И настала зима

Пустая, тихая комната еще больше убеждала в необходимости придти наконец к какому-то решению, не открещиваясь попусту или слабосильно не закрывая глаза. Им обоим нужен был прямой ответ, честный. Так что Салим так честно, как мог, заставил себя вернулся к давним, гонимым мыслям. Тяжело вздохнул. И попытался воскресить в памяти тот вечер. Те ощущения. Тот… поцелуй. Хотя уже сейчас в какой-то мере подозревал, к чему это приведет. Конечно, он помнил. Не все, не четко. Что-то смазалось временем, обделенное вниманием и памятью. Но были ощущения, и их он помнил даже слишком… явно. Тогда голову вело от выпитого, было тепло, но холодно — на лице и одной неприкрытой руке, лежащей поверх чужой. Сейчас — Салим закрыл глаза, чтобы не отвлекаться на обстановку и ярче увидеть прошедшее. Джейсон смотрел на него — так, как смотрел еще до того, но чуть откровенней, чуть более открыто, чуть более. Теперь он знал, что это было за чувство, что пряталось все время в чужих светло-карих глазах. Наверное, не так сложно должно было догадаться, если бы только Салим мог допустить подобную мысль… Потому что к какому человеку еще мог быть обращен такой взгляд? А потом… было прикосновение. Холодные губы к губам. Так ровно примкнувшие друг к другу. Замеревшее в груди сердце. Неслышно что-то шепнуло представить — представить лишь на секунду, что не было того окрика. Если бы он позволил продолжать себя целовать… Если решил разобраться, то что ему стоило? Чего боялся и избегал, раз сам говорил что «противно» ему не было?.. И Салим слишком уж легко поддался этому внутреннему голосу. Представил. Кожа на губах мягко запульсировала от одних мыслей. Он почувствовал жар, заливший лицо, и опустил его, медленно пряча в ладонях. И что бы сделал он, если бы? Сам опомнился и оттолкнул Джейсона? Или же и не вспомнил о запретах и приличиях, даже не подумал бы, когда сердце помедлило и вновь забилось, делая вздохи поверхностными и жаркими? Двинул бы губами уже осмысленно, языком собирая с чужих последний холод и влагу, трогая зубы в приоткрытом рту, ступил бы сам — не отстранился — прихватил крепко рукой за спиной, собрал бы с губ удивленный вздох, которым стало заглушенное «ох»… Уложил в поднятой ладони чужую щеку, грея мерзлую, покалывающую ответно ладонь кожу. Не увидел, но знал, как изогнулись бы светлые брови, плотнее сомкнулись рты, а внутри горячо затянуло от предвкушения и затрепетало от болезненной нежности к человеку в своих руках, от желания порывисто дернуть пальцами, вцепляясь в чужой пояс, сильнее вжать в себя, сделать жар, воздух общим, забрать все, что можно, и отдать также свое и коснуться совсем откровенно… О, 'ahmaq. Aha-llnatu, действительно. Дурак. Причем сдавшийся уже нашептывающему о грехе шайтану, словно наивный-незрелый юнец. Не заметивший дым и огонь, спрятавшиеся в угольном дыму и за согревающим теплом. А может, все это было в нем самом. И не было никакого огненного духа посреди Зимы, и просить защиты у Аллаха от проклятого не имело смысла — все равно, что зажигать огонь, чтоб приготовить пищу, и сетовать на солнце за жару. Но, раз так, отчего так горело лицо, отчего мысли эти и желания пришли лишь сейчас? Вслед за этим человеком, словно принесшем на своих плечах, в своих глазах искрами — демона, что так, играючи, перепрыгнул на него самого и распалил сердце, которое даже сейчас, даже осознанно, пойманное с поличным, замирало на миг-другой от воспоминания о чужом взгляде, совсем не стыдясь и даже будто открытей отвечая на любую мысль. Не будь Джейсона… Не будь это Джейсон, и мыслей никаких не было бы. Салим никогда не желал другого мужчину — ни друга, ни незнакомца, ни сослуживца, ни товарища. Да и сейчас… не желал. Другого мужчину. Лишь Джейсона. По правде — его, и только. Он растер руками лицо и отнял, отстраняясь чуть, чтобы растерянно взглянуть на ладони. И будто не было это откровением. Не было как такового удивления… неприятия?.. Да что уж, того не было подавно и чуть ли не сразу. Больно легко оказалось его отогнать — раз отмахнуться и больше не встречать, о чем как-то хмуро-смиренно подумал Салим. И что же ему теперь было со всем этим делать, да прости Ар-Рахим?.. …Нет. Нет. Ни слова. Ни словом, ни мыслью. Не в просьбе милосердия тем, кто того не ищет. Не от того человека, который и без того настолько грешен, что после смерти верно будет лишен милости укрыться в тени от солнца, и вряд ли раскается до того, как будет пойман, не произнесет и слова о своих желаниях. Что ему делать с мыслями и желаниями, что уже при нем, он должен спрашивать лишь себя. А вопрос этот… как неустойчивое равновесие — что сюда, что туда — все не так, да никак, да по новой. И так — не так, и по-иному не maqbul. Ведь если попытаться забыть, то что? Делать вид, что не было всего, называть другом — Салим сможет?.. Он сможет. Но… сможет ли Джейсон? И, если нет… Не приведет ли это решение к тому, что станут они совсем чужими? Хуже, чем незнакомцами на пороге один у другого? И будет ли оттого кому-то… лучше? Самому ведь не хочется терять его. Отчего только не может кто-то забыть на миг, на день, на остаток этой Зимы, до конца, навсегда, что руки — мужские, что губы — какие-то не те, что представлял до того на своих годами?! Отчего не сдаться? Все одно — огонь. Так пусть до конца, пока не придет холодная смерть, будет хоть тот же день, хоть время ухватить тепла, покоя и поделиться уже своим в ответ. Разве так не лучше будет?.. Вот и сердце говорит, что будет. Но верить сердцу — то еще дело. Сердце не видит, к чему все это может привести. Сердце — не разум, чтобы четко знать, что, стань он Джейсону так близок, все люди вокруг окажутся отделены своеобразной чертой из опасений. Станет боязно сделать лишний шаг, бросить теплый взгляд, чтобы никто не узнал, не заподозрил. Ведь у других — у них, как бы странно ни звучало, не будет Джейсона, чтобы ради кого-то, чего-то отрицать «правильные» мысли. Для них это будет чуждо, это будет тот самый их дьявол, что шайтан. И Джейсон, и сам он станут в их глазах… И что тогда станет, страшно думать. Кому желания не будет смотреть в их сторону, а кому — желание будет поднять камень. Вокруг Зима, вне города, вне этого кратера, без всех этих людей все, что может ждать, это холод, голод и смерть. А обречь на подобную участь, на гибель от рук ли горожан или Зимы, да даже пусть на осуждение и презрение Джейсона он не сможет. В таком роде людское суждение казалось куда более пугающим, нежели праведный суд. Люди не были бесстрастны и по-настоящему милосердны, чтобы карать лишь за один признанный грех. Люди были предвзяты, жестоки — сейчас и всегда. Люди были далеки от Аллаха даже в молитвах и смирении. Люди были людьми. И отдавать кого-то на суд им, тем боле за подобное… Нет. И по итогу он не знал. Что выбрать не знал, как поступить. И промолчать не мог. И, раз так, он должен был говорить. Все, что надумал, все, чего опасался, все задолженные объяснения и признания. Не решать в одиночку за них обоих. Джейсон ведь был такой же частью этого. Таким же человеком, который имел свой взгляд и мог — и должен был — принять и сказать свое соображение. И так он оказался на лестнице, кухне, в коридоре и — перед комнатой. С занесенной рукой над дверью. Потому что уже был вечер. Потому что он знал, что сегодня Джейсон к Маргарет не уходил — не в этот день. Потому что нигде, кроме своей комнаты, Джейсона не было. И — потому что медлить больше не хотел себе позволять — ни в ожидании следующего дня, ни в ожидании чего-то лучшего и подходящего. Обождав немного, Салим негромко постучал. — Минуту! — донесся в той стороны приглушенный голос, и через секунд десять — шаги. Дверь открылась с той стороны, и за ней оказался встрепанный Джейсон в криво надетой поверх рубашки кофте. Единственное, что выдало его неявное удивление встрече с Салимом — поднявшаяся выше бровь. — Здравствуй, Джейсон. — Да, привет. Что-то случилось? — Нет. Я хотел поговорить с тобой, — мягко отозвался Салим. — А, да… И я, думаю, тоже. — Джейсон отвел глаза и порывисто отвернулся, отходя внутрь и оставляя дверь свободно раскрытой в молчаливом приглашении. Сам, подойдя к небольшому столу, выцепил ногой оттуда стул, правда, сразу будто спохватившись и перехватив рукой за спинку, чтобы выставить нормально. Приглашающе кивнул и опустился на свою кровать, напротив. Не дожидаясь, пока Салим устроится, начал говорить, едва стоило гостю оказаться к нему спиной — будто находя в этом послабление: — То, что произошло… Я тут думал. Я на кухне, похоже, надолго застрял. Перестановок никто устраивать не собирается. Если самому никуда не податься, так и останусь, неизвестно, насколько. Салим осторожно подхватил торопливые слова: — И куда ты хочешь податься? Не подумай, я понимаю, что кухонное дело тебе может не нравиться, но остальное — это, в основном, сплошная физическая работа. Ты знаешь, для тебя сейчас это будет тяжело. А что-то более подходящее навряд ли найдется. И остаться без рабочего места… — Все равно что расписаться в желании получать половинный суточный паек, — закончил за него Джейсон, порывисто кивнув и все еще пряча глаза от прямого взгляда. — Я это знаю. Но… — он поджал на краткий миг губы, прежде чем рывком продолжить: — Знаешь, Эндрюс предлагал мне пойти надзирателем. Еще в начале. Понятно, что для этого сейчас уже поздно и речь не о нем. Но… Если будет возможность оказаться в наборе в стражу, как станут строить новые вышки или еще что, может, мне постараться попасть? Просто если что-то такое опять станет происходить, лучше будет знать обо всем и видеть, чтобы… — неопределенно махнул ладонью. — А ты этого хочешь? Оказаться в дозорных? — Еще более осторожно уточнил Салим. Джейсон наконец глянул на него, и Салим чуть приподнял уголки губ. — Это просто вопрос, Джейсон. К тому, что если ты будешь это воспринимать лишь как службу среди врагов… Если из настороженности считать станешь этих людей таковыми, будет худо — тебе. Честно, я бы не хотел, чтобы ты оказался в таком положении и чувствовал что-то такое. — Не хотел бы? — с нотой пытливости, сощурившись, переспросил Джейсон. Что он разглядеть в нем и его словах пытался, Салим знать не мог. Мог лишь со всей откровенной убежденностью подтвердить: — Нет. — Даже если бы это было полезно? Не только мне. Остальным. Маргарет… И тебе. — Даже так, — более порывисто, но также твердо перечеркнул Салим и подался, наклонившись, ближе. — Какое бы преимущество это ни дало, я бы в последнюю очередь пожелал, чтобы ты оказался там. Того стражника убили. Виновного так и не нашли. Он мог уйти с лондонцами, а мог остаться. И даже если не он, кто знает, что еще в будущем случится, что прикажет Капитан и кто еще решится на подобное, — отчеканил он. А потом вздохнул, на краткий миг крепче сжав зубы. — Это опасно, Джейсон. Я не хочу, чтобы ты был в опасности. — …Не хочешь? — Джейсон, напротив, бессознательно больше выпрямляясь и отклоняясь назад, повторился эхом, но на этот раз — с растерянным или даже потерянным ставшим взглядом. После моргнул, быстро возвращая себе сосредоточенность, но глаза вновь отводя в сторону. — Но это не только для какого-то преимущества. Ты сам знаешь, как умер Эванс. Ты сам говорил. Никто не передал вам, что в заключении появился больной. А если бы там был кто-то вроде меня… — Он вернул взгляд, уже собранный и твердый. — Этого могло бы не случиться. Парень был бы жив. — Возможно, — осторожно согласился Салим. Закрыл глаза, хмурясь, снова, вымерено вздохнул. — Если ты так хочешь помочь другим, не мне тебя… судить. И не мне уж точно — что-либо запрещать. Это твое право и твое решение. И это действительно может кому-то помочь. Только… я в любом случае буду сильно беспокоиться. Если бы позволило расстояние, если бы сидел вблизи… Осман захотел протянуть руку, чтобы с медлительностью и осторожностью, но и уверенностью коснуться лежащей на постели руки Джейсона. Тыльной ее стороны, накрыв бы ладонью и полуобхватив большим пальцем. Но лишь остановился на той выставленной на вид руке глазами, кратко поджав губы. — Если действительно случится так, что ты попадешь в ряды стражи… Могу я попросить тебя?.. — Конечно. О чем? — быстрее него самого откликнулся Джейсон. Салим тихо хмыкнул. — Не об услуге. Не совсем. Хотя — с какой стороны взглянуть. — Он поднял взгляд, намеренно ища ответный и — натыкаясь. — Говори мне. Обо всем, о чем посчитаешь нужным. Или нет. Беспокойся о себе. Сначала — о себе. Даже если захочешь кому-то помочь. Ты не сможешь этого сделать, если не будешь цел сам. Замолчавший Джейсон, смотрящий в кой-то раз неотрывно прямо на мужчину, суховато усмехнулся, глядя теперь смягченно, чуть исподлобья. — Салим, это не война. Здесь… нет раненых, чтобы рисковать собой под обломками. Или пулями. — Я знаю, — отозвался Салим, сам не отрывая глаз от тех, что напротив. — Это и не должна быть война. Но здесь уже умерли люди. А ты думаешь над тем, чтобы оказаться… ближе ко всему этому, насколько возможно. Джейсон, уже прямо поднявший голову, тихо фыркнул. Взгляд его опять переменился, но не теряя, а наоборот, приобретая что-то еще. Напоминая теперь Салиму те, лучистые и теплые, мягкие, малость тягучие, обращенные к нему до всего. Джейсон наконец улыбнулся без всяких «но». — Со мной будет все в порядке, обещаю. Да и ладно — неизвестно совсем, попаду вообще куда-то… Стоит вообще переживать. — Джейсон, — Салим шумно вздохнул, прикрывая глаза ровно на секунду. — Стоит, конечно. — Он взглянул вымученно и тоскливо, отчего Джейсон поневоле свел и приподнял брови. Не успел Колчек задуматься или испытать неловкость от подошедшему к этому разговора или этой перемены, Салим неспеша, но решительно поднялся, опустившись без спроса рядом. Склонился над его плечом и обхватил за спиной, притянув попытавшегося повернуться лицом Джейсона вплотную. Джейсон бесшумно и долго вдохнул впустую. Не собираясь выпускать набранный воздух, боясь этим… потревожить, сбить… спугнуть. Под вдохом поднялась спина с вплотную легшей на лопатки горячей ладонью. Под самым лицом оказалось чужое плечо, и Джейсон малодушно лишь расслабил напряженную шею, утыкаясь в плечо носом и ртом. Закрыл глаза, вздыхая уже открыто, из-за прислоненного вплотную лица — горячо. Секунда, две. Он прогнал все мысли, с тихой и уютной радостью воспринимая объятие. Три, четыре, пять. Вздохнул тише. И, не задумываясь, повел головой, склонив в сторону, прислоняясь сильнее и проводя по чужому виску. И тут же словно опомнился. Салим мог явственно почувствовать, как под его руками Джейсон мелко дернулся, застыл струной и после — попытался отстраниться. — Ты извини. Не могу я… — возник почти над ухом хмурый и взволнованный голос. — Джейсон, — оборвал Салим, отняв голову. Поймав одновременно крепко — Джейсона за руки, не давая отклониться дальше, и напрямую — его метнувшийся взгляд. — Мы можем… попробовать еще раз? — наполовину вопросительно, не сильно убеждая этим даже себя, произнес он — столько неявных и спорных эмоций оказалось в нескольких словах несмотря на вроде уже прошедшие рассуждения. Произнес, несмотря на обещанный себе же и так и не состоявшийся разговор. Все возможные проблемы были сейчас такими далекими… Они были важны? Могли ли они вообще быть важны больше, чем то, что находилось — кто находился, силясь из-за его же, Салима, поспешной глупости убежать - сейчас в его руках? Джейсон закономерно напрягся — еще больше, чем было, — глядя настороженно и едва ли не порываясь попытаться высвободиться во второй раз. Но пока не пытаясь. Оставаясь близко, так, что глаза бегали по сторонам, пытаясь уцепиться за отдельные черты. — Попробовать что? — проговорил Джейсон тихо, но с таким же напряжением, что чувствовалось и под кожей в твердых связках-мышцах. Салим вздохнул досадливо на самого себя и осторожно, медлительно приложил поднятую ладонь к чужому лицу в попытке то ли удержать — от все того же побега, то ли заверить — от неверного чувства, заставляющего сомневаться, когда, пускай не прямым словом, но тебе практически ответили на желание тем же. Кожа не была такой мерзлой, а щетина — достаточной, чтобы колоться, но в остальном… Салим медленно наклонился, на ходу прикрывая глаза, игнорируя напрочь сумашедше колотящее сердце и касаясь губ, осекая на половине только успевший зародиться шумный, все же удивленный, едва не суматошный вдох. Помедлил. И подхватил полураскрытые губы своими, легко сжимая, примыкая сильнее и плотнее. Джейсон под ним двинулся — не порывисто, не как-то трепетно, а выверенно медлительно, чуть ли не через сдерживаемую напряженную дрожь, какая возникает, постарайся ты медленно повести напряженной, как стальной прут, рукой. Салим осторожно отклонился, ухватил лицо и второй рукой и вновь примкнул мягко, но явно, не продолжая поцелуй, не развивая прикосновение, а просто давая почувствовать и осознать, что не собирается срываться, исчезать, что нет нужды бояться, торопиться… Что все это просто есть. Лишь после нескольких длительных секунд Салим дал себе прервать это. Джейсон, почти сразу поспешно раскрыв глаза, дрогнул чуть порозовевшими губами, сжал их кратко. Неотрывный, малость лихорадочный взгляд вцепился в глаза. Одних мыслей было в нем сотня, не меньше. Но произнес Джейсон одну. — Я… Уверен? — неконтролируемо дернув бровями, выдохнул он. Салиму захотелось самому до хмурой линии страдальчески свести брови. Уверен ли был он! Сколько было сомнений и поступлений перед открытым желанием, сомнения были и до сих пор — задвинутые назад, заглушенные. Он мог передумать, он мог отказаться от всего, к чему пришел ранее в мыслях, но лишь до одного момента. Не теперь. Не тогда, когда сам коснулся чужих губ, сам целовал, прижимался и держал. Отступиться сейчас было бы куда как хуже и неправильней, как ни посмотри. И отступать он не только хотел, уже не мог. То, что он сотворил, было неотвратимо. И это даровало в своем роде покой. Отпущение от вопросов, неустойчивых хождений между одним да другим. Быть может, ту самую уверенность, о которой спрашивал Джейсон, откровенно вглядываясь в его лицо. — Если уж я решил, думаешь, могу быть не уверен?.. Джейсон… — вздохнул Салим. И на до сих пор вопросительный, мало изменившийся взгляд поспешней, тверже выдал: — Да, Джейсон. Уверен. Подавший вперед и склонившись еще ближе, чем для поцелуя, он обнял крепко, обхватив руками за спиной и лбом прислонившись вплотную к боку шеи. Джейсон сдавленно выдохнул и неловко приложился щекой с носом к плечу, оказавшемуся перед лицом. Его руки отражением тем, на своей спине, неспешно поднялись и легли на чужую. Салим почувствовал — легшая на него голова потяжелела, а кость переносицы сильней вдавилась в надплечье. Сложно сказать, как он был рад всего одной этой детали, да и всему Джейсону, верно устроившемуся в его руках. Салим слабо и невидимо улыбнулся одними глазами и удобней повернул голову, приникая уже виском. Минуту спустя Джейсон тихо зашевелился, не отнимая, впрочем, головы и не распуская скрещенных рук. — Салим, это… — негромко было начал он, но тут же скомкано замолк, не закончив. — Хочешь поговорить об этом? — в том же тоне отозвался Салим. — Нет. Не… Не сейчас, ладно? — неуловимо просяще в каком-то одном звуке откликнулся он. — Ладно, — с уверяющей легкостью, с готовностью согласился Салим. С чем угодно ладно, захоти Джейсон говорить об этом завтра, через неделю или вовсе никогда. У самого него ощущение было такое, что говорить было необязательно — будто все рассуждения с самим собой уже завершили все возможные вопросы. Но на деле… это не отменяло вопросов между ними двумя. Не отменяло всего остального. Пускай, далекого — сейчас. — Салим, — снова позвал Джейсон. Но уже гораздо более уверенно и прямо, также задвигавшись целеустремленней. Салим с готовностью ослабил затянувшееся объятие и взглянул на оказавшийся близко край лица, а после — и поднявшиеся к нему глаза, связавшие его вмиг своим выражением, понять в ту секунду которое он так и не смог, лишь ощутить на себе. Сердце запнулось на один удар как в тот вечер между абсолютной тишиной в голове и почувствованным движением губ на своих. — Могу я… поцеловать тебя? Салим взглянул на него так мягко, как мог. В ответ выражение глаз у Джейсона стало совсем… тягучим. Как нитистые шарики пишмание. Легкие и в одно время опутывающие-липкие, стоило попасть на язык, тяжело-сладкие чуть не до приторности. Джейсон поцеловал почти также — легко, невесомо, одним прикосновением, едва становящимся плотнее. Как верхний слой легкого клубка. Тогда Салим сам перехватил поцелуй. Так, как привык. Так, как хотел, представляя. Оставаясь все еще плечом к плечу, прислонился вновь. Открыл нешироко губы, скользнул кончиком языка, совсем чуть, на пробу касаясь хоть обветренных, но теплых и смягчившихся — чужих. Уткнулся своими, не сминая, пока ведя за собой, подталкивая раскрыть. И склонил голову вбок, приникая уже ближе, сильнее, невольно и сам наваливаясь всем телом так, что Джейсон закинутой за шею рукой ухватился наискось за спину. Скользнул в приоткрывшийся рот, бегло прочертил линию по краю попавшегося языка, боком повел вниз, по горячему, нежному — под тот, подхватывая. Джейсон, шумно вдохнувший, заглушено мыкнул, пальцами держащейся руки собирая в ком одежду. Салим мягко провел снизу до кончика чужого языка, ненавязчиво подцепляя за собой, легко взял и прижал нижнюю губу зубами, лишь затем полностью оторвался. Чтобы увидеть совсем раскрасневшегося лицом Джейсона. Тот, сомкнув до того раскрытые влажные губы, излишне шумно вздохнул, будто потеряв в совсем недолгом поцелуе все свое дыхание. Рука, ушедшая со спины на плечо, не слабже вцепилась, держа и комкая ткань. — Что это… Что это было? — до крайности смущенно — неуверенно и требовательно сразу, как оказалось, — подал голос Джейсон. И глаза у него стали совсем темно-карими, заметил себе Салим. И моргнул, оторванный от мысли и не слишком уверенный, о чем вопрос. — Поцелуй? — с каплей потерянности предположил он. — Это? — А что не так? — уже с откровенным любопытством откликнулся Салим, сразу с этим одной из рук касаясь чужого бока, проводя вверх-вниз и за спину, ненавязчиво притягивая к себе. Заставляя вернуться и сесть ровней, перенеся свой вес с упершейся позади руки и напряженного живота. Джейсон, поддавшись его руке, опять оказавшись близко, отвел взгляд, тихо фыркнул и несильно поджал губы, пока Салим продолжил пытливо смотреть на него. Краска до сих пор стойко держалась на его лице. И больше — уши, кажется, порозовели. — Ничего. Просто это было… неожиданно. И… непривычно, — на тон тише закончил Джейсон. — Я и сам… И не слышал никогда, чтобы так… целовались. — И как же целуются люди в твоей стране? Или англичане? Джейсон дернул головой, но взгляд так и не вернул со стороны. — Не знаю, как насчет англичан, но обычно! Ну, это просто… поцелуй. Прикосновение и все. Ничего… такого. — Хорошо. Я понял. И тебе не нравится «такое»? Чтобы найти ответ на это, много времени не потребовалось. Всего момент, на самом деле, прежде чем Джейсон поджал губы, но дрогнул и неловко их приоткрыл. — Да нет. Я… Это было странно. Но приятно. Я, в общем… мне… Только все равно не представляю, как ты так это… — неопределенно и порывисто повел рукой он. — Нестрашно. Нет нужды спешить, — тихо выдал Салим и попытался отстраниться. Только за плечо крепко ухватил Джейсон, останавливая, и крепко прижался ко рту в почти грубом, пускай все еще никуда не идущем поцелуе. — Не стоит спешить, — повторился Салим, как только Джейсон отклонился, дав свободно и шумно вдохнуть. Все еще с закрытыми глазами соприкоснулся лбом и носом с чужими. — Нам обоим нужно время. Джейсон резко выдохнул, словно что-то про самого себя решив, и накренился вбок, утягивая лечь за собой, на кровать, и Салима. В узкой постели лежать рядом было тесно, но это, наверное, было последним, что волновало кого-то из них в этот момент. Близость эта побуждала чувствовать доверительную открытость. Глядя из-под полуприкрытых глаз куда-то вниз, между ними, то ли чтобы не отклоняться и не щуриться на чужое лицо, то ли из последних остатков неуверенной неловкости, Джейсон зашептал: — …Салим, я ведь думал, что тогда все разрушил. Ты ведь сказал, что ответить тебе мне нечего. Что изменилось? Салим на это беззвучно хмыкнул с проглянувшей на губах тенью грустной улыбки. — А еще я сказал, что дорожу тобой. После понял, что скучаю. Нашел в себе мысли… желания. И принял, что дорожу тобой в таком роде. Это было сложно, правда. Но глянь, что вокруг. Где мы, что пережили и перед чем встали. Если это было испытание, я выдержать его не смог. Если же это — просто ужасная катастрофа, гораздо легче переживать ее, если рядом будет кто-то дорогой. Кто-то, кому можно довериться. — Салим, протянув руку и нащупав ладонь Джейсона, поднял ту к своему лицу, переплел пальцы — свои и чужие — в замок. И, прикрыв глаза, прислонился к тыльной стороне, оставляя продолжительный поцелуй. В этот раз — намеренный, с уважением и теплой любовью к этому человеку. Отстранился, тепло глядя на краснеющего Джейсона. — Я бы хотел быть рядом с тобой. До конца этой Зимы. И, если выйдет солнце, может, на дольше. — Салим… Черт, — выдохнул Джейсон, кусая сохнущие губы, а затем порывисто подаваясь вперед, чтобы уткнуться лбом в верх чужой груди. — Что бы ни случилось с этой Зимой и со всем остальным… Можешь рассчитывать, что я буду рядом, ты же знаешь. Салим вздохнул, поднимая другую руку к склоненному затылку и взъерошивая короткие пряди. — Спасибо, Джейсон. За твой выбор. Джейсон глухо хмыкнул. — Да какой выбор? Будто он у меня был. Как я мог отказаться от чего-то такого? Когда Салим буквально сказал, что останется подле, вместе, и признался… определенно в чем-то. — Салим, — поднял и отнял свою голову, чтобы встретиться глазами, Джейсон. — Я… — но осекся после первой же буквы, намертво даваясь неощутимым комом в горле. Еле заметно недовольно дернул бровями и сглотнул. — Оставайся сегодня, раз так. Как когда спали вместе. — Это будет не слишком удобно. Да и… — Да ну? — хмыкнул Джейсон, обрывая и лукаво щуря глаза. — А я думал, я тебе нравлюсь в роли подушки. Салим кратко и мягко рассмеялся. — Нравишься, — шепнул он, оставляя на подставившейся щеке ощутимый след от еще одного прикосновения. Смахивая последние капли сомнений, опасений, что что-то бесповоротно сломалось и пробуждая знакомо кольнувшую в груди теплоту.

***

Дальше началось… Как бы хотелось сказать, что наконец начались тихие, мирные дни. Пускай все еще посреди пустошь, посреди Зимы. Пускай хотя бы на какой-то вымеренный свыше срок. Чтобы было время свыкнуться со всем произошедшим и почувствовать покой. Мнимый, как после ушедшего урагана, но все же. Порой и самая краткая передышка может сыграть свою роль. Но на деле… Был всего-то день без чрезмерно громких и больших новостей. Было бы время, Джейсон даже обрадовался в некоторой мере. Больше времени, когда остальные заняты чем угодно, не сосредотачиваясь на каких-то мелких деталях подле, больше времени, чтобы окончательно разобраться между собой им с Салимом, привыкнуть к ломкому чему-то на двоих и свыкнуться, сжиться с этим. Да, кроме этого, еще и возможность так скоро проскочить в ряды стражников. Удача настоящая. Если б только новая напасть никак не касалась Салима… Если б только это не грозило ничем всем им в недалеком будущем. Как позже, тем вечером, узнал Джейсон, в первой половине дня, стоило разгореться работе, к городу подошли люди извне. Группа беженцев, что на деле не было чем-то удивительным. Нью-Лондон наверняка был виден за многие мили из-за маяка да столбов пара и дыма, соединяющих сейчас чуть ли не каждый уголок города с небом. Паровые центры, угольные обогреватели, литейные цеха и шахты… И до этого к кратеру стекались выжившие, правда, обычно находимые и ведомые разведчиками. Вот только этот раз был иным. И не потому, что люди пришли сами, а потому, что эта небольшая группа принесла с собой весть о идущих им вслед других беглецах. Навряд ли тогда кто-то, кроме этих людей, мог себе представить, что шло за ними следом. Ни сколько людей двигалось к городу в поиске то ли убежища, то ли нового дома, ни откуда они шли или что конкретно заставило их сняться с прежнего места, если то все же было здесь, среди снегов. Конечно, их впустили. Конечно, Капитан обещал им найти отставших от передовой группы беженцев. Кто бы отказал? Это были люди. И, кроме этого, это были люди. Рабочие. Инженеры. Исследователи. Медики. Когда наблюдатели, обычно отслеживающие и связующие отряды разведки и город, уже зная о идущих, все же заметили на белом плато группу людей, свободный отряд был отправлен навстречу, чтобы помочь им скорей добраться до поселения. Уже в ночи, по темноте, среди прочего разведка передала огнями, что за этой движется вторая группа. Встретить ее направили другой, только возвращающийся обратно, с юга, отряд. К утру кратера достигла первая группа с отрядом. Около семидесяти человек, едва подготовленных для дороги по метелям и льду. Лишь чуть больше половины из них оказались здоровы. Эти люди бросили свои лагеря на юго-западной равнине и снялись с места, не имея даже конечного пункта, только после, в пути заметив дым и повернув на восток, к городу. Одно лишь это заставляло замереть на миг в смутном предчувствии и оцепенелом понимании прежде, чем те же люди поведают о причине. Невиданная погодная аномалия, как говорили они. Буря сильнее и страшнее тех, что гнали их с островов и большой земли на север. Природная катастрофа. И еще оставшиеся там, на западе, в лагерях люди, не успевающие или не способные сами если не покинуть свои пристанища, то найти надежное укрытие. Дальше Джейсон уже мало сосредотачивался на новостях. Капитан на полную развернул работу отрядов, выходящих в Морозные земли, — это была их задача, вот и пусть. По краю уже застроенного радиуса, впритык к лазаретам началась стройка нового жилого квартала для беженцев. Мороз ощутимо кусал кожу даже в зонах обогрева, а в домах опеки мест на всех навряд ли бы хватило. И да, в организуемые на том месте посты нужны были стражники. Но, волновало, честно, не это. Его Салим беспокоил. К раннему вечеру до города добралась вторая группа. Пятьдесят больных. Кто-то — вовсе тяжелый. Джейсон знал об этом, потому что судачили об этом чуть ли не все. Ведь столько человек… И всех Капитан приказал спустить в город, всем оказать помощь! А у них в городе — едва достроенный третий лазарет, в котором места человек на десять, у них опилки до сих пор в еде, потому что едва удается что-то на склады заготавливать! У него Салим на дневной смене. Джейсон поджидает запаздывающую Маргарет у «больничного городка» с домами опеки, школами и лазаретами, чтобы отвести до кухни и накормить горячей еще едой, а не пайком, а потом — до дома. Жаль, Салима также выцепить и забрать не может. Маргарет и то выглядит уставшей донельзя. Бормочет что-то по пути о том, что в лазареты по два десятка человек уместить умудрились, что кого-то из незнакомых взрослых еще докторами позвали. Кого-то даже из чужих, только пришедших. Джейсон особо не расспрашивает, довольствуясь парой оговорок, чтобы «племянница» меньше холодного воздуха глотала, зевая чуть ли не на каждом сказанном слове. Ей на сегодня максимум — поесть да в кровати поскорей очутиться. Вот так Джейсон и оказывается дома в одиночку. И остается только ждать. Ну да, в комнате Салима. А где еще? На кухне, что ли, ловить иль в коридоре, слоняясь неприкаянным призраком в разные стороны? Без спросу не шибко это правильно, конечно. Но… Должен же он дождаться. Да и все это, что между ними, дает какое-то робкое, необозначенное разрешение оказаться чуть ближе и зайти на личную территорию. По крайней мере, он надеется, что так оно и есть. Тем более, он не собирается трогать и перебирать не свои вещи. Только взгляд все равно цепляется — за сложенную кофту, книгу и листы с записями на столе, за что-то похожее на самодельный тканевый коврик у стены, полотенце на изголовье кровати, пара тонких кожаных перчаток и ровнехонько лежащий узкий футляр на тумбе. На деревянном боку последнего вырезаны чем-то острым непонятные тянущиеся символы. Джейсон невольно гадает: кривые они из-за резчика или так и должно просто быть? Наверное, второе — Салим последнее, с чем ассоциируется, так это с небрежностью. Но что вообще за линии-закорючки и что они значат… Так и дожидается. Салим выглядит… паршиво. Джейсон не видел его с раннего утра, когда начиналась его смена. Обычно Салим в таком случае должен бы был вернуться раньше него. Но сейчас был уже поздний вечер, едва не сходящий к ночи. На вторжение Салим ничего не говорит. Пересекшись глазами, вздыхает, небрежно за ремень спускает на пол фонарь и стаскивает с себя расстегнутое пальто. Сняв до конца верхнюю одежду и, оперевшись одной рукой о стену, наклоняется, пытаясь достать до сапог. Джейсон хмурится и быстро подскакивает. — Стой-стой. Давай я, — быстро произносит он, оказываясь рядом. Руки невольно тянутся обхватить за плечи, пока намеком только на поддержку. Салим оставляет в покое голенища сапог, вздыхает раздраженно, распрямляясь, и тяжело утыкается лицом ему между плечом и шеей. Джейсон принимает на себя несдержанный вес и ненамеренно руками прихватывает за спиной. — Устал? Салим согласно мычит в ответ, едва не укладываясь у него на плече. — Эй, Салим, не засыпай. До кровати тебе лучше добраться самому. Давай, я помогу переодеться. Кое-как они оказываются в намеченном месте. Не так быстро, как можно, считая всего несколько шагов. Салим, может, чересчур сильно, наигранно в степени своей усталости облокачивается на него. А может, и нет. Доказать это Джейсон ничем не сможет, да и проверять нет никакого желания, даже если правда. Салиму он на деле любую вольность готов простить. Опустив Салима на край постели, сам он встает рядом. — Ты хоть отужинал? Салим запоздало поднимает на него голову. Моргает. — Да… Да, Джейсон. Все в порядке. — Да, вижу я, как «в порядке», — хмыкает Джейсон, хватаясь за чужую одежду; одновременно поднимая и стягивая сразу две верхние кофты за раз. Те сбились туго, с трудом слазя с головы. — Выглядишь так, будто всю ночь корабли разгружал. Салим, только освободившись от ткани, бросает взгляд на него, устало щурясь и ничего не говоря. Джейсон вздыхает. Поднимает руку к чужой голове, чтобы пригладить малость встрепавшиеся волосы. Салим зажмурится будто бы довольно, наклоняя чуть голову, подставляя макушку пошедшим пальцам. Волосы у него грубые, норовящие завиться кольцами, в которых так удобно путаться пальцами. Джейсон без нужды неспеша ведет рукой, расчесывая те на манер гребня пару лишних раз, прежде чем пригладить ладонью и отнять руку. — Ничего, отоспишься, — негромко обещает он и опускается на одно колено, чтоб стянуть один за другим сапоги. — Давай, Салим. Можешь вспомнить пока, где у тебя лежит рубаха. — Я и сам могу передеть рубашку да штаны. — Как сапоги? — вздергивает бровь Джейсон. Салим молчит с пол минуты, что Джейсон уж думает, что тот сидя стал засыпать, но, стоит ему отставить в сторону чужую обувь, тот подает негромко голос: — …Или, может, ты просто хочешь меня раздеть? Вот как. — А может, и хочу, — с вызовом откликается Джейсон и вскидывает взгляд вверх. Салим смотрит на него с легкой улыбкой, больше походящей на усмешку. Глаза смягчает все та усталость, и не понять, что в них за эмоция. А после он наклоняется вперед, упираясь локтями в бедра и протягивая руки к Джейсону. Не чтобы коснуться, а так, сложив предплечья друг к другу и оставив на весу. Предлагая будто. Хотел — так давай. Джейсон с секунду еще смотрит в глаза, прежде чем осторожно поднять уже свои руки. Пуговицы на рукавах, да. Смотреть в глаза уже не получается — наощупь он скорее эти тугие пуговицы оторвет, чем расстегнет. Зато — запястья Салима. Все еще повернуты вверх внутренней стороной. Джейсон, обхватив каждое, поглаживает кожу большими пальцами, забирая под рукава. Повыше левого запястья у Салима небольшое белое пятнышко с одним рваным боком. Джейсон чуть хмурится — задумчиво — и обводит его, из-за этого открытия пальцем ведя еще выше. Быстро мажет вбок, собираясь отнять наконец руки, но чувствует неровную полосу. Где-то на середине руки, получается. И дальше идет, к локтю. Ему хватает приличности, чтобы не потянуться прощупывать этот след. — Это?.. — Шрам? — медлительно откликается Салим, промаргиваясь несколько раз, чтобы сделать взгляд осмысленней. — Да, это… было копье с шипами. Это было неожиданно, я прикрывался. Хорошо, что это был не крюк. И лучше рука, чем бок или шея, да? — глухо хмыкает он. Глаза Джейсона сами собой вскакивают к чужому горлу. Под сероватой щетиной до сих пор виднеется бледно-розовая ниточка, оставленная им собственноручно. Вновь потупившись, Джейсон тихо вздыхает. Салим тянет свою левую руку, подхватывая его — снизу, в ладонь умещая локоть, а пальцем обхватывая и поглаживая внутреннюю сторону поверх одежды. Рука Джейсона, напротив, невольно пробирается под рукавом выше. След обрывается, истончаясь, на локте, но почти сразу вновь возникает и продолжается выше, уходя наверняка на плечо и заканчиваясь грубым мазком где-то в самом верху — там, где копье это воткнулось напоследок в мясо перед тем, как соскочить. Джейсон прослеживает весь этот воображаемый путь взглядом, пока не поднимается к лицу. — У тебя есть и еще? Салим кивает. Конечно. — Не такие заметные. Тот, на запястье — от скальпеля. Воткнулся, когда держал буйного пациента. Средний и безымянный палец на левой руке — зубы, вставлял кляп. — Еще?.. Салим вдруг усмехается по-доброму, щурясь. И говорит — невпопад этому своему виду: — Найдешь еще — расскажу. Джейсон порывисто вздыхает — наполовину от неожиданности, наполовину из-за этого вот. А Салим смотрит. Спокойно. Лукаво еще так. Конечно. Хотел — так давай. Аж щекам тепло становится и пульс начинает ощутимо отстукивать. Джейсон находит, пусть смелости проследить каждую свою находку, прикоснувшись, как к первым, у него нет. Салим, пусть и смотрит снисходительно, на деле устал до черта. Ему, в отличие от Джейсона, сейчас явно нужен сон, а не разглядывания и ощупывания. Правда, какая бы усталость там ни была, у Салима от этого темнеют щеки чуть ли не впервые на его памяти. Замечает он это не сразу, лишь через какое-то время вновь поднимая взгляд аж до лица. Вот доктор ведь — поди, насмотрелся на чужие тела, да еще и без последней одежды, а сам… Джейсон же не нижние штаны с него снимает и не нательную рубаху задирает. Чего тут смущаться-то? А только на своем лице все также чувствуется несходящая краска, и Джейсон тупится обратно. А до того, что он находит… След от сабли на правой голени. Низ левого колена, куда соскочила пила, когда Салиму сказали пилить кому-то руку — это еще по молодости, в полевом госпитале. Там же, но ниже — хороший такой укол от штыка. И да, то нафантазированное продолжение шрама на плече он тоже находит. Салим вытаскивает ночную одежду из-под подушки, скоро натягивая рубашку. Гораздо быстрее, чем избавился от прежней. Джейсону правда малость стыдно за это. Он помогает расстелить постель — Салим даже не встает, чтобы нормально снять покрывало, просто сбивает кое-как в ноги и устраивается на подмятой подушке. Джейсон выпрямиться из наклона не успевает, как его удерживает протянутая рука. Салим сбоку держит еще и взглядом. — Поспи со мной. — Но у меня-то нет… — пытается было начать Джейсон, как его ворчливо обрывает Салим: — Ты можешь спать и в нательном с нижней поддевкой. — Ладно. Ладно, — почти сразу соглашается Джейсон — спорить он сейчас еще будет — и слегка тянет на себя руку. — Дай, верх хоть сниму. Салим выпускает его запястье из хватки, и Джейсон добросовестно и быстро избавляется от теплой одежды. Без нее становится зябко — черт, Салиму ведь терпеть пришлось? Без сапог ступни жгут холодные половицы, и Джейсон без лишних слов юркает на оставленный свободным край. Салим с небольшой усмешкой, заметной лишь в уголке рта, заботливо накрывает его одеялом и, закрыв глаза, прижимается поближе. По телу пробегает мелкая, приятная дрожь. Джейсон сжимается и жмурится от ощущений, а потом, окончательно пристроившись и прогревшись накрывшим теплом, довольно вздыхает. Пускай так лежать тесно и не слишком удобно, но его все более, чем устраивает. — Есть еще, — вдруг совсем тихо шепчет куда-то ему в горло полусонный Салим. — Что?.. Шрам? — не сразу сообразив, спрашивает Джейсон. Салим согласно мычит и поводит носом ему по шее. Прохладно — вверх-вниз. Мелкая дрожь опять щекочет плечи и спину. — На лопатке, — уточняют ему. Джейсон медлит немного. А потом решает, раз Салим молчит, что ему разрешено. Ну, найти. Он нащупывает подол чужой рубашки и нерешительно проскальзывает рукой под ткань. Ведет сначала к ближней к нему лопатке, оглаживая пальцами, но находя только ровную горячую кожу. Переходит к другой, проводит по читающемуся под кожей краю. Сам при этом едва порывисто не вздыхает. Салим прижимается еще ближе, вплотную почти. В голове опять стучит на фоне кровь, но не глушит, а подбивает с сердцем в ритм приложить ладонь полностью к не своей спине, носом уткнуться в жесткие волосы и… Сделать что-то еще — что угодно, но невольно вспоминается тот поцелуй на салимов манер. — Тут. Дальше. Правее, — шепчет Салим и, загибая неловко руку, берет Джейсона за локоть. Подвигает, смещая чуть в сторону, пока пальцы Джейсона не попадают на участок излишне гладкой кожи. — …Это была пуля. Повезло — не пробила легкое. Застряла в кости. У Джейсона вздрагивают пальцы от этого откровения. Прошло сколько — без малого лет двадцать, считай, но он четко помнит рассказы отца, который в детстве пытался вбить ему в голову, что происходит на поле боя, что происходило с ним. Может, хотел, чтобы хоть сын его понял за отсутствием хоть каких-то боевых товарищей-собутыльников, может, находил отдушину, вываливая на кого-то пережитое. Или заботился по-своему, как знал и умел. Спасибо ему за это, наверное… Из его россказней Джейсон среди прочего помнил кое-что, связанное с пулевыми ранениями: попало в руку или ногу — хлебни виски и зови доктора, чтоб резал, попало в тело или голову — читай молитву и можешь залить в беднягу побольше настойки с коки, чтобы умер спокойно. Джейсон поглаживает этот опасный след какое-то время. Руку уже никто не держит. А потом прислоняется ладонью, накрывая поверх, и так и оставляет, ловя глухие отголоски чужого пульса. Салим засыпает быстро. Джейсон же еще некоторое время лежит, совсем легонько, неощутимо для человека во сне краем большого пальца нежно потирая кожу под рубашкой. Это первый, но не последний такой вечер, он знает уже сейчас. Не в ближайшее время, когда до города дошла лишь какая-то часть из спасающихся людей. Оставшихся же Капитан тоже примет? Наверное. И это хорошо, конечно. Просто… Сколько нужно ухода за одним тяжело больным? А когда их окажется столько, что впору будет укладывать их не как людей, а как соленую рыбу в бочках, чтобы уместить в нескольких лазаретах? Пусть даже построят еще два-три лазарета, сильно легче станет? Докторам-то, занятым и так, и так — навряд ли. Тем, кто уже суетится у коек с лежачими — навряд ли. Не его дело, конечно, но его дело — Салим. Такая-вот у него жизнь на ближайшие недели начнется? Чтоб до комнаты дойти и на кровать упасть? Не поговорить даже. И не скоро придется, если смены плотней раскидают, пока легче ситуация не станет. Он ведь тоже не на кухне уже с завтрашнего дня, дружина-стража, все дела. Салиму позже об этом скажет, на свежую голову. Если, конечно, смены не встанут совсем врозь. Даже представлять не хочется. Совсем уж скверно выйдет, если дом один, постель даже, вот как сейчас, а пересечься нельзя будет, чтобы словом перекинуться. Им ведь все еще нужно поговорить. Но… Все не достает времени. Пускай ощущается все это уже так, будто все высказывается — не словами, но прикосновениями. Присутствием рядом, ночами, заботой. К чему говорить, если все уже рассказывают руки и глаза. Но все равно ведь неправильно как-то. До сих пор ломко и ненадежно. Будто Джейсон крадет золотой песок без чужого ведома, привирая, что река принесла кукурузные зерна. Утром, когда просыпается, Салим еще спит. Джейсон как может, старается вытащить руку из-за чужой спины, так на всю ночь там и оставшуюся, при этом не растревожив. Конечно, ему хочется сейчас не выпутываться из обнимающих рук, тепла и уюта, а сдаться и остаться лежать рядом. Но надо вставать. Возится осторожно, воровато мажет губами по вчера не достигнутому шрамику на горле Салима и полностью выбирается из постели. Салим все еще спит, и он уходит по-тихому. Собирают их там, где раньше ничего не было. И двух дней не прошло, как новые дома выросли на пустом месте. Между теми возвышаются сторожевые башни-каркасы со сторожками наверху, где-то подальше, еще больше на отшибе — назначенное место для дополнительных лазаретов. В воздухе сплошная взвесь из снега. Здесь — никакого тепла от генератора на улицах. Не достанет, даже если тонну угля за раз забросить. А малых паровых центров еще не поставили. Дома пустые. Или почти. Ощущаются такими в рассветном слабом свете, понемногу пропитывающем тяжелые тучи. То, что кто-то внутри есть, и не сказать. По бокам с Джейсоном стоит еще девятеро человек — также, как он, шагнувшие в ряды стражи, — как раз будет на два поста в полный комплект. И еще двое из «старших» стражников. Стоят напротив — руки за спиной заложены, лица хмурые, как небо, и еще более серые из-за щетины; капюшоны с длинным мехом полуподняты, чтоб закрыть шею и затылок, утянуты — выглядит тепло. Глаза жесткие. Джейсон может их сравнить с глазами у грузового помощника капитана на корабле, который через океан шел. Мужик этот строил всех, кого мог, от матросовых до судового плотника. Джейсону он нравился, потому что пусть через крики, но что делать, доносил он четко и прямо, что для Колчека тогда было важно — что в первые месяцы на море, что для того, чтобы выбить лишние мысли и вернуться к настоящему, реальному. На холоде особо не покричишь, но стражники чеканят слова так, что невольно хочется подобраться, стать ровнее и взгляд сделать сосредоточенней. Есть в этом что-то. Работа стражи заключается в основном в наблюдении с высоты поста за улицами. Такое дежурство. Раз в день, по вечеру, пара или тройка постов по очереди отряжает людей на патруль, и тогда приходится спускаться вниз. Следить за порядком. Все то же: развести повздоривших, пока не дошло дело до драки, завернуть домой какого пьяницу… Да мало ли кто решит фонарь разбить или по новой начать на стенах писать что ни вздумается. Или что похуже. Что похуже — это уже, как полагается, не «в основном», но все равно числится за стражей. Им выдают шапки с меховой подшивкой, защитные очки, дубинки для патрулей, обещают поставить на очередь, чтобы выделать и пальто внутри шкурой — это чтоб не околеть, ходя по улице и торча в дежурстве на верхотуре вышки. Только обождать придется: очередь эта тянется, по всей видимости, до сих пор. Предусмотрено еще по паре ружей на пост — совсем как у охотников, единственных, кроме стражи, способных сейчас оружие в руках подержать. А может, их ружья даже поладнее чем-то, чем у охотников, которые справляются все больше ловушками. Может, им еще и ленточка какая полагается. Джейсон смеется про себя, но в конце дня всем выдают красные ремни, чтобы сменить обычные, которыми закрепляют личные фонари наискось, через плечо, — отличительная черта. Смена идет двенадцать часов с пересменком по полчаса в начале и конце. Конечно, в этом больше удобства в четко поделенных сутках на день и ночь. Обычно смена — это два-три человека на вышке. День — трое, ночью, когда меньше того, за чем следить приходится, — двое. Напоминает корабельную вахту, только куда длиннее, но и менее напряженней, с пособлением в виде света прожектора. Привыкнуть можно. Но к чему-то привыкать и не придется. И нечего Салиму было беспокоиться. Сам от своего докторства больше шрамов наполучал, чем, вероятно, кто-то из нынешних или даже бывших, столичных «полицмейстеров». Скальпель, пила, зубы… и сама смуглая кожа, кое-где прикрытая легким нательным; горячая на ощупь… Нет. Не в пору об этом сейчас думать. Как и о чужом беспокойстве, о котором недавно искренне заговаривал Салим, так и — более того — о том, что было после разговора. Лучше уж вспомнить о просьбе. О том, что упомянуть о новой работе все же стоило первее, чем укладываться в одну кровать. Думая об этом, возможно, Колчек ощущает себя даже слишком «на своем месте» в сравнении с теми мыслями, когда собирался только попадать в постовые. Врагами уж другие люди здесь точно не воспринимаются. Да и какие враги, правда. Но потом вспоминается тюрьма и Эванс. И от столкновения разных образов и впечатлений становится не по себе. Было бы гораздо проще, будь в Нью-Лондоне какие-нибудь «враги». Но все это — люди. Просто кто-то — с красным ремешком на груди. Джейсон соглашается на дневную смену. Казалось бы, только больше нагрузки да проблем — как-никак, обычно события происходят засветло, пока основная часть людей не спит. Но смена Салима — или ее отрезок — тоже выпадает сейчас на день. Так что Джейсон особо и не размышляет над этим вопросом. Когда первый день на новом месте подходит к концу, Джейсон теряется во времени с непривычки. Ненамного-то все и отличается, всего на какие-то часы разнится сегодняшний день с обычным рабочим на кухне, но из-за того, что пересменок еще и подвинут так, чтобы начинать смену по времени где-то после общего сбора и не выпадать на конец смен у большинства рабочих, заканчивает он как раз к моменту, как людей на улицах становится слишком уж много. Так еще и столовая в такое время заполняется голодными вплотную. Зная об этом, Джейсон даже не пытается заглянуть в общий зал или воспользоваться знакомством, чтобы зайти с кухонных комнат. Нечего ребят отвлекать, у них там и без него ежедневный аврал вскоре начнется. Поэтому сегодня он обменивает порционный билет на паек со склада. Ничего, один день переживет. А что завтра с этим будет делать, подумает после. Понемногу дело идет к ночи. Маргарет уже в своем бараке, соседи разводят обыденную деятельность перед сном. Джейсон сам начинает зевать и задумываться о теплой постели, пусть и чуть раньше обычного. Вот только Салима опять не видать, а засыпать, снова не поговорив, и расходиться дальше как в море корабли совсем не охота. В темноте — и не скажешь, до сих пор в вечер или уже в ночь из-за зимы, ставней и незажженного света — его будит ощущение прибавляющегося веса на краю кровати. Джейсон промаргивается со сна и оборачивается через бок, чтобы наощупь обнять улегшегося Салима. Кого еще в его же постели. И заснул все-таки. Черт. Салим, осторожничающий до этого, вздыхает и приобнимает одной рукой за плечи. — Какой час? — шепчет, жмурясь, Джейсон. — Не важно. Спи дальше, — мягко откликается ему Салим. — Нет, важно. — Он встряхивается и отстраняется лицом, чтобы попытаться взглянуть в чужие глаза. — Сколько тебя не было? Целые сутки уже прошли со вчера. Я не хочу опять проснуться и уйти, пока ты спишь, чтобы пропустить так еще один день. Я и не спросил, что у вас там происходит, и сам, что хотел, не сказал… Я ведь в страже теперь. Салим тяжело вздыхает. — Знаю, Джейсон. Я спрашивал. Хотя я бы хотел узнать это от тебя, а не от кого-то другого. — Прости, вчера… — Джейсон, — неожиданно резковато перебивает его Салим, но тут же нащупывает и слабо пожимает его руку, словно извиняясь. — Все хорошо. Правда. Если хочешь… Давай не сейчас. — Конечно, — торопится подхватить уже Джейсон. — Спи. Он порывисто, но осторожно прислоняется лбом к чужому, хмурясь. Салим поводит головой, касаясь его носа и легко потираясь, и только после замирает, почти моментально сдаваясь той же, что и вчера, усталости. Сегодня, может, взявшей еще больше его сил. Джейсон как может аккуратней сдвигается чуть вверх, чтобы оставить больше свободного места на подушке Салиму, подтягивает край одеяла повыше на чужие плечи и закидывает сверху свою руку, приобнимая. Только эту малость и может сделать. Хотел бы больше, видит Бог, но не может. И от этого колет неприятно. В сменах докторов вообще теперь любой черт ногу сломит — подогнали впритык друг к другу дежурства, хоть и добрали штат до полного. Не ему в это лезть. Остается надеяться и ждать, что все свалившееся на них пройдет, как буря, и за той настанут обычные дни. Вторая смена в роли стражника начинается спокойно. Джейсон только замечает, как непривычно выглядит безлюдный почти день, когда не сидишь в четырех стенах. Город не затихает на это время. Генератор и более мелкие механизмы продолжают работу, и сквозь их гул на высоте поста можно услышать завывание ветра, срывающегося с края котлована, обтекающего крыши и ударяющегося в камни. По улицам, бывает, пробегает кто-то из работников, проходит неприкаянный прохожий. Движется подъемник у стен, спуская кого-то из отрядов, ходящих по Морозным землям, садится в ангар запоздалый малый дирижабль охотников. Прям идеалистично мирная картина. Все бы дежурство стой такая тишина. Но не выходит, конечно. Иначе бы и нужды в дозорах не возникло. Да, их вышка стоит среди новых домов, куда заселена та часть беженцев, которая не нуждается в срочной мед помощи. Большинство из них уже пристроено охотниками или заготовщиками древесины, но есть люди, которые назначение еще не получили. По разным причинам: недостроенные еще места для работы или стоящие там, где невыгодно устраивать дополнительный обогрев; легкие, но явные болезни; востребованность свободных людей как строителей, посыльных или специализированных рабочих — стоит только вспомнить ту семью мыловаров или кожеделов, имеющих дело с охотниками; да те же малые дети. И после утра свободные люди не находят ничего лучше, как слоняться по улицам именно в своем нововозведенном районе. Джейсон и другой стражник отогреваются внутри пристройки, пока не их очередь стоять снаружи. Свой час они тратят на то, чтобы разбираться с ружьями. Второй, Фло Кемп, когда-то имел с ними дело — чуть поболе, чем Колчек, которого отец с рвением натаскивал правильно обращаться с дульнозарядной винтовкой, но только на словах. Стрелять он едва ли умел, патронов, стоящих денег, отец никогда бы ему не дал, сам паля по ворам, неосторожно пытающимся пролезть к дому. Джейсон только наслушался рассказов о летающих шомполах, неразорванных гильзах и забытых осечках, когда осколки ствола летели в головы и глаза. Так что именно второй из них сейчас учительствует среди своих коллег. И именно в этот образовательный час к ним заваливается третий дежурный, Патрик, как помнится Джейсону. Дверью зашибает отставленный стул — так, что едва Кемпа не пихает. Тот дергается, оборачивается, повыше поднимая капюшон от холода, и недовольно хмыкает: — Да что ты как шальной! Куда спешишь? Простоял всего с половину своего времени, а уже чего себе нежного отморозил? Пришедший только отмахивается: — Будет те с шутками твоими. Подите лучше сюда, гляньте, чего-то на улице творится. Там вот, на четвертой круговой, подале от дороги к шахте. Не пойму, зажали, что ли, кого или попросту драку затеяли. — Да что глядеть. Пока глядим, как началось, так и закончится. Пойдем лучше, сходим и сами на месте посмотрим. Так, Лоуман? — обращается к Джейсону самоизбранный наставник. — Так, так, — быстро подхватывает он. Спуститься да пройтись по улице все же лучше, чем и дальше сидеть на вышке. Патрик наблюдателем дальше остается стоять свой час, чтобы не оставлять пост и территорию под ним без присмотра, а они вдвоем идут проверить, что там вообще могло приключиться. «Старшие» своими историями еще не успели поделиться, чтобы понимать, как оно обычно бывает, так будет у них своя, первая. А на четвертой круговой оказывается простая драка. Это еще с подхода видно. Два парня, едва к двадцати, валяет один другого в снегу, кулаками мнет — велик мордобой. — Н-да, стоит вообще разнимать, или сами расцепятся? — задумчиво, вполголоса роняет Кемп. Джейсон морщится, оглядывая несколько прохожих человек, собравшихся в зрители, и собирается что-то ответить, но передумывает и порывисто толкает мужчину локтем, а тот и сам чертыхается, прибавляя ходу: тот, что повалил и сверху умостился, потянулся подобрать осколок ледышки, что пооставались тут и там после расчистки завалов для настила дорог. — Что тут происходит? — зычно вопрошает оказавшийся впереди напарник. — Ты, руку опусти! Слезай с парня. Слазь, говорю, — повторяется он, когда приходится схватить великовозрастного дурака за руку, чтобы силой стащить. — А ну разойтись! Тот дергает плечом, пытаясь вывернуться и в пылу лягнуться. — Не троньте! Вы сами-то кто? Идите, куда шли! Не ваше дело! Стражник на это даже усмехается, свободной ладонью легко похлопывая по боку, на котором к ремню прикреплена новехонькая дубинка. — Э, парень. Пришел в чужой двор, а правил не выучил? Наше это как раз дело. Любые драки вне арен запрещены. А нападение с желанием покалечить, — ухватывает он рукой уже за чужую, с до сих пор зажатой ледышкой, и показательно поднимает ее повыше, — это вообще заявка на то, чтобы сутки в камере посидеть. — Да я сам его покалечу! — подрывается с места второй, оставленный, шмыгая потекшим кровью носом и сверля злым взглядом более расторопного. Его уже приходится придержать Джейсону, который, может, чуть сильнее необходимого стискивает пацана за плечо и резко дергает обратно. Хмурится и чеканит: — Разойтись, вам сказали! Никто никого не калечит. У медиков и так работы хватает, на всякую мелочь еще отвлекаться! — Да не распинайся, вряд ли запомнят, и не наше это вообще дело. Может, сдать их под надзор все-таки на денек, чтобы правила поведения доступно, как они понимают, разъяснили? — предлагает больше наигранно Фло. Джейсон тяжко вздыхает, глядя на чужую улыбку-ухмылку — весело ему. Только парни это воспринимают всерьез. Тот, что подле Колчека, выворачивается и пихает с силой прямо в живот. Не будь это Джейсон, ничерта бы у того не вышло. Но Джейсон сдавленно охает, кривясь, и упускает выскользнувшую одежку из пальцев. А парень живо шмыгает в щель между домами. Второй пытается последовать примеру невольного товарища, но Кемп держит не в пример крепко, встряхивает, надавливая так, что парень тихо и кратко воет. — Эй, ты как? — действительно взволнованным тоном обращается он к Колчеку. — Ничем не пырнул тебя? — Черт, — шикает Джейсон больше себе под нос, зло смотря вслед беглецу. — Нет, я в порядке. Подшефный его напарника опять пытается рыпнуться, и Джейсон первее, чем Фло действительно решит того, чего доброго, пристукнуть, а после повести прямиком к надзирателям, подает голос: — Да пусти ты его. Кемп хмыкает, всем собой выражая скептицизм от такой идеи, но все же уступает и обращается к парню: — Считай за предупреждение. Еще раз за подобным поймает кто из стражи — пеняй на себя. Травмируешь кого-то — легко не отделаешься. Я тебя запомнил, учти. — И несильно толкает того от себя. Хоть повторять не нужно — скрывается самопальный боец между редких людей и домов быстро. Кемп, проводив его глазами, поворачивается обратно к напарнику. — Точно в порядке? Может, к доктору тебя, а то чего это ты так согнулся? — Не надо меня никуда, — слабо огрызается Джейсон. — Старое это, прошло уже. Да и без всего этого все больничные койки заняты. — Ага, твоя правда. Как пришли эти, так некоторым, кто простыл, в лечении теперь отказывают из-за того, что мест нет. Ладно бы в работу впряглись, раз их впустили, или в ином случае сидели тихо-мирно, так у них совести еще хватает, чтобы на улицах беспорядки утраивать, — качает головой мужчина, ставя руки в бока и глядя вдоль улицы. — Ладно, пойдем, раз разогнали. Больше он ничего не говорит. Может, даже и не вменяет в вину Колчека то, что нарушителя упустил — велика забота из-за какой-то драки. Но Джейсона все равно внутри точит, потому что сам про себя знает, что оплошность-то есть, пускай она невелика и ни на что фактически не повлияла. А что, если б было что похуже? На месте ли он сейчас вообще и не подставит ли кого так ненароком? А то оставался бы на кухне, гонял в чанах густую кашу, супы, и большее, в чем мог бы напортачить — это не промешать до дна и накормить кого-то подгорелым варевом. Неприятное чувство остается до конца смены, не забываясь. Живот побаливает как от легкого синяка, напоминая, стоит наклониться или как-то не так повернуться. В конце дня Джейсон намеренно медлит на пункте, чтобы для ужина подгадать время, как столовая будет уже посвободней. Торопиться особо некуда — младших детей у медиков уже распустили по домам, Маргарет он может проведать в ее доме. С друзьями она навряд ли куда убежала — день еще нагруженный, чтобы оставалось достаточно сил для игр на улице, но так он ее точно застанет. Да и в свой дом спешить незачем. Так получается куда удобнее. К тому же, как посредственно ни готовь общую пищу, горячая и жидкая она кажется гораздо лучше, нежели заготовленные пайки. Возможно, даже чересчур жидкая, подмечает себе Джейсон, получая тарелку. И не от того, что опилок там нет, как в супе для больных, который втихую он сам, случалось, подсовывал своим. Просто больше воды. Бывший коллега, Рой, стоящий на раздаче, пока не видят со стороны, добавляет ему пару соленых лепешек из бобовой муки, какие обычно пекут как раз для отправки на склад, и между делом жалуется. За пару дней, пока Джейсона нет, из-за резкого прибытия новых людей просела заготовка. Сейчас почти все сырье поступает на кухню не мороженное, как бывало, а бóльшая часть того, что производят здесь, идет на единовременное потребление, так еще и со складов раздают порции. Капитан, конечно, учредил уже новые ангары, охотничьи группы и вроде как выделил в планах места под пару дополнительных теплиц, но пока от этого станет заметен результат… придется мириться с водянкой. И запивать в догонку, по видимости, самогонкой, тут же и стоящей на раздаче. Как в пабе не напьешься, но чуть настроения прибавит. Достойное нововведение вдогонку еде, нечего сказать. У Маргарет он задерживаться не стал. Точнее, в доме Кендал, ответственной за одну из групп сирот и детей, нуждающихся в стороннем пригляде. Джейсон до сих пор не знал, чья была идея приглашать от имени молодой женщины его в паб — самой Кендал или Маргарет — и выяснять, честно, желания не имел, избегая общества женщины намеренно или нет. Будто должно это было его волновать… Ее общество… ох, правда!.. Будто хоть когда-то он был ребенком обеспеченного родителя из высшего класса, чтобы заглядываться на подобную книжным романтику и принимать один легкий взгляд как откровение — тьфу! — даже в мыслях об этом он говорил, будто в книжках, брошенных супругой того господина, что обеспечивал родителей работой, прежде чем оставить за собой пустые хлопковые поля и дом, годящийся только для того, чтобы приманивать желающих разграбить жилье бывших богатеев. Нет уж, Джейсону, едва ли не шагнувшему на четвертый десяток, было куда важнее личное участие. Не взгляды вскользь, не улыбки-приглашения. Крепкая рука, плечо — без условностей и одолжений в виде «расплатишься потом». За лишний взгляд, за теплую ночь. За чувство, что кому-то нужен и дорог. Плату он предложить был готов. Но лишь тому, что о той не думал по началу и не искал. К кому сам был привязан не только долгом, но и сердцем. Видимая откровенность… всегда бросалась в глаза первее и была значимее осторожного расчета или излишне робкой симпатии, да простит его малышка Маргарет и мисс Кендал. Домой он возвращается попозже вчерашнего, но, не занимая кухонный уголок, удается выгадать себе лишние минуты. Джейсон, расфокусированным взглядом проходя по своей одежке и рукам, подчиняется больше подгоняемому холоду, чем намерениям — все еще, куда ему спешить? А только сегодня отличается от вчерашнего дня. Колчек едва не запинается на ровном месте, когда на звук проседающих половиц и движущейся двери оборачивается и углядывает ожидаемо-неожиданного владельца комнаты. — Я заглядывал в твою комнату, — первое, что произносит Салим, тихо улыбаясь. Джейсон беспомощно повторяет улыбку. — Ты… раньше, что ли. — Да. На время привлекли побольше людей и чуть сократили смены. Решили, что так работа будет… эффективней. Джейсон сводит брови и насмешливо фыркает, не скрываясь. Салим бросает на него какой-то удивленно-вопросительный взгляд, но не говорит ничего. Пока. Джейсон дергает губами и опускает глаза. Правда, спохватывается почти сразу о другом и достает из кармана бумажный сверток. Салим смотрит на вложенный в свою руку презент едва ли не удивленней прежнего. Джейсон, опережая очевидные вопросы, роняет: — Отдал знакомый с кухни. Всего лепешка, но, подумал… После дня не лишним будет. — И сколько твой знакомый тебе отдал? — Не много, не волнуйся, — четко обрубая, откликается Джейсон. И прибавляет на всякий случай честно: — Две. Салим понимающе хмыкает на это. И, погодя и избавившись от бумаги, аккуратно разрывает отданную лепешку напополам. — Это тебе вообще-то было, — не спеша брать протянутую часть, ворчливо бросает Джейсон. — Я же сказал, мне досталось две. — И ты, конечно же, заходил к Маргарет. — Салим глядит прямо и высказывает совершенно серьезным тоном: — Если не съешь половину при мне, я обижусь. И почему-то даже сомнений не возникает — обидится. Джейсон цыкает и забирает выделенную ему половину, падая на край кровати; сразу кусая и начиная пережевывать холодное и сухое тесто. Салим мягко хмыкает и оказывается рядом, приседая по бок, совсем вплотную. — Спасибо, Джейсон. Пусть даже в голосе Османа слышатся смешливые нотки — скорее от вида Колчека, чем от чего-то иного, — щеки почти привычно теплеют а зубы сцепляются, больше перетирая тесто, чем кусая. Справа, по ту сторону, куда мостится Салим, кожа на лице тихо зудит, будто в ожидании прикосновения. Джейсон на это смущенно фыркает и поднимается, сбегая от ощущения, чтобы скинуть окончательно с себя пальто и расстелить постель. Салим, сам раздеваясь, краем глаза косит на Джейсона. Потому, наверное, и из своей пытливости-обеспокоенности замечает, что тот поджимает губы ни с того ни с сего, пока стягивает кофту или расправляет одеяло. — Случилось что-то? — негромко спрашивает он, привлекая к себе и ловя взгляд. Джейсон, снова сев на кровать, резко выдыхает. — Да так. Всего одна драка небольшая. Даже дракой смешно называть. Правда, у одного была ледышка, и… — он запинается, легко кривя губы и пожимает неопределенно плечами. Молчит. Говорить?.. Обещал ведь говорить. Да, о том, что посчитает «нужным», но… Замалчивание самому себе кажется каким-то обманом за спиной. Так что Джейсон тяжко вздыхает и сжимает губы, но выталкивает через зубы: — Чертов пацан мне вдарил. В брюхо. Салим поднимает удивленно брови, но ничего по этому поводу не говорит. Молчит секунду и лишь предлагает: — Ложись, я взгляну. — Да что там смотреть, — ворчит Джейсон, но под настойчивым, неотрывным взглядом послушно укладывается на спину. Салим садится на край кровати рядом, вытягивая заправленную под ремень одежду, чтобы поднять. Прохладно. Джейсон ежится и вздрагивает, когда выше живота к нему притрагивается Салим. — Больно? — Да какое больно, Салим? Думаешь, он бы мне… Ай! — дергается он под сильней надавившими пальцами. Салим чуть щурится на него, не меняя при этом остального выражения лица, и выглядит это как-то больно уж самодовольно. — А это нечестно вообще. Если б я нажимал тебе на больное место… — Больное, все-таки, — тихо и беззлобно хмыкает Салим. — Да иди ты!.. Куда подальше, — шикает Джейсон, хмурясь, и несильно стукает по чужому боку согнутой в колене ногой. — Никуда я не уйду, — почти неслышно фыркает Осман, прихватывая ногу и с осторожным нажимом проглаживая шрам на животе вверх и вниз. А затем опуская на место рубашку и наклоняясь, чтобы быстро приложиться губами к джейсоновому лбу. Джейсон на миг замирает, почти беззвучно кратко хмыкает и тычется в ответ своими губами в шрамик от пореза, больше угаданный на чужом горле, чем увиденный перед глазами. Хватает руками скорее в намеке, чем действительно, и поворачивается набок, заставляя опуститься на ту же сторону Салима, сам чуть приподнимаясь на одном локте. — Может, поговорим? — негромко предлагает Джейсон, тупясь взглядом вниз. — О происходящем или… — О нас. Салим вздыхает и прикрывает ненадолго глаза. — Поговорим, — заключает твердо Салим. — Но… — Странно это, да? — прекрасно понимая это чувство, что испытывает в отношении всего этого другой мужчина, глухо хмыкает Джейсон. — Да. Думаю, то слово, — слабо усмехается в ответ Салим. И глядит — мягко-мягко, что оторваться сложно, в глаза. — Тебя… устраивает то, что происходит? — …Да. А тебя? — Да, Джейсон. Колчек отводит глаза, упирая взгляд в полоску покрывала между ними и кривит губы. — Что? — терпеливо спрашивает Салим. Не требуя, не возмущаясь и оставаясь ровно там, где был. Джейсон невольно хмыкает и заваливается с локтя, на который все это время опирался, оставаясь полулежа, на спину, по бок с Османом. — Как-то это больно просто. «Да? Да». И все? — А что еще? Действительно, что еще-то? Джейсон хмурится сам себе, но ответа не находит. Точнее, это ответ его не находит, потому что в голове никакой конкретной мысли не возникает. Секунда — он хмурится, две — молчит, три — ладони уже осторожно касаются и берут в свою. Джейсон шумно вздыхает и наклоняется вбок, прислоняясь и почти укладывая голову на чужое плечо. — И что? Что скажете, доктор, о моем ранении? — меняя тон на более легкий, бормочет негромко он. — Думаю, могу выписать тебе тепло и покой. Джейсон хмыкает и устраивается удобнее, намеренно вертя головой, чтоб «умять» плечо под собой, и крепче сжимая руку. — Очень заботливо с вашей стороны будет предоставить все это. Салим коротко посмеивается у него над ухом, и Джейсон вымученно тянет губы шире. Что еще-то? Что… Джейсон на самом деле подозревает, что, и слова эти ему не незнакомые. Но в сравнении с тем, когда он их произносил, это кажется чуть ли не насмешкой. Будто то, что шептал он когда-то молодому инженерскому сынку, думая, что то — то самое, теперь делает эти слова чуть ли не бессмыслицей. Нет, он правда был влюблен, но помнит это скорее пустым фактом. А Салим… Если то была влюбленность, то это тогда что? Гораздо значимей, основательней, крепче… Если то он бросил по первому стороннему слову так легко и оставил, как, правда, какое-то увлечение, сейчас о таком даже подумать трудно. Салима так не бросишь — вообще никак не бросишь, на самом деле, да и незачем, и не для кого. И вертятся «странные» слова, придерживаемые от раза к разу, лишь в голове.