяснить это предстояло на собственной шкуре ночью. Но это было хоть что-то. Найдя наложенные один на другой края разреза, Джейсон зашел за полог. Несколько небольших окон неравномерно расположились ближе к дальней стене, наверняка оставляя ту, что слева, за которой стояла пристройка, в полутьме. Сейчас это было не понять — зажженная внизу лампочка включалась сразу вместе с парой тех, что были здесь, наверху. Это означало, что следовало возвращаться как можно ближе к общему отбою или разбираться со всем лишь при свете личного фонаря, если, конечно, не хотел тревожить соседей. И правда строили наспех. Но это казалось меньшей из прочих проблем. Главное — чтобы спешка не сказалась на проводах, крепленных к голым доскам. Сомнительное удовольствие — погибнуть, задохнувшись или обгорев, даже если снаружи лютая стужа. Всего здесь было, если считать по стоящим почти в шахматном порядке койкам, места на шесть человек. Сейчас все пустовали, но часть из них была огорожена такими же самодельными, как на входе, ширмами — такие же натянутые веревки, только ткань проще, да не во всю ширину. Не от холода и залетного сквозняка, а как видимость уединенности. Кое-где на той же веревке висела одежда. Как ни странно, занятыми койками казались не те, что стояли бы дальше от лестницы и вместе с этим — входа, а находящиеся по левую руку. Понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять, почему. Там, где не было окон, проходили паровые и трубы с водой. Всегда дело было в тепле. Джейсон дошел до самой дальней голой койки и остановился, схватившись и опершись рукой о металлическое изножье. Улыбка, которой он проводил Салима, так и забытая на застывших от холода губах, искривилась. Джейсон раскрыл шире ноздри, дыша шумно и порывисто на выдохе. Протяжная резь внизу живота, там, где кожа чувствовалась натянутой и грязной из-за временем приходящего покалывания и чесотки, напомнила, что ходьба на своих ногах после дней, проведенных лежа, а затем подъем по лестнице, устроенной так, что та напоминала больше судовой трап, чем подъем в жилую часть дома, был немного… наверное, нежелателен. Оставляя глаза открытыми и то сжимая крепче, то расслабляя руку на металлической перекладине, Джейсон перетерпел ощущение, пока то не уменьшилось до тихих отголосков и не позволило встать чуть прямее. Ничего. Просто глубокий порез. Рано или поздно пройдет. Со вздохом и не без осторожности он опустился на жесткую металлическую решетку, с кратким скрежетом принявшую вес человека. Лежащее в десятке дюймов сложенной стопкой чистое белье пророчило довольно выматывающую работу, если он все же собирался уснуть сегодня не на голом матрасе. Откровенно говоря, он даже не знал, мог ли он взяться за настоящую работу, если и такое обыденное дело вызывало определенные трудности. Может, постепенно… Но что ему было делать сейчас? Был ли он на что-то годен или должен был сидеть днями в этом бараке как какой-нибудь калека, получая половинный суточный паек и то ли сочувственные, то ли недовольные взгляды? В любом случае в литейный цех он уже не вернется, даже если сможет браться за тяжелую физически работу. Держать неполным штат никто бы не стал — сталь была постоянно требующимся ресурсом. Наверняка на его место назначили другого человека в тот же самый день, как он оказался на попечении мед персонала. С другой стороны, не было никакого смысла думать об этом. Решения, в конце концов, принимал не он. Куда не поставят… Даже если сменой кому-то из разведки, со дня первой экспедиции вообще, похоже, не спускавшихся обратно, в котлован. Вернувшийся Салим нашел Лоумана разлегшимся поверх расстеленной постели. Одеяло было помято, а снизу из-под решетки каркаса воровато выглядывал топорщащийся угол простыни, но в общем кровать была застелена. Сам Джейсон имел при этом вид настолько одновременно самоотверженный и уставший, что невольно хотелось усмехнуться. Салим спрятал легкую улыбку за поднятым ко рту кулаком и кратко кашлянул, привлекая к себе внимание. — Думаю, мочить шрам все еще не стоит, как и парить горячей водой. Не окунайся и не лей на себя воду. Лучше будет просто обтереться. Если ты еще не передумал. Джейсон взглянул на него, прежде чем подать голос. — Нет, я иду. — Со вздохом он стукнул ногой по спинке в изножье и перевернулся на бок, чтобы приподняться, опираясь на руки. — Хорошо. Как здесь обращаться с водой, я покажу. У нас даже есть мыло. — На вопросительный взгляд с каплей недоверия Салим уже нескрываемо улыбнулся. — Черное и пахучее, но достаточно твердое. Одна из семей работала раньше на мыловарне, на юге. Зола в городе есть, жир, пусть и животный, тоже. Так что… — он легко пожал плечами. — Чистая льняная тряпка и полотенце тоже должны быть. А сменить одежду… — Это уже потом. Передену вечером. — Уверен? — Салим кратко в отрицании качнул головой. — Грязное лучше сразу же и застирать. Я… могу дать тебе что-то из своего нательного, тебе подойдет. Джейсон задумчиво глянул на него, чуть хмуря брови. — Ты серьезно? — Оно совсем чистое. Хорошо глаженное. А с одной рубахи и пары штанов с меня не убудет. — Нет, я не!.. Я не про то, — сначала взвился, а затем почти неслышимо закончил Джейсон, скрещивая руки на груди. Надевать по новой свое старое исподнее, если правда выпала возможность вымыться начисто, и самому не хотелось. Да и пренебрежение к одежде с чужого плеча не то что было на деле. Стираная же, да и не с умершего или больного, о чем в Ист-Энде можно было только гадать. Причина была в другом — его пробирало дикое смущение, стоило просто подумать о том, о чем так легко заговаривал Салим. К чему здесь, казалось, стыд — со всеми уже пережитыми и встреченными обстоятельствами, но… Дело было как раз в том, что нательное было не просто чье-то чужое, а принадлежало Салиму. Почему так это волновало — кто бы знал. Черт-те что. Уши под чужим пристальным взглядом уже горели ярче, чем если бы кожу обжег промозглый ветер. Салим после сгустившейся между ними паузы, видя какое-то внутреннее смятение мужчины, отступил сам: — Если брезгуешь, подожди, действительно, до вечера. Заберешь вещи… — Ладно-ладно. Давай, — быстрее, чем Осман закончил то, что хотел сказать, выпалил Джейсон, неопределенно взмахивая раскрытой ладонью. Ждать вечера, а затем собирать за собой очередь наверняка желающих ополоснуться самим желания было еще меньше, нежели не до конца понятного стыда. А это наверняка бы произошло с его вынужденной медлительной осторожностью из-за разреза. Уступать же или ждать до завтра… Ну нет. Если была возможность, пренебрегать той до туманного лучшего времени не стоило. Кто знает, завтра этой воды могло уже и не стать. Салим, глядя на другого мужчину с яростным румянцем на бледном лице и до резких черт сжатой челюстью, неловко хмыкнул и поспешил отвернуться к своим вещам. Джейсон, стоя в это время за его спиной и выжидая, с сомнением глянул на Османа. Даже приведя себя в порядок, османец снова скрылся за той же теплой одеждой, что и носил. Пальто до сих пор было накинуто поверх, пусть и не запахнуто без надобности. Горло опоясывал теплый шейный платок, уходя за ворот кофты, а выше — кончаясь под самой челюстью. Смуглой кожи на щеках уже было не рассмотреть за черной щетиной. У самого него была такая же, пусть светлее и чуть короче. Будто бы многие последние дни было время и возможность для того, чтобы беспокоиться о такой мелочи. Но сейчас у него было и то, и другое. Немного обождав, он все же решился спросить то, что крутилось на языке: — Салим. У тебя не будет и лезвия, чтобы побриться? Тот обернулся на голос и приподнял брови. Под взглядом Джейсона, будто только сейчас вспомнив, в некоторой задумчивости коснулся собственного подбородка, ногтем проводя по волосам, уже норовящим свернуться в жесткие волнистые колечки. Слабо усмехнулся, кивая: — Думаю, найдется. Мне бы тоже пора. — А зеркала у тебя случайно нет? — дернул уголком губ Джейсон, впрочем, с небольшой надеждой на положительный ответ. — Вот чего нет, — подтвердил его мысли Салим. — Но, может, найдется что-нибудь в вещах других. С этим уж можно подождать и до вечера. — Или… Можешь мне помочь? И я?.. — наполовину вопросом, наполовину предложением проговорил Джейсон. Осман обернулся уже окончательно со сложенной светлой тканью на руках. — Хорошо. Но сперва твой черед. Идем, нам вниз. В отмывании было мало приятного. Без защиты одежды внутри барака уже не казалось так тепло, как по первой. Несмотря на близость исходящей паром горячей воды, без окунания тело быстро забила устойчивая дрожь. Мыло пахло явно не розовой отдушкой, но важнее этого — паршиво мылилось, больше размокая и пачкая льняную тряпку. Не окунуться, не согнуться по делу — приходилось быстро натираться тем, что было, и следить, чтобы стекающая с шеи и плеч мыльная вода не попадала на живот. Давить на порез, проходящий чуть ли не от самых ребер и до паха, было страшно. Хоть тот и зажил, но до сих пор нездорово краснел — то ли от воды, то ли от частой протирки спиртом. Местами, где сшивали нитками и после удаления тех остались такие же красные точки, щипало. Но омыть все равно было необходимо. Зато было облегчение, когда после вытирания грубым полотенцем к пусть влажноватой еще коже легла свежая ткань, быстро скрываясь под теплыми кофтами, гольфами на завязках, штанами и самодельными гетрами из ткани, намотанной поверх голенищ несменной обуви. После вымотавшей ванны заниматься отросшей щетиной уже не было сильного желания. — А может, оставить? — пробормотал Джейсон, пытаясь наощупь определить, насколько все было запущено. Мешать — она еще не мешала. — Не доверяешь мне? — поинтересовался стоящий позади усаженного на табурет мужчины Салим. — …Не тебе, — растянуто проговорил Лоуман. — Просто… может, так теплее будет? Салим приглушенно рассмеялся. — Джейсон, это так не работает. Иначе бы никакой мужчина в моей стране не носил усов и бороды. — И у тебя была борода? — глянул через плечо тот. Осман в ответ склонил набок голову, приподняв брови. — У меня и сейчас борода, Джейсон, — указал он рукой на подбородок. Лоуман показательно внимательно окинул взглядом его наполовину оголенную шею с лицом и вернул внимание обратно, к глазам. — Это просто густая щетина, а не борода. Я имею в виду, больше, чем сейчас. Пальца в два минимум. Настоящая борода, как… ну, как борода. Салим издал тихий смешок. — Да, у меня была борода. Прямо настоящая борода, пока я не перебрался в Лондон, — все еще смешливо отозвался он, сильнее загибая ворот на чужой шее и обходя Джейсона, становясь тому перед лицом. Пододвигая ближе миску с теплой водой и беря в руки кусок мыла. Джейсон испытующе вгляделся в него. — Не могу себе представить. Наверняка выглядело странно, как у какого-нибудь старика. Или ты расхаживал как этот ваш… султан. — А моей жене нравилось, — тихо хмыкнул Салим, складывая губы в светлой и печальной от воспоминаний улыбке. Он наклонился ближе, легким прикосновением двух сложенных пальцев под линией челюсти заставляя приподнять голову, чтобы открыть горло и покрыть пеной щетину до края висков. Из-за того же мыла пена вышла жидкой, пусть и времени на то, чтобы ее взбить, потратилось порядочно. Джейсон плотней сомкнул губы под проходящей по лицу кистью; поддался прикосновению большого пальца, повернувшего голову чуть в сторону. Напрягшиеся желваки быстро проскочили под кожей, и он открыл рот, осторожно, но пристально глянув на Османа из-под опущенных ресниц. — Жена?.. Она что, в буре?.. — Салим отстранился, соскочив взглядом в сторону от сидящего перед ним человеком. — Черт. Извини, — запоздало бросил ему вслед Джейсон, чуть поспешно не облизнув губы, но вовремя осекшись. Перед глазами сама собой встала сцена при их самом первом разговоре. То, как вопрос о причине приезда в Лондон заставил практически незнакомого тогда, но даже так дружелюбного мужчину замкнуться и быстро оборвать разговор. Джейсон не хотел без серьезной причины заставлять вспоминать больше, чем было нужно. Возможно, он также боялся самого факта того, что, как и тогда, Салим отгородится от него. Но тот простоял с прикрытыми глазами лишь пару мгновений, о чем-то размышляя, вспоминая. Вспоминалась Салиму молчаливая поддержка ладони, сжатой поверх его собственной днями назад, и прямо смотрящие светло-карие глаза. Те же, что принадлежали находящемуся перед ним человеку. Вернулся он к Джейсону со смягченным задумчивостью взглядом и ножом для бритья в руке. Прошелся по и без того чистому лезвию сухим полотенцем, прежде чем поправить положение чужой головы и прислонить опасный инструмент к щеке. — Держи голову ровно. И не стоит. Она ушла давно. Когда мы еще жили на юге. Вытребовала с меня обещание, что увезу оттуда сына, чтобы он учился — языку, ремеслу — чему захочет, — а не стал… как я. Удивительно, как много открывалось так, мимоходом. У Салима, получается, был и сын, и жена… Целая жизнь до всего этого. Джейсон дождался, пока Салим чуть отклонится, чтобы счистить с лезвия плотный слой иссыхающей пены, и, нахмурившись, подал голос: — Как ты? А с чего это… — Салим одним движением поддел его челюсть, подталкивая закрывая рот, и с пристальным вниманием, обращенным к коже лица, продолжил бритье, одновременно отвечая на незавершенный вопрос: — Обязанным военным делом, Джейсон. Это сейчас я — врач, доктор. Но кроме этого были еще годы и годы войн для недолго подержавшего в руках хирургические инструменты мальчишки, прежде чем он опять взялся за них, попав в Лондон. Это был приличный срок моей жизни, когда мне явно показали, что убивать и калечить гораздо проще, нежели пытаться после исправить и спасти. — И по своей воле ты это делал? — проницательно заметил, глядя прямо, снизу вверх, Джейсон, снова подловив подходящий момент, а заодно — и хмурый взгляд другого мужчины. — Выбор есть всегда. И я не лучше, чем есть. Моим выбором было оставаться там, где я есть, до тех пор, пока мой сын не стал подрастать и жена прямо не высказала мне то, что думала, потому что стала тревожиться за него больше, чем бояться моего ответа. — С чего бы она боялась твоего ответа? Ты же… ты. Не понимаю. И не говори, что поднял бы руку на свою женщину. Ты кто угодно, но не муж, бьющий жену. — Он повернулся другой стороной, сам подставляя полностью покрытую белым щеку. — Джейсон, — вздохнул Салим. — Многого ты не знаешь. Она… говорила это в первую очередь ага улуфели-сипахи, военному офицеру по-вашему, сыну своего отца, а не мужу и отцу ее сына. Протянутую с лезвием руку Салима осторожно накрыли и отвели от своего лица, чтобы взглянуть глаза в глаза. — А по-моему, это всего лишь значит, что это она как раз таки много чего не знала о тебе, — без злобы или претензии к эфемерному человеку из прошлого, но уверенно произнес Джейсон, своей ладонью в знакомом прикосновении сжимая чужую поверх. Салим поднял брови, глядя на Джейсона сначала с непонятным вопросом, а после — с медлительно приходящим на смену, зарождающимся тихим весельем-удивлением, проскакивающим в глазах, и чем-то еще мягким и теплым, заставившим черные зрачки еле уловимо расшириться. После недолгой паузы Осман негромко и благодарно хмыкнул, качнув головой. — Как знаешь. — Он мягко освободил руку из хватки и приподнял, вновь поправляя, голову Лоумана. — А теперь дай мне закончить. Большой палец непроизвольно поладил кожу около уха, а сама ладонь так и осталась прислоненной сбоку к шее, направляя и задавая нужный угол. Лезвие с вымеренным нажимом и наклоном коснулось горла, и Джейсон послушно смолк, пока с тонкой кожи под нажимом с шуршащим шелестом сходила щетина и мыльная пена. За эти минуты, пока Салим теплым полотенцем протирал его лицо, пока второй раз наносил пену и вел лезвие в другом направлении, он успел о многом подумать, прежде чем собраться спрашивать и дальше. Нужен ли был этот его неуместный интерес, наверняка ведущий к чему-то неприятному? Он уже и без того вполне понимал, что могло скрываться в чужом прошлом. Но и не спросить уже не мог. Это казалось важным — узнать, понять, что пережил другой, прежде чем стать тем, кто стоял перед ним сейчас. Почему он был здесь, что его вело до этого и после, до сих пор. — А что… сын? — все же крайне осторожно проронил Джейсон, глазами следя за чужими пальцами, смачивающими и протирающими лезвие жестким полотенцем. Салим молчал долго. Секунды. Пока наклонялся, пока подправлял ложбинку над губами, пока оглаживал сталью линию челюсти с напряженным горлом, пока ровнял виски и стирал сложенной тканью оставшиеся мазки пены. Но он снова заговорил — тихо и вдумчиво, проговаривая каждое свое слово. — Подвел я в итоге их обоих. Зейн… остался в Лондоне. А я выучил самый дорогой урок в своей жизни. О том, что, — он глухо хмыкнул, — можно не замечать очевидного, считая незначительным. О том, что нельзя сотворить чудо, когда уже поздно… И то, что ты не мог уже ничего сделать, никогда не станет оправданием, когда твой ребенок сгорает на твоих руках. Молчание между произнесенным казалось сухим и тяжелым, едва ли годным, чтобы связать собой отдельные мысли и действительно когда-то произошедшее. Освободившуюся бритву Салим не отложил, а так и оставил в руках, зацепившись за нее взглядом и рассеянно потирая ребро рукояти. — Я хотел остаться. К чему мне было ехать? Но мой друг тогда сказал мне: если уступишь место другому, хоть любому ребенку, оторвав от родителей, остающихся в Лондоне, ладно. Но сможешь ты выбрать одного, обделяя этим других? Станешь решать, кому жить, а кому нет?.. А если так поступит каждый, кто будет заботиться о них? Кто даст им кров, защиту и еду, кто станет лечить и добудет уголь? Разве смогут это сделать несколько человек? Если же считаешь, что чем-то недостоин своего места, не ищи лучшего человека на замену, лучше сделай так, чтобы стать достойным. Сделай все, что сможешь, чтобы выжить и помочь выжить другим. — Темный взгляд показался обращенным в пустоту. — Черт, Салим… — выдохнул Джейсон, не зная, что еще сказать. Самоотверженность из потери… Салим только мягко помотал головой, прикрыв глаза. Верной ли была эта причина, подобранная неизвестным другом в прошлом, чтобы заставить двигаться дальше? Но, как бы ни была она сомнительна, получалось, что да. Тот человек наверняка знал, что говорил и кому, раз сейчас Салим был здесь. Как бы не хотелось в этот момент Джейсону подорваться с места, чтобы встать рядом, он прекрасно видел — и все это время, и сейчас, — что Салим справлялся. Сам, без лишнего вмешательства. Лишь снова переживал, говоря это вслух — из-за него. Это не ощущалось трагедией, хоть, несомненно, и было ею. Словно снег запорошил старые воспоминания, а теперь ссыпался сухой крошкой, открывая вид на застывшее во льду. И Салим не плакал, не кричал от боли или отчаяния, потому что те давно улеглись, не просил даже этими словами о сочувствии. Просто открывал чуточку душу другому человеку. Джейсону. Раз тот просил. — Прошлое оставь прошлому. Многие погибли. Почти все что-то потеряли в буре. — Под открывшимися веками оказался уже сосредоточенный, пронзительный и, неожиданно показалось, пробирающийся до самой сути мыслей взгляд, будто так и говорящий: «А тебе есть, что сказать? Я знаю, что что-то есть. Вижу». Джейсон повел плечами, отводя глаза, неосознанно сбегая. Он прекрасно знал, что, несмотря на чужой рассказ, сейчас из его горла не вырвется и звука. Не сложится необходимый ответ. Совсем не от нежелания открыться встречно — оно-то как раз и было, даже в излишке — и в груди, и заливая горло, и отдавая мыслью в голове. Он просто не думал, что говорить это нужно. Казалось, это что-то сломает, заставит рухнуть возведенный для себя же обман, и возврата уже не будет. Шумно вздохнув, он встал, потирая жгущуюся голую щеку — а под рукой не было даже самогонки. Молча кивнул на свое место, сам беря в руки миску — выплеснуть и набрать чистой воды взамен остывшей и грязно-мыльной. Позади Салим остался, негромко перекладывая что-то из вещей. Когда Джейсон вернулся, тот, прежде чем устроиться на освобожденном табурете, также молча протянул ему приземистую бутылку с широким горлом. Джейсон сощурился, хмурясь. На потертой бумажной этикетке все еще можно было, если знать заранее, угадать отпечатанное название содержимого. — Другой мужчина, что здесь и работает доктором, принес с собой спирт. Возьми себе, — Осман круговым движением указал на свое лицо, — и протереть бритву. — О, — кратко отозвался Джейсон, расслабляя сведенные брови. — Спасибо, — поспешно кивнул он, пальцем ненамеренно сильнее растирая этикетку от бывших когда-то в этой бутылке кокаиновых таблеток. — А этот доктор… он-то против не будет? — Не думаю, что он станет спорить о примененном для обеззараживания спирте, который вообще-то должен находиться в пункте, а не запрятанным в общей кухне жилого барака. Джейсон тихо, смешливо хмыкнул, глядя на сокрытое в глазах на чужом серьезном лице отражение улыбки, и качнул головой. Кожу резко обожгло и стянуло сразу же начавшим сохнуть спиртом, но зато оставшееся после бритья ощущение назойливого зуда и пощипывания пропало также быстро вместе с этим жжением. Смочив уголок полотенца тем же, он добросовестно протер и нож. Беззвучно хмыкнул, перебирая пальцами полированную и хватом руки от продолжительной службы, и каким-то инструментом деревянную ручку. Не вычурный, но ясно, что добротный — не прямой, клинковый, даже с какой-то гравировкой — «ERN». Пару раз быстро провел по лезвию подушечкой большого пальца, перепроверяя на остроту, и, попав на самую пятку, нашел и там свежую заточку. Не стоило бы удивляться, что у медика любой инструмент рабочий. Вздохнув, пока отложил раскрытую бритву в сторону и взялся взмылить новую пену на смену остаткам тяжело осевшей. Салим… так просто это завершил. Принял молчание как не менее весомый ответ. Не искал настойчиво встречного взгляда, не собирался допытываться. И за это Джейсон был ему благодарен — за его порядочность и тактичность, на которые у самого него не всегда хватало чувства меры. Взбив размоченное мыло до чего-то походящего на плотную пену, Джейсон стукнул о край миски, стряхивая мыльный хвост, и наклонился ближе. — Не дергайся. — Хотя мог бы и не просить — Салим послушно замер под его руками, стоило только коснуться. Уж он-то не пытался уйти от бритвы, чтобы начать вдруг разговор. Джейсон, возможно, излишне осторожничал, но он и не был работником палаток, чтобы без всяческой опаски держать хорошо заточенное лезвие, прижав к горлу даже не своему, а другого живого человека. Размеренными движениями, стараясь не мельчить, чтобы не содрать кожу, проводя по несколько раз по одному месту, он управился с большей частью забеленной щетины, перейдя к шее. И именно в этот момент под ребрами зародилось ощущение, комком упав вниз и кольнув живот знакомой, протяжной резью. От неожиданности он непроизвольно дрогнул, а рука пошла вскользь прижатым острием. — Черт! Бля, блять, Салим, — тут же оскалился от собственной боли и испуга Джейсон, дернулся, со стуком выкидывая нож из руки на поверхность стола и хватая заместо него полотенце. Торопливо прижал к неловкому порезу, свободным краем подтирая побежавшую вниз по горлу темную струйку. — Незачем так суетиться. Джейсон. Джейсон, все нормально, — повторяясь, чтобы привлечь внимание, твердым тоном произнес Салим, сам подхватывая прислоненное к шее полотенце, заодно притрагиваясь к чужим сложенным ладоням. — Отними руки. — Но… — Все хорошо, кровь не бьет, я свободно дышу. Порез просто сильно кровит. Джейсон расслабил руки, только так замечая, что буквально вжал комок ткани в горло. — Я… Извини. Я просто… Это вышло случайно. Прости. Он наконец отстранился, опираясь на стоящий недалеко позади себя стол. Салим был в порядке. — Джейсон. Все хорошо, — в который раз заверил Осман, отнимая ткань от шеи и прикладывая промакивающими движениями. Пока он останавливал наверняка сильней побежавшую из-за излишнего давления кровь, его цепкий взгляд быстро прошел по мужчине, хотя и без того, скорее всего, ему было ясно, отчего Лоуман мог вдруг резко дернуться, неловко резанув лезвием. — Тебе стало больно? Разрез, — почти без вопроса в голосе закономерно предположил Салим, сразу сосредотачиваясь на чужой проблеме. — Он не был раздражен, когда ты мылся? Давай поднимемся наверх, и я взгляну. — Нет, не стоит. Все нормально. Меня ж осматривали, ты знаешь. И он не болит. Не сильно. Просто неожиданно. Все… правда нормально, — повторился Джейсон, отводя глаза и покусывая край губы. Несмотря на свои слова, боль он пережидал и сейчас. Как не так давно, после подъема наверх по этой чертовой лестнице. Только часто задышать или ухватиться до боли за что-нибудь не мог — не хотел — себе позволить. Салим с обеспокоенной складкой между бровей смотрел на побледневшего мужчину. Врал Джейсон или нет — отпустили из-под надзора врачей его раньше, чем следовало. А боль все еще могла присутствовать, даже если разрез был чистый и сжился, как положено. Это вполне могли быть и посеченные нервы, которые восстановятся через долгие и долгие дни, а может, так и будут напоминать о себе неожиданной болью всю оставшуюся жизнь. Выждать, пока не остановится кровь, пришлось минут пять — порез и правда вышел поверхностным. За эти минуты никто так и не нарушил молчания. Джейсон не показывал своего состояния, но Салим видел, как со временем напряженное в мелкой мимике лицо расслабилось — отступила боль. Еще несколько раз промокнув горло для верности, Осман убрал полотенце на колени. Коснулся горла другой рукой, наощупь находя место пореза и еще оставшееся местами мыло со щетиной. — Закончишь? Джейсон взглянул на него с явно читающимся удивлением. — Ты серьезно? — Ничего страшного не произошло, — все тем же спокойным или, вернее, успокаивающим тоном сказал Салим. — Если тебе не неудобно, конечно. Иначе — оставь, я сам добрею вечером, как спрошу о зеркале. Он легко поднялся, подходя к столу и вставая по бок Лоуману, складывая смятое полотенце и бережно подбирая откинутую бритву. Следя за ним, Джейсон еле заметно поджал губы и негромко вздохнул. — Давай уж, закончу, — все же решился он. Салим просто кивнул и протянул рукояткой вперед протертое все тем же полотенцем лезвие. Когда Джейсон взял нож, он подхватил его за предплечья и потянул встать напротив себя, сам опираясь бедрами о стол. — Давай так, стоя. Чтобы лишний раз тебе не склоняться. — Джейсон не нашел ни одного слова, чтобы сказать против. Несмотря на это, в каждом его движении теперь сквозило опасение. Он не мог сказать даже самому себе, что было бы хуже — доверчиво подставленное сейчас, во второй раз горло или наоборот, заслуженное напряжение во всей чужой позе, которое, черт его побери, отсутствовало напрочь. Салим действительно ему доверял и не собирался винить. Это — все это, происходящее между ними двумя, не только нынешний порез бритвой — вызывало одновременно кривоватую усмешку и бездонно глубокое чувство привязанности. Много ли людей могло похвастать тем, что одно их присутствие откликалось внутри другого человека таким образом? У Джейсона Лоумана таких человек было всего-то двое. Другие люди упорно выпадали из области его внимания. О тех же соседях по бараку он вообще вспомнил только в момент, когда до ночи осталось совсем уж немного. На второй этаж поднялся только один мужчина, хотя внизу слышалось присутствие и других — те, наверное, занимали пристройку. По всему выходило, в последней ютились те две семейные пары, о которых заговаривал Салим. В общем, понятно, почему. Раз была возможность разделить спальные места, женщины с мужьями остались отдельно, и подниматься на второй этаж им было незачем, раз и кое-какая кухня, и место для умывания были внизу. Знакомство же с непосредственным соседом ограничилось взглядом вскользь, кивком и несколькими словами, обращенными больше к Осману, чем к новому лицу: — Тот болезный? Про свет скажешь, с остальным сами разбирайтесь. Даже без вопросов было видно, что тот устал. Лицо обмерзло и обветрилось, и вряд ли в таком состоянии после долгого дня кто-то предпочел бы разговоры горячей воде и постели. О свете Джейсон, в принципе, догадался и сам — не зажигать, если кто-то уже спит. А вот с «остальным»… — О чем он? — обратился к Салиму Джейсон. — Он в городской дружине. И Клинт, что работает в медпункте, — кивнул тот в сторону заправленной, но пустующей койки — той, что дальше двух других от лестницы. — У них так вышло со сменами, что обычно один работает, пока второй отсыпается. Поэтому договорились занимать по очереди ту койку, что у самых труб. Разница в тепле какая-никакая, но есть. На той, что занял ты, должно быть холоднее. Стену там не прикрывает от ветра ни другой барак, ни пристройка, ни трубы там не идут. — Ничего, ты сам говорил, сейчас тепло должно быть с пару дней. Не может же тут быть хуже, чем в ваших палатках, — хмыкнул он. — В палатках были обогреватели, — резонно заметил Салим. — Ну и что мне теперь, пытаться украсть твое место? Салим беззвучно усмехнулся, щуря глаза со знакомой в них искоркой. — Надеюсь, до такого не дойдет. Мне тоже все же хочется спать в тепле. Но… помнится, ты говорил, что ценишь меня за то, как я неплох в роли подушки и печки. Джейсон гортанно рассмеялся, чувствуя неожиданную легкость. — Нет-нет, говорил-то что-то подобное как раз таки ты, — обвинительно ткнул он пальцем. Салим в напускном удивлении поднял брови, отвечая совершенно открытым взглядом и мягкой улыбкой, и Джейсон еле удержал на своем лице отражение беззаботной веселости, чтобы не выдать смягчившимся бы выражением затеплившуюся без предупреждения нежность. — Что ж, я рад, что мы так ценим общество друг друга, — с серьезностью кивнул Салим. — Я, конечно, согласен с этим, но… к чему ты? — все еще улыбаясь, склонил вопросительно голову Джейсон, совсем немного любуясь улыбкой чужой. — Сдвинем койки. — И хочется тебе ютиться рядом с кем-то вроде… — Хочется, — одним словом пресек возражения Салим. Джейсон, потратив пару мгновений на охватившую его неопределенность мыслей, не нашел ничего лучше, чем просто кивнуть. Любые шутки и пререкания исчезли, будто тех и не было. Словно его по новой обернули в жаркое пальто с чужого плеча. Дальше Джейсон мог только смотреть со стороны, как происходит перестановка. Даже если предложишь подсобить, не допустят ведь. Да и, по-честному, помощи от него никакой. — Теперь и гожусь только чтобы стоять да перебирать руками. Глядишь, так и останусь в стороне, будто мне руку плавленой сталью обварило, а не в живот ударило, — пробурчал он, сидя на уже смещенной собственной постели и забивая лишнюю простынь в неплотный стык между двумя койками. — Только не смей считать себя бесполезным, — нахмурился Салим. — Работа тебе в любом случае найдется, а через время ты полностью оправишься. — Не беспокойся, и мысли не было, — чуть слукавил Джейсон, вовремя прикусывая язык, чтобы не сравнить себя вслух с покойным безногим. И так прекрасно понятно, что вспомнили того оба и не к лучшему времени. Да даже если и сравнить, не настолько он дурной, чтобы убиваться и в том, и в ином смысле из-за подобного. И тот мужчина… ну не выкинули бы его из города, в самом-то деле. Приладили б к ноге какую деревяшку, да поставили помогать на той же кухне. А так вышло, будто бы Салим виноват, что потребовалась ампутация. Виновным он не был. И сам знал это — умом, — но Джейсону понадобилось не раз повторить тогда очевидное, чтобы буквально вытравить из чужого взгляда уязвленность и болезненную тоску. Джейсон этого не понимал. Но, с другой стороны… С другой стороны, стоило представить себя на месте мужчины — совершенно один посреди этой зимы, в городе, живущем за счет усилий всех и каждого, едва ли не переступающих черту каждый божий день… Стоило представить себя калекой в таких условиях, и первый вопрос, который вставал после этого перед глазами, — ради чего?.. И главное было то, что представить он это мог с резкой отчетливостью. Поверни судьба лишь немногим не туда, и никакого Лоумана бы не было… и Джейсон бы сдался точно также. Ему всего-навсего повезло, что он был не один, и подобное ограничивалось одними мыслями. При всем желании, которого не было, невозможно было отрицать, что одному ему уже не оказаться. Ранний отбой подобрался довольно быстро. Не то чтобы только уставший мужчина-дозорный, никто не горел желанием лишний час отдавать чему-либо, кроме сна. И даже под защитой стен барака, под одеялом люди не решались лишить себя теплой одежды. Если бы дело было в кофтах, но то же снятое пальто поверх одеяла хотелось уложить не на себя, а скинуть в ноги. Кровь будто не желала течь к стопам, стараясь зациклиться в туловище, чтобы наверняка сберечь жизнь в окружении льда и снега. — У тебя ноги ледяные. — Салим почувствовал это даже через слои ткани, стоило только ненамеренно его задеть. Джейсон промычал что-то утвердительное, подбирая ноги под себя, чтобы больше не мешаться, и негромко подал голос: — А это должно быть удивительно? Эй, что ты… Джейсон дернулся от неожиданности того, что его ухватили под коленями — неловко, но успешно. Салим двинулся ближе, наклоняясь чуть ниже, и в итоге холодные лодыжки и ступни уложили, зажав между чужих икр. Только жар ожидаемо хлынул не в ноги, а на щеки и к многострадальным ушам. — Салим, не нужно, — настойчиво произнес Джейсон, пытаясь сначала вытянуть ноги, а затем выдернуть, что было не так-то просто — живот, опять же, да и не развернуться на столь малой территории. Чужие скрещенные ноги держали крепко. — Нужно, Джейсон. Ноги надо держать в тепле, — произнес Осман таким тоном, будто не видел в подобном ничего предосудительного. А может, и действительно не видел, воспринимая как само собой разумеющееся. В очередной раз проявленной заботой. Но Джейсон так же легко с этим смириться не мог. Одно дело было ютиться под генератором на камне, это — совсем другое. — Но не так же! — возмутился он шепотом. — Почему нет? Мы и так лежим ближе некуда, почему именно это тебя смущает? — Меня ничего не смущает! — упрямо шикнул Джейсон. — Тогда ляг спокойно и спи. Салим, по всей видимости, не больно хотел начинать спор, быстро оборвав пререкание. Согнув спину, он уткнулся ему лицом в низ шеи, внаглую, по мнению Джейсона, заканчивая разговор на своей ноте. Джейсон запрокинул голову, чтобы не столкнуться подбородком с чужой макушкой. Недовольно поджал губы и втиснул руку, согнутую в локте, между своей головой и тощей подушкой, другую, за неимением вариантов, закинув за чужую спину. Прекрасно. Хочет Салим морозить себе ноги — замечательно. Отдаленно чувствуя близкое тепло дыхания даже через горловину кофты, он согнул вторую руку сильнее, практически обхватывая мужчину в подобии полуобъятия, и склонил голову чуть ниже, все-таки касаясь подбородком черных, жестких волос. И сам не заметил, как скоро провалился в сон. К утру глубокий сон истончился, но не отпустил. Было тепло, не отличавшиеся недавно удобством подушка и одеяло казались заманчиво мягкими, и даже решетка не упиралась через матрас в спину или ребра. Незаметно сон перешел в дрему, в которой краем сознания можно было ухватить не только мягкость постели, но и пробивающиеся через пелену звуки, приглушенные голоса. Впрочем, о чем переговаривался и кто, понять через сон было нельзя — слишком тихо. А затем голоса и вовсе сошли на нет. Но ненадолго — скоро не в меру громче предыдущих шумов послышался топот, скрип лестницы, принесший более оживленный голос и движение холодного воздуха. — Время! — раздалось будто над самым ухом или в опасной близости. Джейсон глубже втянул воздух и открыл глаза, промаргиваясь и хмурясь. Рядом никого не было видно, и на мгновение подумалось, что окрик приснился. — Что?.. — пробормотал он. — Наш дозорный нас строит, — показалось вдруг незнакомое лицо из-за самодельной растянутой ширмы. — Утренний сбор — все, и дети, и калеки. Освобождены только лечащиеся, разведчики и мертвецы. И вы, мой друг, ни один из счастливцев. Поднимайтесь скорее. Мало кто будет вам благодарен за задержку. Не дожидаясь ответа, мужчина вновь исчез, уже в стороне выхода, а через секунду на его месте объявился Салим, явно не выглядя так, будто только встал. — Это был Клинт, — любезно пояснил на непонимающий взгляд Салим. — Только со смены. Не думаю, что ему хочется стоять вместе со всеми, но… таков порядок. — Порядок… — протянул Джейсон, протирая ладонями лицо, заставляя себя окончательно проснуться, и аккуратно поднимаясь, скидывая одеяло. — Я так долго проспал? — Я не хотел будить раньше, пока у тебя еще есть возможность отоспаться. Все равно внизу одна сутолока. — Спасибо. А… ты не видел мое пальто? Салим с улыбкой перекинул ему одежду и дождался, пока мужчина быстро оденется, чтобы спуститься на первый этаж, а уже оттуда — по утреннему свету до площади под генератором. Все время, пока проводилось собрание, Джейсон прятал зевоту и слезившиеся глаза. В основном этот всеобщий сбор, введенный не без инициативы организованной дружины, был нужен для того, чтобы зачитать краткую сводку новостей, исключив искажение информации до слухов, да обозначить предстоящие на начинающийся день задачи. Переназначить кого-то на новое место работы, предупредить о стройке необходимых зданий, выдать перечень того, что нужно изготовить тем, кто этим занимается. Целью был все тот же порядок, следованием которому надеялись изжить панику и сплотить людей в единый коллектив. Неплохая, в общем-то, идея, позволяющая почувствовать себя причастными к общему делу даже тем, кто оказался ограничен из-за полученных за прошедшие дни травм, даже детям, хранящим собранность на лицах на протяжении всего собрания. Главной новостью на сегодня, наверное, можно было назвать сообщение от разведчиков, вошедших-таки в черту Винтерхоума. Никому не говорили, что именно отряд нашел на улицах погибшего города, об этом оставалось только гадать, как и о причине сообщения четко в рамках сухого отчета. Что стало известно наверняка, так это то, что проблема была в неисправности генератора. Найденные останки на главной площади наглядно показывали каждому, кто взглянул бы на них, что произошел взрыв. Термокожух был буквально порван изнутри избыточным давлением — на последнем издыхании генератор явно работал на износ, — от несущих рам тоже мало что осталось. Одни только разлетевшиеся на сотни ярдов металлические балки. Сложно было сказать, почему именно эти подробности Капитан решил не утаивать от своих подчиненных и подопечных. Быть может, решил, что конкретная причина, факт неисправности генератора исключит беспокойства об иных проблемах в их собственном городе. Ведь с их генератором все было более, чем в порядке… По крайней мере, на сторонний взгляд. Джейсон на последних минутах собрания не мог не коситься в сторону гудящего титанического механизма с долей опаски. Насколько мог быть ужасен взрыв пара под давлением и его последствия для кучной застройки прямо под его основанием, он представлял даже слишком хорошо. Кроме этого, генератор был сердцем города, заменяющим кровь на пар, несущийся по трубам. Без него людей ждала только скорая холодная смерть, и вряд ли свежая новость могла в чем-то улучшить ситуацию с паникерами, лишь подстегнуть их желание уйти, потому что домыслы рождались быстрее и звучали громче обоснованных мыслей. Иными словами, сама возможность неисправности генератора пугала, и доводы инженеров в сравнении с этим значили немногое. Очередной зевок свел скулы, и Джейсон отвернулся от теплового центра. Что переживать впустую. Стоило бы найти, пока все не разошлись, кого-то, кто мог бы сказать ему, чем он теперь должен заниматься. Или позволить найти себя — наверняка все было учтено и распределено. Только кто бы за это отвечал… Дружинника выловить какого, что ли? Словно вровень с его мыслями стоящий рядом новый знакомый, что входил в дозорные отряды, обронил, с первого взгляда ни к кому конкретно не обращаясь: — Что, тепло спалось в компании? Джейсон хмуро взглянул на того, безотчетно внутренне подбираясь. — Вполне. Не всем отвелось место у труб, — скрывая напряжение, произнес он. — Да я и не говорю ничего, — с подчеркнутой легкостью пожал плечами мужчина. — Тепло да тепло. Лучше уж как можешь решать проблему, чем жаловаться через слово на то, как все плохо, как эти лондонцы. Пренебрежительные слова прозвучали достаточно громко для того, чтобы их услышали стоящие совсем близко другие люди — какой-то парень под руку с девушкой. Намеренно или нет, те оказались втянуты в диалог метко задевшим замечанием мужчины, что резко перебросил разговор от одного собеседника к другому. Может, дружинник ничего и не имел в виду, а просто хотел если не вовлечь, то использовать Джейсона, чтобы будто походя уколоть других. — Если б был у тебя кто, так и не пришлось бы зимовать под трубами. Глядишь, и понял бы, каково это — здраво переживать о чьей-то безопасности, — негромко, но четко произнес парень. Может, знакомый дозорного, а может, с тем, что изначально стоял рядом, также один из соседей. — О моих переживаниях не беспокойся. Они-то вполне здравы и окончатся, когда Капитан перестанет носиться с утренними сборами и даст нам возможность наконец приструнить тех, кто как крысы бегут с тонущего корабля, — с нажимом на последних словах повернул мужчина голову уже в конкретную сторону, забывая о Лоумане. — И что же, лучше всем помирать? — тихо ответил тому парень, смотря исподлобья. — Где ты помирать-то собрался? Парень плотней поджал губы и лишь отмахнулся от девушки, стоящей рядом и пытающейся было удержать мужа от острого спора, выше поднял голову, заговаривая громче: — Я говорю, что, если хотите умереть, нечего тянуть за собой всех остальных. Мы вольны уйти. Здесь у нас будет та же судьба, что у Винтерхоума. — И кто вас отпустит, интересно, — пренебрежительно сощурился мужчина. Парень крепко сжал зубы и шумно выдохнул, чтобы чуть ли не процедить: — Мы не невольники и не каторжники. Станет нужда — уйдем. Даже против желания возомнивших себя законом и правом. Смотрящие со стороны на это неожиданное столкновение люди не вмешивались. Кто-то просто хотел остаться в стороне, а кто-то, если и был согласен с одним из двух людей, то не решался также высказаться и поддержать чье-то мнение перед всем собравшимся здесь народом. Дальше напряженный разговор не зашел. Женатая пара покинула площадь вместе с потянувшимися по домам, на кухню или уже на рабочие места людьми, а недовольный дружинник остался на какое-то время на месте. Джейсон поспешил удалиться. Даже если он считал зарождающееся намерение вернуться в Лондон неверным, поддерживать резкий настрой дозорных не собирался. Лондонцев нужно было переубедить, не дать убиться в обреченном походе, но не методом силы. В конце концов, пускай не доводы, но их желание было более, чем понятно. — О, — ненамеренно вырвалось, когда вместо того, чтобы обогнуть очередную пару человек из собравшихся на площади и пойти дальше, он наткнулся на выступившего перед ним и мягко поймавшего под руку мужчину. Салима. Тот хмыкнул на его краткое удивление, щуря глаза и слегка повел головой в сторону, указывая на что-то. Или, вернее, кого-то. — Дядя Джейсон! — рядом с Салимом неожиданно обнаружилась и Маргарет. — Привет, малышка, — не мог не улыбнуться приветливо Джейсон. Из-за того, что не мог ни нагнуться, ни опуститься на корточки, ни тем более поднять ребенка, как он уже было привык, он неловко опустил ладонь на голову девчонки и в итоге заправил выскочившие из-под платка пряди. — А вы чего вместе? Салим-то отошел к своим, переброситься парой слов о работе, а вот Маргарет непонятно, откуда вообще взялась. Она под приглядом Сары Кендал, женщины, что взялась присмотреть за несколькими детьми, с которыми по той или иной причине не могли оставаться родители, должна была бы пойти на кухню — еду начинали готовить довольно рано. Маргарет глянула на Салима, будто прося того объясниться за себя. — Я пообещал ее… воспитательнице, наверное, что доведу Маргарет до детского убежища и прослежу, чтобы она влилась в новое окружение. — Той школы? — вопросительно свел брови Джейсон. — Я думал, не всех детей обязали работать при палатках. К чему бы вам столько помощников? — Нет, ты прав. Медицине учат не всех. Но я попросил взять туда Маргарет. Ей захотелось помогать в пункте. — Хоть тон у Салима и был легким, но взгляд был прямым, желающим что-то донести или в чем-то убедить Лоумана. Джейсон на секунду прикусил край губы, и снова перевел глаза на Маргарет. — Ты не сказала, что ушла с кухни. — Я… — неловко начала она, но так и замолкла, потупившись, не зная, как продолжить. Хотела оправдаться, невольно подумалось Джейсону. — Эй, если ты захотела учиться, это хорошо. Врачевание — хорошее и нужное дело, — поспешил уверить ее Джейсон. — Я рад за тебя, правда. Тем более, что Салим, я уверен, за тобой присмотрит. Маргарет тихо улыбнулась, но после все же отвела взгляд, напряженно поджав уголки рта. То ли из непонятного стеснения от того, что дядя прежде задуманного узнал об обучении на доктора, то ли еще почему. — Что ж, мне бы тоже не помешало найти того, кто бы довел меня до моей работы, — вздохнул Джейсон, решая не зацикливаться на мелочи. Салим кивнул в сторону, указывая на скопление людей. — Если хочешь, можешь подойти сейчас сам, но у них есть медицинские рекомендации со списками, и по ним тебя не смогут привлечь ни к какой работе еще с пару дней. Если только узнать о возможном распределении заранее, но и так вариантов не будет много. Отдыхай. Увидимся вечером. — Как скажешь, — кратко выдохнул Джейсон. — Ладно, до вечера. И удачи вам обоим, — не забыл он торопливо прибавить, напоследок мягко сжав плечо Маргарет и наградив ее настойчивой подбадривающей улыбкой. И, переведя взгляд выше, веселой усмешкой — Салима. Что делать до этого самого вечера он, если честно, вообще не представлял. Возможное назначение на дни вперед, все-таки выпытанное у людей, не порадовало, но и не удивило. Куда кроме кухни, относительно теплого и спокойного места, могли еще его поставить. Там до сих пор трудились дети под присмотром одного взрослого. Не уйди оттуда Маргарет… Нет, работа в санитарно-медицинских палатках была намного лучше для нее в долгосрочном плане. Куда лучше, чем если бы ее взяли обучаться шитью-кройке, заботе об урожае или подмастерьем на тяжелой работе. Даже с нынешней сплоченностью и малым требованием от людей каких бы то ни было навыков при приписывании к определенному занятию, умение лечить, как и инженерные познания, ценилось повыше умения обращаться с самыми простыми рабочими инструментами. Оставалась жить Маргарет с мисс Кендал, которая сама взяла под крыло очередного ребенка, как только Джейсон попал на лечение. Женщина явно могла позаботиться о девочке лучше одинокого мужчины, пускай и приходящегося той родственником, попросту зная об очевидных мелочах, о которых он сам не имел понятия. Сара была приятным человеком, подопечные дети ее любили — это все, что он мог сказать после краткого знакомства и редких встреч, и этого ему вполне хватало. Джейсон просто не видел необходимости что-то менять. Пара отведенных дней растянулась неимоверно, ускоряя свой ход только к вечеру и быстро пролетая в ночи. Развлечь себя можно было только разговором с кем-то из соседей, но Клинт, доктор, как и Салим, в свободное время пропадал за тем же делом у палаток, с мужчиной из дозора Джейсон сам не стремился заводить беседу, сторонясь того, а охотник из пристройки отсыпался днем. Маргарет с головой погрузилась в новое дело, требующее много времени и усердия, и увидеться с ней также можно было только вечером, проводя вместе от силы пару часов. Но прошли и эти дни, и весь день заняла новая работа. Раньше не вникая во все это дело, теперь он был тем, кому приходилось кипятить и отстаивать снег, топить соленые куски льда и резать любезно разделанные на отдельные части и лишенные шкур охотниками туши пойманных животных, чье парное мясо успевало схватиться льдистой коркой, прежде чем доносилось до кухни. Нужно было приучиться чистить едва успевающие дозреть до снятия редис, морковь и репу так, чтобы едва-едва снимать с них мытую шкуру — пускай те росли даже в непрогретой делом земле, выбрасывать больше необходимого было непозволительно. Резать такую же морозостойкую траву, зачерпывать из мешков и растирать в пыль чертовы опилки. При этом он чувствовал себя не к месту из-за того, что те же мешки, туши, многолитровые чаны и кастрюли приходилось поднимать и чистить не ему, а щуплым подросткам, в несколько пар рук ворочавшим тяжелые грузы. Но оставалось лишь терпеливо вздыхать и заниматься чем полегче, пока окончательно не оправится, чтобы не прибавить ненароком работы докторам. Понемногу можно было смириться и с этим, привыкнуть и делать, что возможно. За всем этим он едва ли успел заметить, как мало оставалось у него времени на Маргарет. Да, она зачастую сама появлялась в чужом для себя бараке, прибегая за Салимом или даже Клинтом хвостиком со стороны медпунктов. Но у самого Джейсона из-за бесполезности в тяжелом труде часто принимаемое на себя дежурство на раздаче поздним вечером, когда общее рабочее время уже было окончено, не оставляло свободного вечера. Быть может, не будь Салима, заполняющего своим присутствием остающиеся не занятыми минуты, Джейсон бы больше беспокоился отдалением от племянницы, но так… Ощущения нехватки чего-то практически не возникало. Наверное, это была его и только его вина, как многим позже Джейсон говорил сам себе. Не заметил, не придал значения. Но было это уже потом, после произошедшего разлада. Маргарет, за пускай и недолгое время, как они остались вдвоем, накрепко привязалась к последнему оставшемуся родному человеку и это отстранение восприняла остро. И в такой ситуации даже такой скромный и терпеливый, как она, но все еще ребенок, не мог удержать обиды. Джейсон не был к этому готов. — Маргарет, время уже к девяти, не пора бы тебе возвращаться? — покачал головой мужчина, опять, придя запоздно, найдя девочку на кухне их барака, в которой, в прочем, от кухни было одно только название, стол с несколькими стульями да перепрятанный Клинтом спирт. К маленькой Лоуман с теплом, кажется, относился каждый из здешних жителей, не имеющий своих детей, поэтому никто ее не гнал, позволяя дожидаться Джейсона. Бывало, Маргарет приходила не одна, а с кем-то из друзей; одна из замужних женщин учила их обращаться с тканью и нитками или кто-то из мужчин травил истории. Сегодня она была одна, и занимал ее Салим, тоже вернувшийся раньше Джейсона, разложив на столе свои медицинские инструменты, прихваченные наверняка из пункта. Но в этот раз, вместо того, чтобы в компании дяди отправиться к своему месту жилья, ухватив от дороги несколько минут, Маргарет вспылила. Будто долгое пустое ожидание, только чтобы оказаться выпровоженной собственным дядей, стало последней каплей. Неожиданно звякнув задетыми инструментами и выскочив из-за стола, она сердито вскрикнула, зажмурив глаза: — Это нечестно! Совсем все это нечестно! Я только ушла из кухни, а ты сразу туда пришел! Я… из палаток или убежища детского — домой, а мы даже не живем в одном… На улице одной! Я не хочу так! — Маргарет, — попытался было подать голос, чтобы увещевать, Джейсон — звонкий детский голос наверняка был слышен на весь барак. Но та рьяно замотала головой, не желая слушать, и вдруг обернулась к Салиму. — Он лучше меня лечит! И помогает! И улыбается еще! — Она вдохнула побольше воздуха и с силой зажмурилась, не собираясь останавливаться, несмотря на оклик. — Почему так!.. Ты поэтому постоянно водишься с ним! И спишь с ним! В голову резко дал жар, тут же схлынув, заставляя бледнеть. Джейсона словно ударили тяжелым пыльным мешком по голове — настолько у него стал растерянный в какой-то мере вид, а в глазах на долгую секунду показалась паника. — М-мы… В смысле, да, спим рядом. Но так ведь… теплее. — Маргарет, — пришел на помощь изначально не спешащий вмешиваться Салим, теперь уже не задумываясь о том, что девочка может принять его слова в штыки — больше его взволновал этот секундный беззащитный вид Джейсона, из-за чего его охватило не меньшее беспокойство. — Взрослому… мужчине не дело спать с юной… девушкой. Девочкой. Да и неудобно. Даже если это твой дядя. — К тому же, у Салима никого нет, — быстро подхватил и закивал Джейсон, — чтобы согреть. А у тебя есть мисс Кендал, та девочка, Эйли, Ханна, Марк, другие друзья… Я просто… — На его лице проступила болезненная растерянность из незнания, что еще сказать. — Маргарет, послушай, — видя это, вновь, но уже мягче и спокойнее принял очередность говорить Салим. — Я не собираюсь забирать у тебя Джейсона. Но у тебя ведь есть друзья? У взрослых тоже должны быть друзья, с которыми можно поговорить. Или… помочь, если никого нет… чтобы согреть, — все же подхватил он слова Джейсона, пусть и с небольшой неловкостью. Тот, получив необходимую малую паузу, наконец собранней кивнул: — Это не значит, что я не люблю тебя или забыл, совсем нет! Просто так заработался, что времени… И тебя не хотел… Не хотел тревожить, чтобы ты отдохнула побольше. Извини, Мег. Я не хотел обижать. Я очень виноват. Он не мог знать, какие слова будут верны и что больше прочего задело Маргарет — недостаток внимания, кажущееся пренебрежение или не к месту проявившаяся ревность к занимающему совершенно иное место человеку. Мог только постараться понять. Но та подалась вперед, цепляясь за одежду и обнимая взрослого, как смогла достать. Джейсон, задушенно охнув и игнорируя напрочь возможное неудобство, склонился так, чтобы сравниться с едва доходившей до его груди макушкой и крепче прижать к себе ребенка. Что бы не было конкретной причиной, это была его вина, и им определенно еще стоило вернуться к этому разговору. Но позже. Сейчас в голове все еще стояла всколыхнутая сумятица мыслей. — …Маргарет, не злишься? — осторожно потрепал ее за плечо Джейсон, слегка покачивая из стороны в сторону все еще прижатую к себе девочку. Спустя небольшое время послышалось приглушенное отрицательное мычание. — Не злись. Правда уже поздно, почти десятый час. А завтра… я постараюсь придти пораньше, даю слово. Лицо Салима было спокойно, но внимательно смотрящие глаза полнились волнением. А что говорить ему, если спросит? Если удивится внезапным нападкам на себя со стороны ребенка? Джейсон не мог знать причины, конечно. Но… мог догадываться, что Маргарет могла не только знать, что они ютятся по ночам рядом, видеть не только дружеское похлопывание по плечу, но и то, как Джейсон на своего соседа смотрит. Не придать этому отдельного значения, не понимать — пока, но… Он ведь уже когда-то через подобное проходил. Как бы Джейсон не оттягивал время, сбежать из собственной койки на ночь он не мог, и, стоило им в самом конце дня остаться наедине, расстилая постели, Салим заговорил. Осторожно, все еще переживая за самого Джейсона, что прекрасно видно было по глазам, и это заставляло сдаться. — Возможно, мне не стоит спрашивать, но вы с Маргарет… — Извини за это. Я не ожидал… не думал, что что-то может быть не в порядке, — будто повинился перед ним Джейсон. — …Мне казалось, вы близки. — Он явно имел в виду, что Лоуман наверняка должен бы был заметить напряжение в поведении племянницы, но вплетал это так мягко между слов, что Джейсону оставалось только беспомощно-благодарно поднимать уголок губ в намеке на улыбку, несмотря на ситуацию, чтобы также быстро его утратить. — Это… сложно. Ты говорил… — Джейсон сухо сглотнул, с усилием дернув кадыком, и с болью нахмурился. Но продолжил: — Ты говорил, у тебя сын погиб. Жена… Твоя семья. Я… Ты говорил, каждый потерял что-то в зиме. Он замолк на долгую минуту, грозящуюся растянуться надолго, чуть ли не до бесконечности, и так ни к чему и не привести. Салим понимал, не потревожишь эту тишину — Джейсон так и не заговорит. Еще сильнее угнездиться в горле плотный ком, не позволяя произнести и слова. — Джейсон. Если тебе есть чем поделиться… Если доверишь мне. Джейсон скривил губы, комкая одеяло, попавшееся под руку, и неожиданно поднял до этого опущенную голову, остро взглянул на мужчину, прежде чем шумно вздохнуть и жестко — по отношению к себе в первую очередь — выплюнуть: — Никакой я не Лоуман. Колчек. И Маргарет мне не племянница. Все это… чушь полная. Какой же… Блять. — Он резко перескочил взглядом в сторону, горбясь. Это была не единственная его тайна, но та, которую он отстаивал даже перед самим собой так рьяно, как только мог. Если бы он сам поверил в эту ложь, она бы стала менее заметна другим, если б кому стало дело докопаться до секретов совершенно чужого человека. Не усомнилась бы… Маргарет. И вот, он добровольно рассказывал это другому человеку, стоило тому лишь намекнуть. Салим наверняка удивился. Но Джейсон не смотрел на его лицо. Только почувствовал, как он аккуратно опустился рядом, наравне, давая ощутить теплом едва не состоявшееся касание. — Джейсон, — мягко позвал он. И больше — ничего. Джейсон и сам бы не смог сказать, желал ли что-нибудь услышать. Простого присутствия, поддержки в одном тоне голоса, которым произносили его, действительно его имя, было вполне достаточно для того, чтобы он решился говорить и дальше, пускай обрывочными фразами, пускай кратко обозначая саму суть истории, своей по сути жизни. — Долгая это история. Дед мой был здесь, во флоте. Не здесь, ладно. В Англии. Когда не вернулся после шторма, бабушка с матерью подались в Америку. Что за дела там были, почему не остались — не знаю. Может, долги какие-нибудь, может, еще чего. В общем, новая жизнь, свобода, Америка, — без особых эмоций произнес он. — Мама была единственным ребенком. Уже там она нашла отца. Они оба работали в поместье кого-то из местных южанинов-плантаторов. Мать образованная была, учила отпрысков той семьи, а заодно нас. Было двое старших — Пол и Элизабет. И я. Когда… началась война с союзами, Пол с отцом отправились туда. Я едва что-то понимал — было-то мне года три. Брата больше не помню. А вот отец… вернулся. Ну и такое себе у меня выпало детство, — Джейсон жестко усмехнулся. — Владельцы поместья пропали, работы вообще не было — за мелочь на поля да в дома брали тех же, кто раньше делал это за еду и кров… В чем-то нам повезло еще, конечно. Маму взяли опять — как это называется — гувернанткой, она и Лизу пристроила. Красавицей была, — уже по-доброму, но блекло улыбнулся воспоминанию Джейсон. — Выскочила замуж почти сразу, ей тогда и семнадцати не вышло. Оно и хорошо тогда было — отец пускал на кокаин любую монету, а муж Лиз, Уолтер, не хуже прочих был. Они переехали ближе к побережью, где было чуть спокойнее, да и работа была. Что-то кроме плантаций. А через некоторое время, не знаю, как, но мать упросила их взять меня к себе. Сама… осталась. Из-за отца наверняка. — За этим последовал судорожный вздох. — А у Лизы… родилась Меган. Маргарет, если на старый манер, — мать имя выбирала. И это… черт, — горько фыркнул он, ненадолго закрывая лицо ладонями. — Просто… насмешка будто какая-то. — Они похожи? — осторожно подал голос Салим, все еще оставаясь неизменным ощущением близкого тепла и опоры. — Нет. Они совсем не похожи, — хмыкнул, бессмысленно и слабо мотая головой, Джейсон. — Светловолосая, бойкая девчонка — вся в Лиз — и тихая, робкая и чернявая. И глаза у нее такие… темные и грустные. Это хорошо даже, что непохожи. Я бы… не смог иначе. Просто… понимаешь, не смог, если б нашел в ней что-то еще кроме одного имени. — …Что произошло? — раздалось мягко. Джейсон будто только этого вопроса и ждал, полагаясь на него как на подталкивающее в спину, осторожно ведущее вперед прикосновение. — …Мать умерла. Затем — отец. Уолтер пропал. Был нормальным мужиком, а все равно ввязался во что-то… Или его втянули — не знаю. Никто так и не узнал. Но Лизу он любил, Меган — так тем более. Сбежать он не мог. А Лиз и Мег… Несколько лет прошло, как Уолтер сгинул, когда авария произошла в доках. Взрыв… пара. Говорили, у причалов вода — кипяток. Кого скинуло — не выплыли. Металл разлетелся по всем окрестностям. Что уж… в городе. Я не знаю, почему… блять, почему повезло не оказаться под обломками именно мне. Руки сами собой сжались в кулаки. Образы последствий аварии после прошедших лет, казалось бы, должны были померкнуть, если не испариться из памяти. Но перед глазами все еще стояли руины осевших от прилетевших осколков металла зданий, сметенные вблизи к докам деревянные склады, странного цвета вода. Он прекрасно знал, как выглядел взрыв пара. Сливающиеся в какофонию голоса, пугающая паника уцелевших людей и поиски, разбор завалов, голоса — рядом с собой, под ногами, под тем, на чем ты стоял, содранная кожа, все еще горячие обломки, поиски без конца… Исчезнувшие со временем подробности любезно дополняло воображение, отнюдь не облегчая картину, а четче прорисовывая выцветшие пятна. — Я долго жил с Лизой и Меган, они были моей семьей. Мег — я ее буквально нянчил, пока она подрастала, а Лиза моталась на работе. Помню, как на руках кружил. И после… делать мне там было нечего. Не для кого. Так запросто все рухнуло… Оставаться там и дальше я не мог, бежать вглубь материка… Я подумал, почему не уйти? В чертову Англию, куда шли корабли. Туда, где все было бы по-иному, где меньше всего пришлось бы вспоминать. Наняться на первый попавшийся корабль, пускай и не идущий напрямую, отработать или сбежать в порту по прибытию. Там уже я и встретил Барта Лоумана. Не сразу, конечно. Несколько работ сменил. Друзьями мы так и не стали, но… когда пришла зима… У него была только Маргарет от одной-единственной жены, которая умерла за несколько лет до этого. Любил ее, наверное, раз снова не женился. И Маргарет любил. Поэтому… работал за двоих, а то и троих, чтобы дочь не пришлось посылать. Хватался за любое дело — на том и сошлись. Он мне с работой раз подсобил. А я возьми и проговорись, что грамотный, так он меня упросил заниматься с Маргарет. Лучше, конечно, чем отправлять в самую бедную школу. А когда пришла зима, когда пошли слухи о билетах… Барт будто с ума сошел. Оставить без шанса на спасение дочь не мог. Стал работать на износ, несмотря на холод. В итоге… бумажку свою получил. И не сожалел. Одно только — слег. Под конец был совсем плох. Я им, как с Маргарет занимался, еды заносил, как перепало, а он… возьми и скажи при дочери, что я его потерянный брат, — Джейсон кратко и не слишком весело рассмеялся, качнув головой. — Я-то сначала не понял ничего, уже потом… Я не скрывал, что был из Америки. И за билетами не гнался. Мне… все равно было. А Барт с этой чертовой бумажкой не мог отправить Маргарет одну. Знал уже отчего-то, чувствовал, может, что сам бы дорогу не потянул. У жены его были родственники, а вот сам он… Так что назвать своим братом из-за океана — никто, кому хоть какое-то дело было, не удивился особо. И Маргарет. Поверила. Смотрела на меня как… Как будто… — неожиданно очередной вдох Джейсона, все еще блекло улыбавшегося, вышел прерывистым. — А я… разве мог отказать? Бросить? Хотя бы… хотя бы кого-то… Губы, уже видно, что не улыбавшиеся, а заметно дрожащие, порывались то подняться, то сжаться в узкую полоску. Не смотрящие куда-то конкретно глаза затуманились, для взгляда со стороны явно влажно заблестев. Салим, все это время неотрывно следящий и за словами, и за выражением лица Джейсона, поднял уверенно руку, касаясь чужого плеча, переводя приложенную ладонь на спину, и сам подался ближе, чтобы без порыва крепко прижать к себе. Джейсон повернулся и уткнулся подбородком ему в плечо, в оказавшиеся позади Салима сжатые кулаки стягивая одежду на чужой спине. Губы болели от впечатавшихся с силой в обветренную кожу зубов. Хотя бы кого-то, если доверили ему, он должен был спасти. Должен, и не простил бы себе, если б не смог. Эта последняя просьба того, кому было, что терять, обращенная к тому, кто уже потерял все, что только мог, и доверие в темных детских глазах стали для живущего последние годы как придется Колчека единственным ориентиром. Салим сжал его в объятии еще крепче, горбясь и желая будто прикрыть собой, виском прижавшись к голове Джейсона. Широкая ладонь прошлась по спине. И снова. Джейсон позорно всхлипнул, со злостью на самого себя — в полный голос, не скрываясь, и пальцами одной руки сжал жесткие волосы на чужом затылке. Короткие едва ли пряди ушли из-под пальцев, и ладонь просто сложилась в кулак, оставшись прижатой к голове и защемив отдельные волоски между намертво сжавшимися костяшками. То ли чтобы прижать ближе, то ли чтобы удержать, не дать отстраниться, уйти… Но рука Салима все также размеренно проходила по спине, а другая — удерживала накрепко. Конечно, он бы не ушел. Джейсон бесцеремонно зарылся лицом между чужими шеей и плечом, до рябящей черноты зажмурившись. Ему не было так больно с Салимом, но… было свободнее. И то, что раньше он бы пережил, покрепче сцепив зубы, сейчас выходило давно забытыми в холоде слезами, словно именно присутствие человека, этого человека, давало ему право… просто показать, пережить эту схороненную боль так ярко, так отчетливо и без оглядки. На что бы то ни было. Если бы можно было остаться до самого конца в этих чуть ли не болезненных объятиях, позабыв о стуже, обо всем. Закрыться, завернуться, сотворив из человека личное убежище. Ведь именно им для Джейсона Колчека Салим, намеренно или нет, но стал.