И настала зима

Салим сонно разомкнул глаза, не задумываясь даже на первых секундах, отчего мог проснуться. Было еще темно. Нос со лбом были в тепле, одна рука — согнута у груди, а другая — закинутая за чужую спину. Только под виском ощущалось твердость, да одну щеку и открытый край шеи холодил воздух. Он закрыл глаза обратно, но не сдался сразу сну — нахмурился, прислушавшись и стараясь выделить для себя звуки кроме тихого и размеренного дыхания практически над самым ухом. Отметив приглушенный шум с первого этажа и явно пониженные голоса, он более-менее осознанно решил, что внизу не происходило ничего серьезного — наверняка вернулся кто-то со смены или вышел выпить горячей воды, — и позволил себе упасть обратно, в сон, расслабив сведенные брови. К лучшему или нет, снилось ему все то же: жаркое солнце — белый малый круг, не скрываемый пеленой облаков, хрип своего гнедого с черненой шеей под собой и отчего-то белые горные хребты. Ветер бил в лицо, заигрывал с лентами и кисточками, вплетенными между конской уздой и поводьями, но совсем не доставал до кожи. В этом сне Салим не помнил ничего — ни болезненных событий прошлого, ни того, что случилось в таком далеком нынешнем. Но за спиной не ждало его копье, не ловил отсвет солнца штык ружья и не бил по бедру с каждым шагом скакуна килидж. И, пусть считал он всю свою жизнь скачки наперегонки с ветром самым близким к понятию летящей свободы, из-за этого настигало чувство вот-вот готовой сорваться и охватить его тревоги. Возникни перед лицом человек — не ляжет в ладонь рукоять копья, чтобы сбить с ног прежде, чем тот рубанет по груди или по ногам коня, не окажется под рукой сабли, чтобы осечь, что первее придется — встречный замах или легкомысленно незащищенную шею. Правда была в том, что, как бы он ни хотел, в знакомой с юношества картине он не чувствовал себя защищено без плотных тканей одежды и столько раз им проклятого оружия. Не было никакой свободы даже в забытье. Но, стоило к утру сну истончиться, а сознанию заново ухватить будничные звуки и ощущения, вздохнул он более свободно. Кто-то укладывался на соседней постели — скрипел недовольно каркас койки под протяжные вздохи, желтоватый отсвет личного фонаря теплился рассеянно за спиной, проходя через ткань загородки. Темноты уже не было — рассеянный серо-синеватый цвет рассвета собирался понемногу возле самых окон. Раннее утро только думало наступить, но сон окончательно ушел. К тому же, оставил после себя не до конца понятное, неприятное ощущение, рисковать и возвращаться к которому заново совершенно не хотелось. Ведь там, за ветром, солнцем, в венце гор совсем близко был дом, заглянуть в который он хотел неимоверно, но этого же больше всего и боялся. Салим дал себе пол минуты остаться так, как был, отпуская мысли и не зацикливаясь на приятной близости. Не пытаясь ни податься ближе, ни отстраниться; просто принимая, что есть — тепло и ощутимое, внушающее покой присутствие другого человека. Спустя отведенное самому себе время, кратко зажмурившись на секунду, Салим осторожно зашевелился, отстраняя лицо от чужого горла, к которому невольно примкнул во сне. Со вздохом выпутался из рук также пригревшегося Джейсона и поднялся. Аккуратно, избегая лишнего скрипа, он свесил ноги с края койки, тут же находя спасительную обувь. Зевнул и зябло вздрогнул, оглядываясь в поиске своей кофты с высокой горловиной. Сощурившись, он наконец разглядел ее в потемках, сложенную под чужой такой же, и поспешил натянуть на себя. Встав окончательно, поправил за собой одеяло, чтобы не оставить соседа в холоде. Они так и уснули, хотя могли не бояться сильного холода в этот раз. Нынешние ночь и утро были одними из немногих, теплых. Салиму пришлось, чтобы не перегреться за ночь, снять теплые верхние кофты и с себя, и с уставшего морально… Колчека. Нет. Джейсона. Лучше будет обращаться отныне только по имени, даже если в мыслях, чтобы не выдать потом ненароком чужую тайну. Он вгляделся в чужое лицо, на котором даже во сне при общей расслабленности не исчезла маленькая складка между бровей. Салим тихо вздохнул, невольно вспоминая недавнюю тяжесть на своем плече и крепкую хватку рук. Явно показанные доверие и потребность в его присутствии. Сердце от этого не могло оставаться спокойным. А стоило задуматься о сути, вновь — о чужом пройденном пути, пусть и обрисованным общими словами, возвращались не менее сильные чувства. Сопереживание само вставало внутри, подговаривая оказаться ближе и подхватить, помочь… выстоять. Джейсон был сильным человеком, прекрасным — душой и совершенными поступками, но даже так, каким бы сильным он ни был, чтобы не сломиться в один момент, ему нужна была поддержка, какая-то опора. Пускай даже такая, молчаливая, физическая по большей части, дающая выговориться и поделиться грузом, добровольно взваленным на самого себя. Джейсон, почувствовав через сон опустевшее рядом с ним место и отступление тепла, нахмурился еще сильнее и повернулся, так прикрывая разогретый и лишившийся стороннего жара бок. На плечо, где до недавнего времени лежала чужая голова, уложил свою и согнул руку, задирая вверх над макушкой. Салим сощурил глаза в легкой улыбке. Пытаясь сохранить тишину, он спустился на нижний этаж, где сейчас и уже, и еще никого не было. Легли пришедшие, а людям с дневной работой вставать было рано. Салим с тоской рассеянным взглядом скользнул по деревянным стенам. Понять, наступило ли время зари и не пришел ли еще рассвет, было сложно даже на открытом пространстве снежного плато, что уж говорить о котловане да маленьких окнах барака. Сколько раз он уже пропускал не то что фаджр, но и зухр, занятый переходом по ледяной пустоши, операцией и даже не заменяя на каср; не имея возможности попросту омыться или просто уследить за временем. Столько месяцев все они не видели солнца… Он давно уже не был примерным мусульманином, взяв на душу не один, надо полагать, грех, нарушив не один запрет, но все же старался следовать обязательствам как мог. Он не надеялся на спасение из вечной зимы, просто… у него была вера. Иногда он о чем-то просил, иногда находил в этом прибежище. И какой-то частью себя верил, что молитвы, если он ошибался во времени, пускай не засчитывались ему, но доходили и были услышаны. Тихо стукнула входная дверь, запоздалой волной по самому полу дунуло сквозняком. Салим поежился больше по привычке, плотнее обнимая ладонями кружку с уже не горячей, а просто теплой водой, и поднося ту к губам. Через несколько секунд из потемок показался Клинт. — Снова ни свет ни заря, а ты опять не спи-ишь, — совершенно не стесняясь, зевнул он во весь рот, на силу закрывая тот и скалясь, щуря прослезившиеся глаза. — Заря-то как раз уже занялась, — невозмутимо поправил его Салим. А после краткой паузы вздохнул. — Я уже привык. — И надо тебе вставать, чтобы пустой желудок одной водой полоскать, — все равно проворчал тот, кивая на кружку в его руках. — До общего завтрака еще… Черт, еще столько времени. Неохота мясо из складских пайков есть. Оно ж насквозь промороженное. А овощи эти сушеные — никакого вкуса. Что так, что в воде кипяти. Баланда какая-то. Но голодным ложиться — тоже не ляжешь… Раз у нас ночные дежурства, могли бы оставлять и столовую открытой, чего уж. Несмотря на слова, он продолжил возиться на кухне, выставляя на стол выданное продовольствие и собираясь ставить на прогрев питьевую воду. Осман слушал эти жалобы товарища и коллеги краем уха, мягко прикрыв глаза и подняв уголок губ в намеке на усталую улыбку. Клинт повторял все то же из раза в раз, похоже, просто находя в этом отдушину. В этом, возможно, они были похожи, только Салиму пришлось отучиться ворчать вслух. В Лондоне ни редкому начальству, ни прочим сотрудникам больницы настроения это бы не прибавило, даже говори он исключительно по-своему и в пол голоса. Арабский, который те не понимали, лишь больше напрягал. Людям было неуютно. Сейчас он просто проговаривал все то же, что мог сказать, в голове, внешне закатывая глаза или отводя тяжелый взгляд и вздыхая. Но лишь затем, чтобы чуть позже, смирившись, оправдав про себя — человека ли, обстоятельства, — также образно разогреть неугодную «баланду», как выразился Клинт. Всегда за лучшее — зажечь свет, чем проклинать тьму. Пустое отрицание никогда не помогало. — Ты слышал, что Капитан решил дозорных сделать стражниками? — утихнув было, вновь подал голос товарищ. — А какая между ними должна быть разница? — осторожно спросил Салим, в рамках города имея о подобном довольно смутное представление. Какие еще обязанности дозорные могли на себя взять, какие не брали солдаты? Или в том и была суть?.. — Да кто бы знал, — тяжело выдохнул и опустился на соседний стул Клинт. — Дозорные — они вроде дружины, наблюдателей, может. Уследить, чтобы чего неладного не приключилось на улице, драку разнять… А стражники за порядком должны следить в более, — он нахмурился и поджал губы, явно подбирая слово, — более прямом смысле. Навроде бывшей столичной полиции. Иметь возможность действовать, если будет нужно. — И подчиняться напрямую кому-то одному. Тому, кто будет также осведомлен о всем происходящем и станет действовать в согласии… То есть, Капитану, — заключил за ним Салим. — Он опасается появления преступников? — Не знаю я. Но лучше ведь перебдеть, чем поздно спохватиться. В городе людей уже несколько сотен, а когда общество так расширяется, что угодно может вылезти. Лондонцы, вон, те же… — начал было тот, но запнулся, взглянув на стену, за которой находилась пристройка, и враз снизил тон: — Что надумают делать, не понятно. Как надумают действительно идти, потребуется оснащение, топливо, припасы. Навряд ли Капитан отдаст приказ снарядить их в дорогу. На складах все под учетом, — махнул он рукой на свой собственный «ужин», — а до Лондона без дредноута добираться — сколько на это потребуется одних только пайков?.. Да мы сами останемся безо всего! Добровольно людей Капитан не отпустит. Хоть их и стало больше, уйди столько человек за раз, уменьшатся, конечно, и некоторые затраты, но с этим пропадут и рабочие. Развитие самого города приостановится. Те же, кто уйдут, велика вероятность, что просто погибнут. Пускай этот риск самих лондонцев не так пугает, они прекрасно осознают, что без снаряжения их шансы будут совсем ничтожны. А если начнется разворовывание на складах, не так важно в каких количествах, даже обычные горожане воспримут это всерьез. Когда ты лично подчиняешься правилам, а другие идут в обход, почти гарантированно это приведет к праведному возмущению. Стража необходима, но будет она, не воспримут ли лондонцы это как сигнал о прямой угрозе? Как бы не вылилось вскоре нововведение в еще более усиливающееся противостояние. Вскоре стали подниматься остальные соседи. Никто не давал сигнал на побудку, но все уже привыкли к четкому распорядку. На первом этаже барака стало людно и тесно. Воздух наполнили разговоры в пол голоса, более заметный гул пара и пошедшей по трубам воды. Салим хотел поговорить с Джейсоном — обменяться хотя бы парой слов, без которых разойтись в разные стороны с началом нового дня казалось неправильно. Но в общем доме со вставшими почти в одно время несколькими людьми начать разговор казалось почти невозможно. Не в прямом смысле. Салим не хотел затрагивать не принадлежащую ему, столь личную тему даже намеком среди чужих этому людей. В немногочисленной, но явной утренней сутолоке он лишь пересекся глазами с Джейсоном — будто тот тоже хотел найти его. Их взгляды задержались друг на друге, пойманные ответным вниманием. Джейсон смотрел не так, словно хотел задать вопрос или что-то передать этим. Не хмуро, не остро — спокойно, желая что-то увидеть для себя. Салим не мог знать, что тот искал в выражении его лица, но и не смог не улыбнуться, чтобы хоть так, безмолвно пожелать доброго утра. И на чужом лице, будто только этого и ожидая, появилась ответная улыбка — нежная и лучистая. В следующий миг Джейсон уже встрепенулся, отвлекся, поспешно сторонясь проходящего мимо одного из соседей и протискиваясь в сторону ванной комнаты. А Салим смущенно обратился к самому себе и потянулся к низу лица, чтобы коснуться губ, все еще мягко изогнутых, и, отвернувшись, провести по щеке, пряча под ладонью это выражение. Неужели на его лице была такая же улыбка? Он потер пальцем уголок рта. Оставаться внутри барака, тем более на первом этаже, было не слишком разумно. Только мешаться другим в узких проходах и тесном помещении. Сочтя за лучшее дожидаться снаружи, он так и поступил. Прохожих было мало, всего-то несколько человек дальше по улице. Подняв голову, Салим разглядел между стен и крыш бараков, тесно стоящих на неширокой улице, темно-серые облака. И даже отсюда, через медлительно и неохотно отступающую темноту, был виден возвышающийся над общей застройкой ближайший сторожевой пост. Успели, видимо, надстроить дозорную башню еще ночью, под светом ламп и фонарей. На открытой наблюдательной площадке стоял кто-то из охраны — одинокий силуэт у прожектора, медленным лучом света ползущего по улицам внизу. Остальные находились в закрытой части. Из узкой трубы над постом не поднимался черненый от угля дым. Даже на такую малость, как включение обогревателей на рабочем месте, нужно было отдельное разрешение. А Капитан, должно быть, полагал, что при такой погоде печки были ни к чему, вот и не выходила стража лишний раз на холод и под ветер. Пробиваясь через плотные паровые столбы тут и там, до самой земли долетали только редкие снежинки. Сегодня воздух был чуть влажным, какая-то часть пара и подтаивающего на трубах снега задерживалась на уровне строений, не иссыхая сразу до конца. Приятно льня к коже, он вдыхался легко, не царапая нос, горло и болящие от постоянной сухости губы. Ждать из-за этого было не в тягость, хоть и прошло достаточно времени, прежде чем входная дверь их барака снова распахнулась и из нее показался именно тот, кого желал встретить Осман. Джейсон явно спешил — выскочил с порога, едва не наткнувшись на идущих мимо людей, торопливо извинился, глядя уже не на тех, а вниз по улице. Искал ли он его? Даже от мельком показавшегося предположения родилось теплое ощущение. — Джейсон! — Салим окликнул его первее, чем тот бы решил в одиночку отправиться к площади у генератора. И все равно поспешил поравняться с ним в пару широких шагов, будто действительно опасаясь упустить. Тот остановился сразу, как подавший голос Осман оказался вблизи и без лишних мыслей потянулся придержать за руку, ухватив за выставленный локоть. — Я уж подумал, ты ушел заранее, не стал дожидаться. — Несмотря на свои слова, в мгновение Джейсон видимо успокоился, даже усмехнулся. — Почему бы это? Я всегда жду тебя, если не подходит моя смена, ты же знаешь. — Да, но… Сегодня просто… подумалось. После того, что вчера было, — неопределенно приподнял плечи Джейсон и взглядом ушел в сторону, плотно смыкая губы. Салим тихо вздохнул, глядя на него, и решительно потянул за собой, в сторону, поближе к стенам и краю улицы, чтобы не попасться на пути другим людям и чтобы никто не помешал ненароком разговору, которому все же предстояло состояться. Здесь на двоих людей точно бы обратили куда меньше внимания, нежели внутри дома. — Как ты? — сразу негромко спросил Салим, не отводя глаз и надеясь встретиться все же с чужими. Те быстро вернулись к нему, глядя беспокойно и чуть неуверенно, но и чуть мягче, чем поначалу. — Нормально. Спасибо, — кивнул Джейсон, отзываясь кратко и суховато, но не от недостатка искренности, скорее от пришедшей запоздало со вчерашнего вечера неловкости или стеснения своего же порыва. Изо рта у него вырвалось поспешно прозрачное облачко дыхания, опережая зачастившие слова: — И спасибо за вчерашнее. Мне… Мне это… Я, знаешь, — он замолк, напряженно хмуря брови и в смятении сжимая губы. Салим, наблюдая эту паузу, поверхностно вздохнул и слегка улыбнулся, неторопливо произнося: — Знаешь, как говорят? Fi baed al'ahyan taeni alnawaya ma taquluh alkalimat — иногда намерения могут сказать то же, что и непроизнесенные слова. Спасибо что открылся мне, Джейсон. Я ценю это. И рад, если от этого тебе стало хоть чуть легче. Он опустил смягчившийся взгляд, более осознанно смотря на свою руку, которой обхватил чужую в бережном жесте, да так и не отпустил. Джейсон, тоже обративший на это внимание, неслышно вздохнул и слабо шевельнул одними только пальцами в темной перчатке — едва заметно, будто на пробу, но сам не спеша освобождаться. Салим, прежде чем раскрыть и убрать ладонь, оборвав задержавшееся прикосновение, провел пальцем по кожаному верхнему рукаву и уже после уловил искреннюю усмешку и столкнулся с прямо смотрящими глазами. — Мы почти бьемся вместе против этой чертовой зимы. Раз уж так пришлось, я… рад на самом деле, что рядом со мной ты. — Под конец Джейсон кивнул, да так и оставил голову склоненной. Но на бледной коже слишком уж хорошо стал заметен румянец. Да и не будь его или понимания о чужом смущении, в груди Салима не разлилось бы меньше ответного тепла. — И я рад тебе, Джейсон, — совсем тихо заключил он, щурясь в улыбке и с добрым весельем смотря на уголки подрагивающих губ напротив, не в пример вчерашнему не от горечи или переполняющей боли, а от чего-то светлого и хорошего. Джейсон переступил с ноги на ногу, оглянулся в сторону виднеющегося над крышами генератора. Многие уже вышли из домов и тянулись понемногу в общую для всех сторону. С высоты только взирали на прочих стражники да светящаяся в темноте, слишком медленно сменяющейся на серость, крапинка сигнального маяка. — Салим, — несмотря на явную недавнюю неловкость, всего через несколько пройденных шагов позвал Джейсон, — думаешь… я неверно поступил? — В чем именно, Джейсон? — терпеливо отозвался Осман, с неподдельным вниманием заглядывая ему в лицо. — Что ничего не стал говорить Маргарет. О том, что… Ну, обо мне, — пространно подобрал он слова. — Нет. Ты… выбрал лучшее из возможного. Это не твоя ложь, Джейсон, хоть ответ за это держать пришлось тебе. И это тяжело, я понимаю. — Он приблизился, идя теперь, практически касаясь плечом чужого. Джейсон закономерно поднял взгляд, до этого намеренно глядя лишь вперед себя. — Но и ты сам понимаешь, что, узнай она всю правду, лучше это не сделает. Да, возможно, тебе станет легче. Возможно, она и сможет понять тебя после, но… — Но уж точно не сейчас, — кивнул тот. — Она верит. Я не хочу ничего рушить и оставлять ее одну, все же… она мне не чужая. Сейчас уже — нет, — будто сдаваясь, вздохнул он, зажмуриваясь до складки между бровей. После чего фыркнул, качая головой. — Но дядя из меня как из разведки — фрегат. Салим тут же настойчиво перехватил: — Не наговаривай на себя. Ты стараешься, это уже многое. И Маргарет старается для тебя. У нее, да, одна правда, в отличие от тебя, и… Извини. — Джейсон вскинул брови, приоткрывая рот, но Салим мотнул головой, поясняя первее: — За то, что скажу, извини. Не хочу говорить слова, которые могут сделать больно, но… Не смотри на нее, делая из нее замену. Не сравнивай. Попробуй увидеть что-то свое, другого человека, кем она является. Попробуй… полюбить другого ребенка. За то, что это она, а не в память или вопреки. — Да я и… — ожидаемо нахмурился Джейсон, собираясь возражать — он прекрасно видел, что это не Меган, и заботился он уже не о той Мег. Но, столкнувшись с усталым, понимающим взглядом Салима, проглотил готовые сорваться слова. — Да, ты прав. Конечно. Понятно, что вряд ли подобное могло быть осознанным, а если бы и стало, то человека, всерьез видящего в ком-то совершенно иного, стоило уже считать не в своем уме. Но неужели со стороны для Салима, знающего теперь всю историю, связывающую Джейсона с девочкой Лоуман, это могло выглядеть так? — Джейсон, — тихо, но требовательно позвал Салим, вытаскивая из мыслей. — Это ведь не указ, просто совет, и то, совет того, кто имеет дело с человеческим телом, а никак не с душевными ранами. Просто я знаю, что что-то хорошее из этого навряд ли выйдет. На секунду он закрыл глаза. Кто на деле знает, сколько сердце его болело по собственной потере. И лишь сильнее сжималось при взгляде на случайного черноволосого студента-хирурга, в который раз засыпающего над книгами и которому он осознанно в этом потворствовал, или при встрече своенравного мальчишки владельца аптечной лавки, ругающегося со своим стариком-отцом. Не стоило искать и пытаться угадывать родные черты в чужих с самого начала. Тогда, может, ему было хотя бы чуть легче и смирение не пришло запоздало, под гнетом навалившихся проблем, с пришествием Зимы. — Я рядом и помогу вам обоим, если будет нужно. Что бы это ни было. Помни об этом в любом случае, хорошо? — закончил он. — Черт, Салим. Я и сказать что, не знаю, — дернул уголком губ Джейсон, смотря благодарно. — Тогда не говори, — легко пожал плечами Салим, весело улыбаясь. — Слова — намерения, а? — Джейсон развеселился в ответ, несильно пихая боком и тихо посмеиваясь. Салим, сделав пару шагов от неожиданности и чуть не наткнувшись на кого-то из прохожих, посильнее уперся ногами, чтобы удержаться на месте. Проходящие мимо люди не слишком благодушно глянули на них, но Салим скоро отвернулся от тех, возвращая все внимание Джейсону. — Ты сам… mithl tifl, — хмыкнул он, поневоле отвечая заразительной улыбке Колчека, хоть и не собирающегося пихаться дальше, но так и оставшегося, привалившись плечом. — Да? И что это должно значить? — все еще с озорной мальчишеской усмешкой на лице наигранно придирчиво прищурился Джейсон. Салим, задержавшись на миг на красиво смягчившихся чертах лица, выпустил из груди низкий смешок и улыбнулся острее, прежде чем быстро поднять руку, схватить чужой козырек и натянуть тот на чужие же глаза, а самому потеснить мало сопротивляющегося Колчека обратно, к краю улицы. Джейсон, едва не заплетшийся от неожиданности в собственных ногах, рассмеялся и ожег Салима счастливыми глазами, как только спихнул сдвинутую шапку на лоб. Слишком уж счастливыми для такой мелочи и для человека, минуты две назад погрязшем в не слишком уж радостных сомнениях. Слишком уж… для всего, что он уже замечал за Джейсоном и раньше, но не так. Сейчас как будто именно вина Салима была в том, что эти глаза становились такими — радостными и прилипчивыми, что ли. Потому что Джейсон взгляда так и не отводил. Так как можно было винить Салима в том, что ему, в свою очередь, оторваться было так трудно? Но рано или поздно — необходимо. — Поберегись! — раздался напряженный окрик спереди. Теперь уже Джейсон, только глянув в направлении голоса, схватил Салима за плечо и подвинул за собой, еще ближе к краю дороги, хоть тот и сам шагнул в ту же сторону практически сразу. Прохожие из тех, что поблизости, тоже остановились и отступили от центра улицы — скорее инстинктивно, чем в спешке и из действительного опасения. А вот выходящие на параллельную кольцевым улицу люди, как один, поспешили отбежать назад. Пара рабочих мужчин быстро выскочила из-за угла, отходя к стенам ближайшего барака. Вслед за ними под гул мерзлого металла, преодолевающего воздух, почти тут же выступила нога автоматона, становясь опорой и стремительно перенося огромную махину вперед. Раза в два выше любого барака, автоматон ужимал свои четыре ноги, чтобы втиснуться в узкое свободное пространство между зданий, из-за чего шел и того быстрее, и совершенно не обращал внимания на едва успевающих уйти с его пути людей. От такого, даже если заметишь издали, не всегда укроешься, когда нет поблизости выхода на другую улицу и неизвестно, куда опустится громадная нога. Многим попросту приходилось жаться к самым стенам, чтобы пропустить быстрый и непредсказуемый в движении механизм. Автоматон, скрежеща шестернями и скрипя металлом, прошел дальше, на самую главную площадь, чтобы, как паук, раскинуть ноги и приникнуть вплотную к генератору для заправки паром. Рядом стоящий Джейсон вздохнул. — Однажды он кому-нибудь голову-то проломит, говорю тебе, — послышался голос одной из женщин, обратившейся к кому-то своему. — А не проломит и не придавит кого, так покалечит знатно. Несмотря на подобные разговоры, люди, не прошло и половины минуты, как ни в чем ни бывало потянулись туда же, куда прежде направлялись. Даже не будь они в порядочной мере подавлены от всего происходящего в последнее время, привыкнуть к необычной, самовольно передвигающейся машине успели итак едва ли не все, видя ту ходящей по улицам каждый день с тех пор, как разведчики нашли ее на пути к Винтерхоуму. — А появись они на несколько лет раньше, а не перед самой Зимой, мы бы все без работы остались, — вставил Джейсон. Малейший намек на хорошее настроение к этому времени уже исчез с его лица, что отозвалось чем-то вроде сожаления в самом Салиме. Слишком уж краткие мгновения для радости отряжала теперь людям жизнь. И это была, вероятно, больше озвученная догадка со стороны Джейсона, но на деле так оно и было. Салим мог согласиться, что-то да зная. Сложно общаться с людьми и не нахвататься по верхам. Если бы у Имперской Исследовательской Компании были эти несколько лет, если бы Хокинс, состоящий в объединении инженеров-конструкторов не пропал без вести в беспорядках, начавших разрывать Англию, то автоматоны были еще не раз усовершенствованы, а тайна конструкции паровых ядер если не открыта научному обществу, то налажено и удешевлено их производство. Но этого времени им никто не дал, и наемные люди так и оставались до конца дешевой, но практически незаменимой и единственной рабочей силой на производствах самого разного масштаба. Вернее даже было сказать, не оставались, но и остались. Ведь сейчас ядра можно было лишь найти и снять с других механизмов или строений, а автоматоны без них становились громоздкими механизмами, привязанными к одному месту, нуждаясь в постоянной подаче пара. Если бы не недостаток ядер, если бы не скрытность исследований Хокинса… Нечувствительные к холоду, снегу, не знающие усталости и самодовольные автоматоны стали бы воистину спасением для вынужденных выживать людей, разом решив столько проблем. Чем дальше, тем более они нуждались в любом, пусть даже самом незначительном послаблении. С каждым днем находились новые следы ужаса, что принесла с собой Зима… Тот же Винтерхоум не закончился с нахождением его останков. Не все его жители застыли под снегом, прикипев телами к металлической основе тамошнего генератора, пока та излучала последние крохи тепла. Люди хотели выжить, и если неудивительно было, что одни, потеряв всякую надежду, попросту сдались, то неудивительным стало и то, что другие цеплялись за жизнь изо всех сил, в какое бы подобие самой себя та не грозилась превратиться. После Винтерхоума разведчики пошли дальше. С ближайшей возвышенности, снежного утеса, для выживших был открыт вид на два очевидных пути: темные пятна у скал — пещеры — и белые блики, что могли быть не скрытой подо льдом водой. Капитан отправил все оснащенные группы разведки в тех направлениях. Не ясно, надеялись ли они действительно найти кого-то в живых или искали последние следы и вместе с тем — записи и унесенные из города ресурсы, но в итоге нашли — людей. Не только замерзших и похороненных, но и больных и истощенных, общим числом больше шести десятков человек, коих отыскали в дальних пещерах и у остывающего пресного источника. Из них около сорока — одних детей, большей частью оставшихся без защиты взрослых, выведших их под покровом ночи из погибающего города, а после ряда дней жизни в укрытии скал сгинувших на пустоши в попытках добыть еду. И, наверное, к тем судьба была даже чуть более благосклонна, нежели к решившим пытать удачи у воды, покинувшим Винтерхоум позже первых. Когда пришла их разведка, озеро уже затянуло льдом и рыба, если там и водилась, быстро погибла. Навряд ли те несколько детей, оказавшихся там с родными, что-то понимали, но взрослые… Посещая дом опеки, куда отправили оправляться прибывших, что не требовали постоянного надзора врачей, Салим, пересекаясь с ними взглядами, даже сейчас видел в их глазах что-то дикое — иного более подходящего слова он подобрать не мог. Они отводили глаза, но будто не из стыда или раскаяния от того, что совершили — что им пришлось совершить, — нет, они не сожалели и не боялись, даже зная, что сопроводившие их в новый город разведчики после побывали в роще с мертвыми деревьями, под которыми среди снега и в мерзлой земле кто-то пытался хоронить людские останки. И жутко было от того, что некоторые среди горожан этих выживших не винили — просто не могли. Какое они имели право судить тех, кому не повезло очутиться на грани, если на их месте могли оказаться и они? Жутко и стыло было находить отклик понимания в самом себе. И страшно было от того, что остальные — не напрямую, но явно — наоборот, тех обвиняли. Эти мысли нагоняли какую-то апатию и усталость, подавляли. Почему-то он чувствовал больше неприятия к этим осуждающим, нежели к тем людям. Сложнее было слушать слова, чем смотреть в глаза. И если больные оставались в доме опеки, то слухи и новости раскидывались между людьми нитями, люди же их и переносили. Даже Энн, закончив на пару с ним сегодняшний дообеденный обход, зацепилась за эту тяжкую новость. Хотя, оно и не мудрено, когда перед собой видишь хмурые лица и расправляешь стеганые одеяла поверх не способных самим отогреться тел под направленным вниманием тех самых глаз. — Я молюсь каждый день, чтобы с нами ничего подобного не случилось, — негромко обронила Дезмонд на выходе из битком набитого дома с лежачими, пряча низ лица за поднятым краем шарфа. Хмурым взглядом она проводила пару подростков, несущих ящики под присмотром какого-то инженера, а затем подняла его на Салима. Вид у нее был уставший — от тяжелых вестей больше, нежели от работы — и в самой глубине глаз — уязвленный, о чем-то просящий. Салим сделал последний небольшой шаг, без всяких сторонних приличий поддерживая за руку и приобнимая другой. Если поначалу его сильно смущала подобная случающаяся близость — все же в первую очередь Энн была женщиной, — то по прошествии лет среди отличного от родного окружения это уже не волновало так, как должно было. Сейчас уже Энн была для него больше другом, нежели женским образом. Дезмонд простояла так, прикрыв глаза и сведя брови, считанные секунды, но не больше. Никогда не позволяла себе задерживаться в подобном положении, случись такое, что Салим становился свидетелем ее уязвимости. Тот уже по привычке отступил, отстраняясь, но не убрал подставленную руку, за которую Энн по такой же привычке взялась. Вид у нее стал более собранный, хоть и не менее смурной. — Как можно опуститься до того, чтобы как звери… — выдохнула она многим погодя. — И все же. Они выжили, — откликнулся Салим. — И они истощены. Скорее всего, они сделали это уже с умершими. Даже не убили. Просто взяли с погибших то, что тем бы уже не понадобилось, будто сняли теплую одежду. А если убили… Чей еще был тяжелее грех — тех, решившихся перед лицом смерти и отчаяния, неся ответственность за нескольких детей, вкусить человеческую плоть, или кого-то, кто убил, имея одно желание — только отнять чужую жизнь?.. Отвлечься от рассуждений заставила сжавшаяся крепче чужая рука, уложенная на локте, и неожиданно твердый голос. — Салим, да с умершими или нет — какая разница! Просто… как ты можешь говорить такое! Сама… мысль! Это отвратительно и… просто неприемлемо, — надавила Энн. Салим плотно сомкнул едва было открывшийся рот. «Если бы ты была в подобной ситуации, если бы у тебя на руках была Клэр, неужели ты бы предпочла…» — едва не начал произносить он, но оборвал саму мысль прежде, чем та завершилась даже в голове. — Извини, — абсолютно искренне повинился Салим, переводя в сторону глаза. — Это просто ужасно, и не будем больше об этом, — уже спокойнее повторилась Дезмонд, только чтобы оставить точку в этом кратком обсуждении. Салим и сам был рад закрыть тему. Еще больше бы он обрадовался тому, если б это решение на деле что-то изменило и подавило никуда не желающие уходить мысли. Со стороны Энн, вероятно, сама идея того, что можно было воспринимать всю эту ситуацию иначе, чем с полнейшим отрицанием, казалась чуждой. Она не видела, она не убивала, она не теряла так и не сживалась с мыслью, что могла бы обменять почти что угодно на чужую жизнь. Назвать что-то «ужасным», навесить ярлык, назвать нежелательным и отвернуться было по-своему хорошо. До того момента, как сам бы не столкнулся с ситуацией, требующей смотреть, не закрывая глаз, и принимать, и думать над тем, как поступать и что выбрать из нескольких одинаково тяжелых путей. Порой… на фоне того же Чарльза и его суровых, привычных суждений забывалось, что Энн была другой — конечно, хорошим врачом, прекрасным другом, но той, для кого травмы безнадежного пациента до сих пор остались конечной страха и бессилия. Прежде, чем тяжело ощущающееся, повисшее между ними молчание стало бы тяготить их еще сильнее, они достигли кухни. Салим придержал дверь в открытый зал столовой для Энн и сам невольно задержался на входе, когда лицо обхватили запахи, устойчиво витающие даже в прохладном воздухе. Зная, что Джейсон берет на себя работу с людьми, он не мог сейчас не понадеяться мельком. На что именно — на пару ли слов или просто лишний взгляд с быстрой улыбкой — самому было трудно сказать, но что угодно могло стать перерывом в нежелательных мыслях и отвлечь от оставшегося неприятного ощущения. Очередь была не слишком длинна, даже пересменок, считай, еще не наступил у тех, кто работал не по общему дневному расписанию. Он даже заметить не успел, как смурное-серьезное выражение у увидевшего заранее его Джейсона плавно сменилось на предсказанную легкую улыбку, как только подошел его черед. — Знаешь, утром не пришлось к слову, да и забылось как-то, — заговорил Джейсон, будто продолжая совсем недавно оборванный разговор, вызывая у Салима этим невольную добрую усмешку и помимо той — осознанное облегчение от того, что тяжелые мысли верно оттеснил куда-то прочь чужой голос. — Ты не теряй меня, я весь вечер, наверное, буду с Маргарет. Не то чтобы я сильно думал, что ты… Просто предупредить хотел. Как думаешь, раньше ее ваши отпустят? — Дети не работают так допоздна, как остальные. И как ты, — откликнулся Салим, наблюдая за тяжелым черпаком в чужих руках и шустрым взглядом, скачущим между стопками мисок и стоящими в ряд кастрюлями в едва ли не треть чьего-то роста. — Даже с учетом полного дома опеки сильнее их сегодня не задержат. Если Вы не захотите, конечно, забрать ребенка много раньше конца рабочего дня. Джейсон с долью рассеянности глянул на заговорившую женщину, отвлечась на секунду от своего дела. — …Вы вместе? — Да, Джейсон, это Энн Дезмонд, — спохватившись после вопроса, представил спутницу Салим. — Если не ошибаюсь, вы остались знакомы лишь на словах. Я так и не узнал, виделись ли вы после той операции. На миг на лице Джейсона застыло сосредоточенное выражение. Но тот явно помнил рассказ Салима. Не менее дружелюбно, чем Осману, он улыбнулся и заочно знакомой женщине. — Спасибо за тот случай, — кивнул он, выставляя рядом с первой вторую глубокую тарелку с жидким и горячим супом. — …Джейсон, — с ноткой укоризны почти сразу же поднял глаза от посуды Салим, встречая хитрый взгляд. — Что? Ты сейчас хочешь это обсуждать? — указал тот головой в сторону небольшой, но явно не настроенной на долгое ожидание очереди. Правда, без особого сопротивления и недовольства сдался требовательно смотрящим глазам. — Эй, Рой, встань-ка на пару минут за меня! — кинул он, обернувшись, себе за спину. — И зачем… — вздохнул было Осман. — Затем, что не буду я говорить при всех, что в отдельной для больных таре остается достаточно супа еще на десяток-лишний человек, — пониженным тоном произнес посерьезневший Джейсон, уступив свое место прихрамывающему подростку, выглянувшему из кухни, и подвинувшись в сторону вместе с Салимом. — Ребята итак своим подсовывают или совсем мелким, когда народу немного и не особо кто может заметить. Берите, пока горячее еще, — обратился он уже больше к шагнувшей за ними следом Энн, чем к Салиму. — Джейсон… — Салим, не к чему дележ устраивать — хуже только станет, сам ведь… — Спасибо, — оборвал он его, быстро дотронувшись до оказавшейся ближе всего руки и слегка сжав ту поверх, чуть блекло, но благодарно улыбнувшись. Джейсон, будто стушевавшись от прикосновения, просто еще один раз молча кивнул. Но быстро вернулся к своей прежней легкой улыбке. — Спасибо. Мы, правда, не станем больше отвлекать и пойдем, — прибавила от себя Энн, ненамеренно перебив собирающегося было вновь заговорить Джейсона и ухватывая Салима под руку. Легкая улыбка осталась на его лице до конца, лишь чуть напряженней стал изгиб бровей и четче — морщинки у глаз. Джейсон проводил их долгим взглядом. — Куда ты так спешишь? — вздохнул Салим, уже не видя оставшегося позади друга, но все равно чувствуя неловкость перед тем, так быстро оборвав разговор, пускай и не самолично. — Спешу не мешать чужой работе, — быстро выговорила Энн и уже чуть менее слышно прибавила: — Друг твой прав — если заметит кто-то, ничего хорошего не будет. Это неправильно, но указывать здешним работникам, как им поступать… И у нас временами не достает спирта, да пропадают последние опиумные капли. А подставлять твоего друга последним делом будет. Ты бы этого не хотел. Салиму оставалось лишь беззвучно вздохнуть, без слов соглашаясь со всем сказанным. Он все прекрасно понимал. Да к дьяволу справедливость и несправедливость, туда же ясную оправданность подобного. Через пару минут размышлений это уходило на дальний план. Проблема была в том, что это было опасно. Не сейчас, пока нет. Разведчики приводят людей, они спасают людей, и это прекрасно, но… кратер, в котором закрыт их город, не столь обширен, паровых ядер для новых теплиц не так много, а животные в пустошах могут уйти или погибнуть с очередными холодами. Наступи такой момент, что станет еще труднее обеспечивать пропитание всем, нашедшим прибежище у генератора, не то что суп — любая пища, даже с опилками, превратится в тщательно отмеряемый ресурс. И только этим утром они с Клинтом говорили о лондонцах, новообразованной страже и возможном расхищении складов. Он беспокоился, если честно. И ему нужно было поговорить об этом с Джейсоном — да, не сейчас, но вечером — обязательно. Впрочем, до самого вечера оставалось еще порядочно времени. В пунктах теперь было достаточно дежурных за счет новых людей, но, если тем не требовалась серьезная помощь, всегда оставались дом опеки и дети на попечении их братии. Было бы логично, если б о лежачих заботились старшие дети, успевшие получить минимум необходимых знаний, избавив от этого состоявшихся докторов, однако зачастую подростков забирали в помощники именно в пункты, а за остающимися все равно нужен был пригляд. Это было несравнимо, конечно, с самым началом. Сразу по три человека в одном пункте на одной смене, решенный, хоть и временно, вопрос с покалеченными и не идущими на поправку в их условиях людьми. Дом опеки, наверное, можно было назвать в этом случае подобием детского убежища. А Капитан и инженеры обещали заняться вопросом постройки действительной больницы или хотя бы специальных домов, избавившись наконец от палаток. Понемногу все изменялось, но сильно легче не становилось и задачи не исчезали. Их лишь оттеняли более громкие и явные проблемы, захватывающие сразу всех и вся. Раньше он мог закрывать глаза на что-то далекое и неясное. Винтерхоум его не касался, было куда как достаточно более личных беспокойств. Сейчас же так просто отвернуться просто не представлялось возможным. Забыть о напряженной обстановке было сложно и на лишний час. Стремящиеся в Лондон были такими же людьми, работали на тех же работах и ходили по тем же улицам, что и все. Они были людьми, у них были близкие и друзья, и то, что они будут пытаться увести с собой всех, кого смогут убедить в своей правоте, было ясным, как некогда — свет солнца. Будут те, кто захочет спасти родных, как будут и те, кто поймет, что, чем больше толпа, тем больше шансы — на то, чтобы тебя приняли в расчет, чтобы быть услышанными другими и Капитаном, на получение припасов, на выживание, в конце концов. Негромкие разговоры, услышанные краем уха, преследовали повсюду, обрывками цепляясь за сознание даже против воли и вызывали тяжелую усталость. «Как думаешь, наш дредноут?..» «А сани разведчиков…» «Погляди на этих бедолаг. Ты ведь понимаешь, еды там не будет…» «Останемся — так же… Хотя бы попытаемся…» «…Идти по скалам, а дальше — через море…» И в их бараке первое, чем встретили его чуть не на пороге, была чужая проблема. Но это хоть превратило тусклые переживания от чужих слов в резкое, более привычное беспокойство. — Салим. Эй, ты вроде вчера инструменты с пункта приносил. Не вернул еще? Иголка с сухожильной ниткой найдутся? — Что у вас там случилось? — вздохнул он чуть более безразлично, чем стоило бы, но все равно сосредоточенно нахмурился. Клинт, полуодетый, в пальто нараспашку, с готовностью зачастил: — Да что могло случиться. Дружинник наш бровь разбил — рассекло глубоко больно, кровит, не переставая. Пришел вот прямо так. Я уже говорил, в пункт бы ему, а он только отмахивается. Я и подумал — дай, стяну хоть нитками. Иголку отыскал — прямую, правда. А ниток-то и нет, только эти, шерстяные, швейные у женщин. Так что, будет? — Будет-будет, — заверил его Салим. — И игла хирургическая найдется. На кухне оставлял. — Он там и сидит, — кратко кивнул Клинт. — Слушай, ты, может, начнешь зашивать его пока, а я наверх сбегаю, у меня есть свежая мазь из жира. — Откуда у тебя… — Все-то тебе знать надо, — показательно цыкнул мужчина. — Ну хорошо же, когда под рукой есть нужные вещи. Вдруг обожгусь о трубу какую — и не нужно будет до палаток через улицы идти ради такой мелочи. Что, нет, что ли? — Проскочив несколько ступеней наверх, он остановился на секунду, чтобы прибавить: — Спирт справа, на третьей полке. — И исчез за пологом. Салим еще раз вздохнул и пошел, куда было указано. Их сосед сидел за столом, кривобоко опираясь одним локтем и прижимая ко лбу скомканный и не слишком чистый кусок ткани — платок. Тот наполовину был пропитан красными расплывчатыми пятнами. На голове всегда все сильно кровило. Молча Салим достал из угла чемоданчик-футляр, поднимая на стол, и потянулся за спиртом, все еще немного жмурясь от электрического света. Ожидаемо недалеко от знакомой уже бутылочки нашелся небольшой, но добротный моток стираных бинтов и немного мягкой ткани. Дружинник-стражник поддерживал тишину, пока Осман позвякивал инструментами, а по тесному помещению расплывался резковатый запах. Было лишь его тяжелое дыхание, шаги Клинта наверху, там же — шум от двух новых соседей, глухие совсем голоса прочих в пристройке. Хорошо, что никого лишнего не было здесь, на первом этаже, иначе бы и развернуться было трудно. Когда он был готов и платок наконец открыл вид на рану, Салим сам себе отметил, что ударяли чем-то нетяжелым, но резко и быстро. И небольшим, наверное — синяка не было. Кость-то была цела, немного лишь вспороло мясо по брови и чуть выше. — Просто стяни как-нибудь, — отметив его малую задержку и приняв задумчивость на счет задачи, подал голос мужчина. — Держи, — отозвался Салим, подняв чужую голову, чтобы падало больше света и от лампочки, и от фонаря на груди. Приложил платок с чужой же рукой к виску и глазу. Понадобилось всего четыре малых стежка и немного мази поверх, чтобы быстрее сжилось. Пока Салим заканчивал, успевший спуститься Клинт гремел у него за спиной жестяными кружками, а затем протянул пострадавшему товарищу одну из общих. — На-ка, глотни. А то на роже твоей хмурой любые швы разойдутся. — Клинт, — с упреком покосился на него Салим, невольно посторонившись, чтобы не наткнуться на протянутую руку и не облиться разбавленным спиртом. — Что? Хуже не станет. Салим вздохнул, возводя на краткий миг глаза к потолку, пока другой мужчина приложился к краю кружки. — Так что с тобой случилось? Повздорил с кем или на арену решил выйти? Мужчина недовольно выдохнул. — Да какая арена. Кто-то из лондонцев. Прямо на главной площади один стал речь толкать, толпа собралась. Стоят и слушают с раскрытыми ртами, как все помрут и не иначе как лично Капитан их всех и перебьет, чтобы скормить остальным. Тоже мне. Сознательные граждане. Понятно, мы погнали этого оратора взашей. — Это он так? — Да куда уж. Из толпы прилетело, когда этого с ящиков сняли — устроил себе сцену. С другой вышки пришлось людей ждать, чтобы разогнать всех. Сюда бы улановцев или каторгу за город — в миг бы все успокоились, а так… Добром это точно не кончится. Салим растерянным взглядом столкнулся с Клинтом, почти также смотрящим на него самого. Ясно было и без слов, что тому, что опасливые ожидания слишком уж быстро и явно претворяются в реальность, никто не рад.

***

Первым, что встретило Джейсона по выходу на улицу, был сыпанувший в лицо сухой снег, сдутый порывом с какого-то карниза. Раздраженно отфыркнувшись и прищурившись из-за заслезившихся глаз, он спрыгнул с двух ступеней черного выхода и поспешил обогнуть угол кухни, чтобы добраться до главного входа. Стоящую на месте и дожидающуюся его фигуру он заметил сразу. Маргарет, которую он видел несколько минут назад еще в зале, прятала лицо в поднятых ладонях, дыша в рукавицы, и едва незаметно переминалась на ногах. Джейсон вздохнул, неосознанно замедлив шаг, подходя все ближе. Губы сложились в чем-то похожем на грустную улыбку, но поджались и выбрали более открытое выражение, стоило ногам преодолеть последний фут. — Эй, младший компаньон Лоуман! — позвал Джейсон. — Ты пришел. — Хорошо закутанная Маргарет робко улыбнулась, словно до самого конца не была уверена, сдержит ли он свое обещание. Джейсон невесело усмехнулся и с запрятанной в жесте заботой поправил тугой узел под самым подбородком «племянницы», после легко прихлопнул по спине, подталкивая вперед, и сам направляясь дальше по улице. Довольная Маргарет быстро поравнялась и зашагала сбоку. — Ну что, как прошел твой день? — Неплохо, наверное. Вчера нам рассказывали про лекарства, как их делать. Все думали, что мы сегодня пойдем в теплицы, но вместо этого учитель сказал, что нужна помощь в доме опеки. Ну, и мы весь день мочили повязки в воде со спиртом. У меня все пальцы скукожились! — обидчиво высказалась она, показательно выставляя руки перед собой, хотя те и были закрыты. — Это пройдет, — смешливо фыркнул Джейсон, беря в одну свою руку сразу обе небольших ладошки и легко пожимая. — Что, совсем не нравится заниматься этим? — Да нет. Мы все время стираем что-то. Все чистым должно быть, а кому еще? А вот старшим, кому по четырнадцать уже, сказали колоть пузыри и накладывать эти повязки. Это аккуратно надо. Страшно. Но и интереснее, чем просто бинты мочить, — вздохнула Маргарет, а потом куда тише пробормотала: — Когда-нибудь и я так буду, да?.. Мистер Осман говорил, нужно многому учиться и одновременно делать много простой работы, прежде чем браться за что-то серьезное. — И он прав, — куда осторожнее заметил Джейсон, прекрасно ощущая паузу, которая протянулась перед его следующими словами: — Маргарет. Вчера. То, что ты наговорила Салиму… — Но я ничего не говорила мистеру Осману! — с ноткой защиты в голосе прервала та. — Но ты говорила при нем. И это могло быть… не слишком приятным, понимаешь? Не стоит ссориться при чужих. Маргарет взглянула на него в какой-то мере изучающе. Через секунду она глубоко вдохнула и отвернулась, упрямо фыркая. — Но он же не чужой. Джейсон сжал рот, одновременно удерживая на лице и хмурость, и неуместно дрогнувшие уголки губ. Да. Теперь не чужой. После того, что сам он высказался, так точно. Но сейчас они не совсем о том. Совсем не о том, если уж на то пошло. Маргарет вырвалась чуть вперед и самостоятельно перепрыгнула через выступающие на дороге трубы, но дождалась, пока перешагнувший те боком Джейсон не нагонит ее. — Почему сразу не сказала, что то-то не так? — заново заговорил он, понимая, что обязан разобрать все произошедшее до конца, иначе никак. Маргарет замялась, но не из-за слов, которых не могла бы подобрать, а потому что действительно на минуту задумалась. — Ну, я думала, что так… надо? У тебя ведь дела. И рано или поздно они закончатся, и все как-то само… Что со временем все нормально станет. Папа же говорил: терпение — оно добродетель… — Да, а еще, помнится, он говорил, что ваш квартиродатель совсем… что терпеть холод у вас дома невозможно, и шел разбираться с хозяином дома, — хмыкнул Джейсон. — Иногда кто-то чего-то не видит. Или не знает о чем-то, или избегает ответа. Поговорить для начала будет неплохим вариантом. И если я снова сделаю что-то не так… лучше говори, ладно? А то рассоримся в пух и прах, сами не поймем, как. — Ладно. Говорить, потому что ты ничего не замечаешь, а не ждать, пока не станет поздно, — серьезным кивком подытожила Маргарет. Джейсон блекло улыбнулся. Звучало это пусть и смешно, но уж так оно и было. Говорить было порой сложно, но «поздно» вполне могло настать и обязательно наступало. Другое дело, что не все говорить было нужно, и об этом перед Маргарет он предпочел бы не рассуждать. Чему-то лучше было оставаться незамеченным, даже если молчание приближало наступление того «поздно». — Ты опять задумался. — Извини. Маргарет, — раздельно произнес он, невольно чуть не сократив имя и, осознав это, недовольно мотнул головой. — Раз договорились, расскажешь еще что интересного? Как дела у вас дома, ребят и мисс Кендал? Никто не переселялся? Он старается. Он ведь правда дорожит Маргарет, не просто знает, но и чувствует, что держит ответ за нее — не только перед покойным Бартом Лоуманом, но и перед собой в том числе. Пускай он — чертов авизо и роль фрегата не потянет, но он постарается быть дельным авизо, в конце концов. Ведь и одномачтовый шлюп может сослужить свою службу.

По крайней мере, пока не нагрянет шторм…

Без совершенно занятого вечера время ощущается так, будто его до неприличия много. Улицы их спешно возведенного города — не слишком интересное для прогулок место. Узкие, плотно застроенные нужными зданиями и при освещении фонарями и прожекторами башен все еще хранящие порядочно темноты. Если б не те, тени от построек, откидываемые благодаря генератору, закрывали бы все пространство напрочь. Но Маргарет это мало волнует и вполне устраивает блуждание без особой цели, пока Джейсон откликается и поддерживает разговор, интересуясь накопившимися новостями. А у Лоуман много, чем поделиться, хотя и до этого они, казалось бы, виделись почти каждый день. Оказывается, за пару от силы часов нельзя поделиться всем. У Маргарет обучение, помощь больным и докторам, друзья, услышанные истории от ребят, приведенных из пустошь и отданных на попечение инженерам, два мальчишки, едва не напившиеся воды со спиртом на спор прямо из таза для замачиваемых повязок, пока не видел кто из взрослых. У Маргарет новый знакомый, Маркус, который старше года на два и говоря о котором Маргарет забавно наигранно морщиться, но возвращается к нему же в разных историях уже несколько раз. И на это даже не много понимающий Джейсон проницательно щурится, не переставая улыбаться. Он совершенно не жалеет, что договорился с подростками на кухне, оставив тех на несколько часов раньше. Это всего один-единственный день, и в один день они справятся с привычной работой и без него. В итоге прогулка длится достаточно долго для того, чтобы, пройдя по нескольким кольцевым улицам, одной за другой, Маргарет рассказала все, что хранила до этого момента, расспросила Джейсона, и теперь довольная шла, подпрыгивая пружинистым шагом. Достаточно долго — всего-навсего нескольких часов без спешки, усталости и вне узких стен барака. С некоторым удивлением Джейсон понимает, что остается еще примерно столько же времени в запасе, сколько есть у него в обычные дни, возвращайся он домой после затяжной раздачи в столовой. — Знаешь, — спохватившись лишь сейчас, когда они подходят к ее жилому бараку, не очень уверенно начинает Маргарет, — мисс Кендал, она меня спрашивала кое о чем. Думаю, она хотела спросить тебя, но ты редко заходишь и это, кажется, невежливо, и поэтому… Она просила спросить, не хочешь ли ты пойти в «Дым над трубой». — В паб? С мисс Кендал? — Джейсон, озадаченно моргнув, мог только эхом переспросить, буквально чувствуя, как его брови взлетели чуть не под самый козырек шапки. — Ну да. А еще Эйли слышала, как мисс Кендал говорила с мисс Хьюз, — негромко, по секрету сообщила Маргарет. У нее пятнами на лице медленно проступил румянец, и она отвела глаза. — Н-не помню, как точно они говорили, да и Эйли могла напутать, но, кажется, ты нравишься мисс Кендал. Джейсон запоздало криво усмехнулся на подобное откровение. Честно сказать, это было настолько неожиданно, что совершенно сбивало с толку. Сколько они виделись с Сарой Кендал лицом к лицу и говорили ли вообще дольше нескольких минут? Насколько он помнил, они практически не общались и разговоры их никогда не уходили дальше вежливого интереса и общей точки соприкосновения, которой, так случилось, являлась Маргарет. Джейсон знал, что внешность его можно было найти привлекательной. В конце концов… Лиза была настоящей красавицей, и не только в глазах собственного любящего брата. Она походила на мать, как и он сам, а мать часто говорила в детстве, что сам Джейсон был почти полной копией своего деда, ее отца. Он еще помнил ее истории о том, как дед покорил бабушку на каких-то офицерских танцах и даже после брака наводил шороху в каждом порту следования, разбивая чьи-то сердца твердым отказом и почтительной любовью к своей жене. Мама с теплотой вспоминала все эти истории, хоть прямым свидетелем их никогда и не была. Джейсон не придавал большого значения всему этому ни тогда, ни после. Да и сейчас не видел особого смысла. Но мисс Кендал… Только поэтому? А иначе зачем ей было поступаться всеми возможными приличиями и самой приглашать незнакомого по факту мужчину, и не куда-то, а в открытый всякому желающему и всем любопытным взглядам паб? Нет, он не думал, что Маргарет могла врать — попросту зачем это ей? Из любви к воспитательнице? Навряд ли. Он правда не видел во всем этом смысла, испытывая сейчас лишь непонимание и стылую неловкость. — Дядя Джейсон, — осторожно позвала Маргарет, на что он протяжно вздохнул, — так что мне говорить? Или, может, ты пойдешь и скажешь сам? Мисс Кендал наверняка дома и обрадуется… — Нет, Маргарет, — тихо, но твердо произнес Джейсон, прерывая ее оживленный говор и ловя взгляд. — Если мисс Кендал об этом спросит, передай ей спасибо, но нет. — Она тебе не нравится? — пытливо поинтересовалась Маргарет, даже слишком серьезно заглядывая в ответ в его глаза. — Не в этом дело. Она может быть хорошим человеком, но тебе она уже нравится и ты ее знаешь, а я — совсем нет. — Ну и как вам иначе знакомиться, если ты со мной домой не ходишь и сейчас никуда идти не хочешь, — с тихой претензией пробормотала Лоуман, заставляя Джейсона невольно улыбнуться хмурому выражению на ее лице. Но, поймав выжидающий взгляд и в нем — намерение вновь заговорить, повторился: — Нет. И закончим на этом. Тебе уже стоит идти, не до самой же ночи оставаться на улице. Я, может, договорюсь со своими, и смогу уходить пораньше раз в несколько дней, как сейчас, что скажешь? — поспешил он сразу перейти на другую тему и перевести внимание Маргарет. Лишнее свободное время не помешает и впредь, а ребята наверняка не будут против разделиться по дням и ближе к вечеру устраивать себе послабления, чуть больше нагружаясь по очереди днем. Маргарет по виду была не слишком довольна, но и возражать напрямую не стала, только насупилась, спрятав подбородок за поднятым воротом и шарфом, стоило окончательно распрощаться. И недовольна была скорее отказом своей воспитательнице, чем завершенной прогулкой. Но что мог сказать Джейсон? Не соглашаться же в самом деле, чтобы потратить весь остаток вечера в компании совершенно незнакомой женщины, надумавшей и ждущей от него чего-то своего. Хорошо, что без личного вопроса они оба могли сделать вид, что ничего попросту не было, ведь в действительности так оно и обстояло. По крайней мере, он будет надеяться, что к этой закономерной мысли придет и Кендал. Было непривычно возвращаться в «дом», сторонясь многих встречных прохожих и слушая в полную меру еще работающие механизмы города. За несколько дней он успел привыкнуть к относительной пустоте и тишине позднего времени. Нет, кроме него многие кончали с работой запоздно и также шли и брели, но таких людей было заметно меньше. Не было тогда на улицах детей, отбывших уже охотников. Поневоле подобное оживление встряхивало изнутри. Вздохнув свободнее и наконец избавившись от остатков липкой неловкости, Джейсон быстро поднялся по нескольким ступеням и проскользнул за входную дверь. Внутри было светло и гораздо спокойнее, чем на улицах. Странно, что к этому он тоже успел привыкнуть — к тесной прихожей, едва отделенной от остального общего жилища, к запаху сыроватого дерева, к гудению лампочки, к постоянно слышимым, сопровождающим каждого человека звукам. Эта привычка была сродни успокаивающему ощущению дома, каким бы сомнительным тот на деле ни являлся. На пару секунд замерев на входе, он решил сперва заглянуть на кухню, но быстро ретировался, когда нашел там только молодую женщину, одну из соседей, глядящую отчего-то встревоженными глазами, и от этого смог переброситься с ней лишь парой неловких слов. Наверху, вопреки ожиданиям, не было почти никого, хотя отчетливо было заметно присутствие новых людей. Раздвинутая пока, чтоб не мешаться, ткань на веревках, заправленные до этого голые койки, сложенные в стороне вещи. Недолго их барак оставался лишен последних жителей. Только больше Джейсона волновало, что и Салим был тут. Мысли о том, чтобы не найти Салима на этом месте, он даже не допускал. Быть может, все по той же привычке. Тот сидел на краю своей кровати, скинув верхнюю одежду, оперевшись локтями о колени и закрыв глаза. Напряженные брови сошлись на его лбу, и лишь губы что-то беззвучно шептали. Джейсон в нерешительности подошел, не спеша окликать мужчину и пытаясь не делать лишнего шума. Но Салим все равно его заметил. Повременив чуть и вздохнув, он молча поднял на него взгляд и обозначил что-то похожее на улыбку или должное быть ею. Больше это походило на поджавшиеся губы с глубже проступившими морщинами у рта. — Извини, если отвлекаю. — Ничего, — кратко кинул Салим. Приоткрыл было рот, видно, хотя что-то сказать еще, но так и не решился, словно махнув на все рукой и дав охватить их обоих густой и тяжелой тишине. — Салим, — негромко позвал Джейсон, чувствуя подбирающееся к нему неподдельное беспокойство. — Ты в порядке? — Да, Джейсон. Я — в порядке. Просто… Просто… день, — не в силах даже назвать последний «плохим» в сравнении со всеми прочими, пространно выдал Салим. Усталость, тяжесть, может, смятение в каком-то роде — то, что читал Джейсон по чужому виду, незаметно осело и на его плечи. Быстро ушло чувство довольства сегодняшним вечером. Он сжал губы и сосредоточенно прищурился. А затем выдохнул. Идея пришла в голову так быстро, что не успела до конца оформиться, но Джейсону, глядящему на османца, она показалась в этот момент так неожиданно подходящей, что у него вырвалось легче легкого: — Салим, пошли, выпьем. — Выпьем? — вскинув брови, скептично откликнулся Осман, выпрямляясь, чтобы открыто взглянуть на Колчека. — Ну да. Выглядишь так, будто тебе точно не помешает. — Ya-llah, еще один на мою голову, — спрятал он лицо в раскрытой ладони. — Да будет тебе. Я ж не втихую на кухне пить предлагаю. У нас теперь паб есть, все культурно, по закону. — Это была не слишком хорошая идея — открывать публичный дом в холодах, — все еще глухо произнес Осман. — Не скажи, — уверенно возразил Джейсон, наконец сдвинувшись с одного места и опустившись на тот же самый край койки, рядом. — Спирт вам уже давно идет из теплиц, думаешь, его по-тихой не разливают хоть не посторонним, так себе? То ты с Клинтом не знаком, — хмыкнул он. — Да и город наш невелик. Если кто на улице свалится, то насмерть не замерзнет, его скорее найдут хоть те же стражники. Какое нам еще развлечение посреди пустошь? — Мало вам бойцовских арен. Синяки, сломанные носы, ушибы, что шею разогнуть не могут. Каждый день нам больше забот, — вздохнул Салим, но скорее так, с напускной в большей мере претензией, и сам понимая правдивость чужих слов. И вставать и уходить он не спешил, теперь сидя, подперев голову рукой, и глядя на Джейсона с каплей, может, заинтересованности в карих глазах. Словно давал тому шанс себя уговорить, с тонкой улыбкой и до конца окрепнувшим намерением подметил себе Колчек. — Знаешь, ты ведь мне должен, — решил он достать последний свой козырь. — Правда? — с по большей части наигранным, но на какую-то долю действительным удивлением подхватил Салим, хотя это больше звучало как утверждение, чем вопрос. — Правда. Помнишь, ты говорил как-то: найдешь лучшее место, приглашай. Когда еще говорил, где тебя найти можно. Ну, в палатках на втором кольце, — чуть смутившись непойми чего, уточнил Джейсон. — Вот, в твоих палатках я уже побывал, а паб всяко лучше литейных цехов будет. Так что… — неопределенно протянул он. — Так что ты требуешь с меня долг, — весомо заключил тот. — Как вариант. Ты все еще можешь пойти добровольно. — И выбора у меня нет, как вижу. — Ну, ты можешь отказаться и оставить нас обоих в четырех стенах. Холодных, тесных… В нашем родном прекрасном бараке, где скоро станет шумно и еще теснее от толкучки прежних и новых соседей. Салим тихо фыркнул, кратко смеясь и провоцируя Джейсона украдкой улыбнуться себе под нос — так уже гораздо лучше. — Хорошо, — долетает до него, и Джейсон едва не растягивает губы еще шире, как только слышит это, но кое-как все же сдерживается. Вместо этого поднимается с кровати на ноги так скоро, как может себе позволить, чтобы не напрячь живот. — Тогда идем. — Сейчас? — немного удивленно откликается Салим. — Паб чуть ли не до полуночи работает. Или ты ждешь какого иного повода? Раз уж согласился, то идем. — Он протягивает Салиму руку прежде, чем успеет передумать Салим — о согласии, а сам он — об этом порывистом жесте. Салим медлит мгновение, а потом берется за руку, хоть и встает с тихим вздохом сам, явно не собираясь позволять поднимать себя другому. Но за руку все равно держит и крепко сжимает. — И отчего мне теперь кажется, что ты в первую очередь хочешь выпить сам, — наигранно сетует Салим. — Да оттого и кажется, что выпить нужно тебе. Если задуматься об этом чуть дольше одной минуты, он не знает, так ли хороша эта мысль. Но он ведь и не собирается напаивать Салима до потери сознания или манить в паб день ото дня, заканчивая в подобном месте каждый раз и скрываясь от реальности за бесконечной завесой перегара. Нет, лишь немного алкоголя, чтобы сознание на несколько часов перестало превращать каждый услышанный вздох в рев метели, пусть то была и она, чтобы проблемы показались не столь важны, а груз на плечах утратил вес. Всего один вечер. Самую малость Джейсон боится, что Салим заберет свое согласие обратно, даже не дойдя до паба. Потому ли, что ни разу не заходило разговора о подобного рода досуге и Салим относился к спирту лишь как к медицинскому инструменту наравне со скальпелем, хотя многие из его коллег, быть честным, могли злоупотребить подобной возможностью, или потому, что скептично воспринимал идею открытия питейной. Но османец и не думает об этом. Слишком он тих. Пускай не хмурится уже, но и живость, которой дыхнул на него Джейсон, снова вся сошла, как пересохший в пыль снег, оставив видимую подавленность словно у уставшего от постоянной нагрузки металла. Остывшая наружность и нутро, сколы и трещины насквозь. Джейсон поглядывает на него краем глаза, пока они молча идут по улице. Чужие люди вокруг идут быстрым шагом, спешат отбить свои лишние минуты, переминается пластом итак сжатый снег под ногами, желтят фонари, выгораживая тусклую землю и стены на фоне напрочь черного неба, иногда расщедряющегося на единичные белые, сухие крупицы. Джейсон бы рад нарушить тишину для Салима, начать говорить первую попавшуюся мелочь, но не может. Чувствует как-то, что не то. Поэтому идет совсем рядом и просит неизвестно кого, чтобы идея эта с пабом оказалось хорошей. — Джейсон, — негромко зовет Салим, как только они останавливаются перед самым зданием. «Дым над трубой», как предложил назвать паб с легкой руки кто-то из довольных работяг, стоит неудобно. Кухня — на другом конце почти города, и приткнут он между жилыми бараками на предыдущем кольце, жмущимися к земле теплицами и засыпанными по самый верх складами. Внутри галдят голоса, слышен смех, а улица исполосована бледно-желтыми и красными росчерками от окон и горящей под самой крышей вывески. Джейсон останавливается следом и оглядывается. На Салима падают тускло-красные огни, темные глаза совсем чернеют в таком свете и затягивают, не дают отвести взгляд, совсем как мертвое ночное небо над головой. Он стоит в полумраке, словно свет не может дотянуться и высветлить глухую тень, и его не тревожит сторонний пьяный шум. Смотрит он точно на Джейсона — долго и задумчиво. И говорит, вовсе не замечая паузы, растянутой для заглядевшегося Колчека на целую минуту: — Как думаешь, может ли быть ошибкой, что кто-то выжил? Джейсон не удивляется. Он не отводит глаз почти такую же долгую минуту и честно пытается отыскать ответ одновременно на лице Османа и в себе, потому что Салиму это нужно. Понять отношение этого вопроса и к ним обоим, и ко всем без исключений — к жителям города, людям с пустошь — всем еще живым. Затем прикрывает на миг глаза и наклоняет чуть в сторону голову, снова ловя взгляд. — Ошибкой… Это не ошибка, Салим. Что угодно — случайность, несправедливость или решение кого-то другого. Но никогда — ошибка. Еще одна минута тянется, кажется, бесконечно. Салим движется первым. Вздыхает, выпуская еле видный клубок пара, и почти незаметно прищуривается. — Извини… И спасибо, — обозначает он намек на привычную улыбку, которая затрагивает не только стылые губы, и Джейсон чуть ли не физически ощущает, как отпускает его тяжелое оцепенение. Будто и не было этого странного, тревожного вопроса. Будто все в порядке. Он не спрашивает встречно, что и почему, и, наверное, к лучшему, несмотря на больно сжимающееся на секунду беспокойное сердце. Ему хватает того, что Салим, несмотря на пелену усталости, вновь походит на себя и делает оставшиеся шаги вперед, оборачиваясь недалеко от входа и поджидая, пока Колчек не нагонит. Внутри все по-простому: нет никаких украшений, картин, удобных стульев и услужливых барменов как в каких-нибудь чопорных пабах для джентльменов в центре Лондона. Куда больше все это напоминает самые простые питейные дома, такие, какие стояли в небогатых кварталах на каждом шагу, где любили собираться рабочие, устраивать драки на радость каждого на улице, а после сигать на спор в Темзу, едва не попадая под идущие лодки. Лишь светлее да чище. Нет здесь и особого выбора из рядов бутылок; ни пива, ни эля, ни даже джина — приходится распрощаться с теми навсегда без зерна — лишь один спирт да вода, но все это не сильно заботит посетителей. Кто-то рад овощной самогонке как богатому виски. Народу хватает, будто пол города решает собраться разом. А вот свободных мест закономерно не достает. Османца вроде как глушит царящим вокруг шумом, да и мало кому будет приятна такая толкучка; так что он позволяет вести себя крепко схватившему за руку Джейсону, который страшится, может, совсем немного того, что их оттеснят друг от друга. Колчек активно оглядывается по всем сторонам, пробираясь между тесно составленными столами и людьми, толпящимися у самой стойки. Наконец находит свободное место, куда можно встать, и тянет Салима следом. Местечко совсем у стойки, ближе к стене. Джейсон только там отпускает чужую руку, словно красивый камень из ручья донеся до угла с сокровищами. Салим отчего-то смеется, наверное, как-то угадывая проскочившую мысль у него на лице. Джейсон фыркает в ответ и вертится в поисках второго высокого табурета вдобавок к тому, что здесь уже стоял, пока Салим следит за ним, усевшись вполоборота и подперев голову рукой. Наконец, утащив искомое у уже прилично подвыпившего работяги, пока тот легкомысленно встал, оставив место ради набирающего обороты спора с приятелем, он, довольный, устроился чуть ли не вплотную бок к боку с Салимом, игнорируя запоздалый шум с падением у себя за спиной и сопровождающий это взрыв хохота. Салим качает головой, но ничего не говорит и улыбается все также. Суетливый парень за стойкой, в этот вечер один отдувающийся за всех пьющих — и то еще не факт, что сам не прихлебнувший под полом, — не спрашивая ничего, выставляет перед ними два полных стакана, как только замечает новые не захмелевшие лица и очередь доходит до них. Время завязает в стойком шуме голосов и алкоголе. Джейсон быстро перестает обращать внимание на пихающий периодически в полуобернутую спину то бок, то локоть сидящего по другую сторону человека, как и упоминать, какой идет по счету стакан, не зная, в каком соотношении там плавают вода и самогон. Стоило бы поинтересоваться, наверное, у наливающего парня, но поначалу не сподобился, а сейчас стало уже как-то все равно. Сколько он проглотил спирта, волнует в последнюю очередь, куда больше — сидящий рядом Салим и его глубокий голос, глухо и мягко выводящий слова с этим его акцентом. Поэтому и не помнит счет выпитому — не потому, что сильно пьян, а оттого, что увлечен другим совсем. Несмотря на то, что произошло перед пабом, на настрой Салима и опасения Джейсона, говорить оказывается так легко. Он начинает сам, едва задумываясь о сегодняшнем дне. Не о проблемах, говоре горожан или чем еще подобном, а о личном, чем не боится поступиться перед Салимом, который не чужой. А Салим слушает, причем с таким неподдельным вниманием и интересом, что Джейсон готов хоть все свои секреты выложить, хоть сплошную чушь пороть всю ночь напролет, пока это будет значить, что Салим оставит все, что мешает и отягчает, за стенами паба, и не будет пускать мертвый холод во взгляд или давать горечи касаться губ и пролезать в улыбку. Только бы продолжал смотреть своими глазами — карими, черными, опьяненными — на него и только. Голову уже кружило, стоило начать вертеть ею по сторонам, но заботило это не сильно, ведь и глядеть куда-то, кроме как перед собой, не хотелось. — Маргарет… Она сегодня была такая активная, — фыркнул Джейсон, хотя в голове все смазалось одним пятном, а мысль вилась змеей по кругу, но ему все же удалось ухватить «хвост». — Ей идет на пользу, что общается с ребятами. — Она на тебя все-таки похожа, — тепло улыбнулся Салим. — Я же говорил, мы не… — Да, но она равняется на тебя. Дети перенимают многое от взрослых… Зейн был так похож на свою мать, — неслышно хмыкнул он, с мягкостью и горечью одновременно, — хоть и отрицал это всегда. Знаешь, я грущу о том, что был последним. Остался единственным родителем для него, хоть и был тем, кто пропадал пропадом вдали от дома. Джейсон загляделся на Салима, смотря не в глаза от выпитого алкоголя, но на всего него. На лицо, на тень, прочертившую на щеке больно четкую линию под косым светом, две полосы от ресниц на щеке, растягивающиеся к низу, на кажущиеся излишне мягкими губы. — А ты не хочешь… найти себе новую жену? — отозвался неожиданно он даже для себя, зацепившись умом за всего одно прозвучавшее слово. Салим взглянул на него более осмысленно, чем сам Джейсон, растягивая губы в улыбке и играя со стаканом — крутя по сторонам. — Нет, Джейсон. Просто… Если придется так, что встречу женщину, которую действительно смогу полюбить… — Он опустил взгляд к стакану. — Если будет чувство, если будет такой же точно ответ, то что ж. Это будет закономерно. Но искать намеренно я не собираюсь. Нет у меня ни намерения, ни желания, — заключает он и выпивает глоток в завершение словам. — А что… Энн? — Хоть Джейсон и давал себе отчет в том, что ревновать к другим людям было попросту глупо, вопрос сейчас вырвался сам собой. Слишком уж четко запала в память картина видящейся близости и фамильярности между этими двумя вот совсем недавно. Глупо, не глупо — сейчас это не имело значения, гораздо важнее стало никуда не пропавшее и уже не приглушаемое намеренно разумными словами неприятное чувство. Тогда на время отогнанное, теперь вернулось и прицепилось намертво. Салим всматривался в его лицо долгие несколько секунд, прежде чем не понял наконец суть вопроса. — Нет. Нет, Энн… она мне друг, Джейсон, — мягко усмехнулся он. — Уже очень давно. Я рассказывал, когда мы встретились, мне нужен был именно друг. А когда прошло время, сложно уже было воспринимать ее как… — он неопределенно промолчал, вновь опустив глаза в стол. — Да и, опять же, я не искал, заботясь тогда совсем о другом, — закончил он задумчиво и отстраненно. Джейсон засмотрелся на тусклые теплые отсветы ламп на чужом лице, так и оставшемся повернутым в профиль, и от этого практически пропустил встречный вопрос, прозвучавший после непродолжительной тишины: — А ты, Джейсон? — Что — я? — Он моргнул, будто очнувшись, и вспоминая, о чем они вот только говорили. Салим заново повернулся к нему, перехватывая взгляд. — Не хочешь жениться? Найти заботливую девушку, дать Маргарет настоящую семью. Начать жить дальше. Джейсон на миг подумал, как бы Салим мог узнать о Кендал, но спустя секунды две натянуто рассмеялся, замедленно осознав, что тот как раз таки не мог. Алкоголь все же значительно сказывался, туманя разум. — Я… Нет. Не думаю, что смогу. И хочу вообще. — Почему же? — пытливо вопросил Салим. Джейсон неопределенно пожал плечами и залил в себя глоток. Салим подпер голову рукой и взглянул на него напрямую начавшими поблескивать под таким углом глазами. Колчек улыбнулся исключительно этим бликам, так красиво выделившимся крапинками в глазах. — Джейсон, ты вообще когда-нибудь влюблялся? — Конечно, — почти тут же хмыкнул он. — Но ничего хорошего из этого не вышло, если честно. — …Почему? Невзаимные чувства? Джейсон поглядел на него с пол минуты, окончательно осознав вопрос, а затем напоследок опрокинул в себя остававшееся в стакане. Проще от этого вряд ли стало, лишь острая горечь кольнула в горло и дернула нерв на щеке, заставляя сморщиться. Джейсон фыркнул, наполовину — от ощущения, наполовину — оттого, что нашел произнесенное забавным. — Да нет… — неопределенно протянул Колчек. — Если не считать детское непойми что, то… Я тогда в Америке еще жил. — Он глубоко вздохнул, будто в прогретом воздухе и витающем вокруг запахе находя последнюю необходимую каплю решимости, долю трезвости, и неожиданно легко сорвался в пересказ прошлого: — Жил с Лизой, Мег и Уолтером. И когда кроме нас с Мег дома оставался еще кто-то, зачастую Уолтер, я ходил подрабатывать в доки… Знаешь, в основном физический труд. Загрузка-разгрузка трюмов, таскание ящиков и бочек. Мог сбегать в город с бумажкой-заказом продовольствия для очередного корабля, про гостиницу спросить, номера… А в один раз меня попросили перенести с пару коробок важных деталей. Я ж тощим был, молодым, больше внушал доверия, чем мужики, которые обитались на причалах, вот и… И просил…а меня… — Джейсон прищурился и скривил губы, — она. Шла к отцу своему. Тот был изобретателем, инженером. Или строил из себя такового. А, один черт. Он-на была… — он по-глупому хихикнул, а после успокоился, подпирая голову согнутой рукой, и застывая мечтательным взглядом на стене напротив, — …была… Я просто влюбился. Не так, что во внешность, но в свободу… в слова. Она хотела стать чуть ли не птицей. Как дирижабль, но плыть по ветру с помощью крыльев. Низвести механизмы до очевидных конструкций, паром запустить сердце, как кровью… — На миг уловив восторг, пришедший прямиком из прошлых дней, взглянул возбужденно блестящими глазами Джейсон на Салима. А затем, замерев на миг, тепло улыбнулся этим каре-черным глазам, смотрящим все также, без отрыва. Он пьяно усмехнулся, щурясь и чувствуя не былое желание взлететь в мечте иметь крылья как какой-нибудь ястреб, мечтая о позабытых серо-голубых — таких, вроде? — глазах, а привычную мягкость и тепло знакомых, карих, даже в тени и черноте столь притягательных и… Джейсон тихо и слегка вынужденно рассмеялся, пряча чувство и губы за поднесенным ко рту краем стакана, в котором на сей раз не оказалось мутновато-прозрачной жидкости. Опустив стакан обратно, он вздохнул уже более серьезно. — Думаю, это была влюбленность. Когда беспокоился и заботился, когда думал о и поступался чем-то своим ради… Когда улыбка от одной мысли, и щемит в груди в предчувствии встречи… Нелепо и глупо, но, знаешь… Впервые так ясно. Такое чувство. — …И почему вы расстались? — тихим ветром вопросил Салим, глядя неизменно мягко и нежно. — Почему? Были причины, — протянул и одновременно отрезал Джейсон, твердо чеканя слова и старательно смотря исключительно перед собой. — Узнал знакомый Уолтера, узнал сам Уолтер. Я чуть… — он непонятно дрогнул губами, осекшись намеренно и не говоря. — В общем, сказал, чтобы выбирал: мое… увлечение… или семья. Лиз, Мег. И я выбрал. Что было дальше?.. А ничего. Ну, вообще ничего. Ни встреч тайком, ничего вроде того. Ничего… Я так легко это принял и так просто все стало, как было, будто ничего и не было. Он видел краем глаза, что Салим все еще смотрел. Может, спрашивал сам себя, но не его, о чем мог Джейсон умолчать, почему так неразмеренно сложил рассказ. А Джейсону больше нечего было сказать. Только задать, может, встречный вопрос: — А что насчет тебя, Салим? Влюблялся? — И тут же нахмурился, потирая лоб. — А, да. У тебя ж жена была, прости. Но Салим ответил вдруг не совсем то, что ожидал Джейсон, заговаривая доверительно: — Мы с женой… Это не так просто. Она была из хорошей, подходящей семьи. О нас договорились родители. А крепкая семья далеко не на любви строится, — закрыл он глаза, начиная говорить чересчур ровно для своих собственных слов. — Муж заботится о деньгах, еде, о разговорах и защите, жена растит детей, следит за домом и поддерживает в трудный час мужа. Любовь рождается из безграничного уважения между супругами, почтения женщины и строгости мужчины. Так… всю жизнь меня учили. Не думаю, что она когда-нибудь любила меня как… возлюбленного. Но, надеюсь, другом она мне все же была. Джейсон на это ничего не ответил. Но, когда Салим запоздало поднял на него глаза, он внимательно смотрел на него, подперев подбородок рукой и хмуря брови. Все щеки у него раскраснелись от выпитого, а глаза блестели. Но слова, пускай медлительные из-за норовящего заплестись языка, не несли и тени несерьезности. — Я уверен, она была. Кто не захотел бы иметь тебя другом. — Джейсон, даже не думая, поднял руку и взял в нее чужую ладонь, отводя от стакана ближе к себе. А Салим… Салим, только сейчас во всей мере чувствуя жар на коже под самыми глазами и щеками, на тыльной стороне руки, позволил свою руку обхватить и осторожно сжать в горячей ладони. На Джейсона опять не ко времени оперся кто-то со спины, и тот чуть не клюнул носом в стол, уже не способный себя контролировать так хорошо, чтобы устоять от нежданного тычка. Салим подался ближе. Даже ближе чем надо, и сам ориентируясь не очень здорово. — Пошли, Джейсон, домой. Тот улыбнулся уголком губ и кивнул, замедленно моргнув. Проталкивание меж людьми да выход с шумного и душного паба на улицу хоть и освежил тонким и холодным ветром, но не сильно что-то изменил. Салиму захотелось иррационально повести головой лишний раз, только чтобы закружило, а лицо словило холодную крошку, падающую с воздуха. Джейсон обогнул его, мыча под нос какой-то повторяющийся мотив, и, засунув руки в карманы, утанцевал из-под падающих на землю красных огней паба, оборачиваясь на ходу и делая так пару шагов, смотря прямо на Салима. Салим беззвучно хмыкнул и пошел вслед за Джейсоном. Прохожих не было видно. Было ли уже поздно, лишь в пабе до сих пор веселились, или, может, люди шли просто по другим дорогам. Салим шел и слушал тихо напеваемый мотив, похожий на бодрящий марш. — Что это? — «Песня свободы». «Объе-динившись, мы — стоим, разде-лимся — падем», — негромко пропел в такт мотиву Джейсон. Голос чуть хрипел, но знающе выводил знакомые строки, точно повторяя мелодию и взяв углубленный тон. — Красиво, — чуть погодя мягко хмыкнул Салим. — Да ей уже лет сто, если не больше, — пожал плечами Джейсон. На что Салим тихо и кратко рассмеялся и замотал головой. — Ты. Красиво поешь, — пояснил он, открыто улыбаясь глянувшему на него с вопросом Колчеку. Тот вздернул удивленно брови и приоткрыл от такого откровения рот, но скоро отвернулся, вытащив из кармана руку и ей смущенно потирая нос. Салим нахмурился. — Где твои перчатки? — …Не знаю. Забыл? — сам только сейчас заметил кусающий мороз и глянул на голую руку Джейсон. — В пабе? Салим, не дожидаясь ответа, стянул с одной своей руки перчатку и подставил ладонь под опустившуюся — Джейсона, трогая замерзшую даже в сравнении со своей, не шибко горячей, кожу. — Хочешь, отдам свои? — предложил он, забирая чужую руку в другую, которая еще была в перчатке, а той, что без, накрывая поверх и подушкой большого пальца прослеживая сухие бороздки-трещины от вездесущего холода. Джейсон замялся перед тем, как ответить. Хотя Салим, в это время обративший все свое внимание на его руку, вряд ли заметил чужое смятение, как не заметил и неотрывный взгляд глаз. — …Нет. Ладно я, это твои руки надо беречь. Он не спешил вытягивать свою руку из теплого плена, а Салим, как видно, не собирался отпускать, водя круги по суставам. А потом и вовсе потянул вверх, поднося ко рту и долго выдыхая, действительно силясь отогреть одним дыханием. Джейсон неловко усмехнулся пару раз, ощущая вернувшийся и запульсировавший жар на щеках и легкое головокружение. — Ты что же, совсем раньше не пил, что тебя так развезло? — Пил, конечно. И хороший арак, и разбавленный санитарный спирт, и английский эль. — М-хм, по тебе и видно. — Ммм, — промычал глухо Салим. И — вдруг — уткнулся губами в выступающие костяшки. Джейсон онемел, просто… смотря. Салим отстранился. Поднял на него глаза, улыбнулся. А затем и вовсе рассмеялся, обнажив зубы и мягко щуря глаза, не отрывая их от мужчины напротив. Не громко, как от заливистой радости, но с бесконечной теплотой, что не могла скрыться внутри и отразилась во взгляде. Джейсон позабыл, кажется, обо всем, глядя в ответ, будто мальчишкой в ночь впервые увидал сорвавшуюся с неба звезду, пока остальные над головой водили хороводы. Глядел, пока Салим не прекратил посмеиваться, затихнув, но не прогоняя с губ улыбку — секунду, две. А после просто шагнул и подался вперед, накрывая эти губы своими.