И настала зима

Костяшки на руке Джейсона были сухими и грубыми. Возможно, сбитыми когда-то давно, и не раз. Пока Салим бездумно обводил их большим пальцем, он нащупал пару бугристых ниточек шрамов чуть выше тех, на фаланге, а после, сбоку кисти, почти на запястье — застарелый и практически незаметный шрам от ожога чем-то, походящим на канат. Ретивый конь, стройка или подъем на высоту?.. А может, Джейсон тогда пытался удержать мокрый трос, что вырвало из рук? Приходилось ли ему править вручную такелаж или закреплять веревками груз? Бушевал ли вокруг шторм, жгла ли солью ледяная вода только содранную канатом кожу? О том, что бежал он в Англию через океан, Джейсон сказал от силы пару слов, но сколько на деле это заняло его жизни, взяло времени и сил? Сколького он, Салим, еще не знал об этом человеке, а сколько могли рассказать шрамы… Салим потянул чужую руку вверх, к своему лицу, и, полуприкрыв глаза, протяжно выдохнул, стараясь воздух сделать горячее. Джейсон пару раз глухо хмыкнул где-то в стороне. — Ты что же, совсем раньше не пил, что тебя так развезло? Салим сам отозвался эхом: — Пил, конечно. И хороший арак, и разбавленный санитарный спирт, и английский эль. — М-хм, по тебе и видно. Салим в ответ промычал. Тяжелые веки до конца закрыли глаза. Голову до сих пор охватывало невесомостью, а в темноте, где не цеплялся ни за что взгляд, еще труднее было найти равновесие. Кажется, его повело. Совсем чуть, вперед, и он наткнулся на чужую руку, уткнувшись кончиком носа и прижавшись губами. Кожа под ними, хоть немного теплыми, чувствовалась совсем мерзлой, шершавой и полной трещин, мелких морщинок. Но там, дальше, в жиле билась кровь, стучало горячее, живое сердце. Салим тихо выдохнул, прежде чем отстраниться и поднять голову. У Джейсона был такой вид, словно, засунув руку в карман, вместо ожидаемых орехов нашел там финики — не удрученный, нет, просто столь удивленный подобной подмене, что Салиму поневоле захотелось рассмеяться. Искристое веселье больно живо возникло внутри, вырвавшись незлым смехом, совсем как долгие годы назад, когда его сестра также стояла, глядя на ту самую пригоршню фиников. Джейсон не был ему сестрой, кровным братом, но даже так, найди Салим посреди Зимы какую сладость, не пожалел бы для него. С этой мыслью он выпустил последний смешок, с улыбкой и глубоко охватившей теплотой к этому мужчине смотря глаза в глаза. А затем все молчащий Джейсон шагнул вперед. Салим, все улыбаясь, моргнул и прищурился от того, что лицо Джейсона оказалось слишком близко. Ровно на миг мелькнула смешливая мысль, что «развезло» здесь как раз Джейсона, раз того так сильно качнуло. В следующий миг чуть приоткрытые губы примкнули ровно к его. Салим, до сих пор не отпуская чужой руки, лишь рефлекторно подался назад. Мгновение холодного воздуха на губах. Шаг следом, почти вровень, и вновь — едва оборвавшееся прикосновение, чужой краткий выдох на лице, близость прислонившегося вплотную тела. В голове, за закрытыми глазами — воцарившаяся шумящая и кружащая пустота. В груди медлительно и тягуче толкнулось сердце. Салим нерешительно, неслышно вдохнул. На губах — еле уловимое, мягкое движение. Он непроизвольно дрогнул в ответ. Лицу стало горячо. Где-то у ребер зародилась перехватывающая дыхание, мельчащая дрожь. Осторожное давление. Так горячо и пусто в голове. И, через какое-то время азаном — как откровение — мысль, что Джейсон… его целует. Он бы, наверное, едва ли это осознал за пару секунд, застыв, пораженный, как совершенно чужеродно резанул сторонний окрик: — Эй, вы! Нечего тут посреди улицы обжиматься! В секунду все стало до звона четким. Он почувствовал, как Джейсон напрягся, и увидел в отстранившемся лице, как распахнувшиеся глаза быстро трезвеют от испуга. Само его сердце забилось сильно и быстро. Джейсон, насколько бы оглушен происходящим не был, расправил плечи и медленно подался еще ближе — закрывая от взгляда со своей спины. — Парень, совсем пьян? Вел бы свою женщину домой! — Ага, так и сделаю! — звонким, взявшим чуть выше, но громким и твердым голосом откликнулся Джейсон, не оборачиваясь. Салим вмиг отринул возможные мысли о том, что произошло только что, обратившись против этого лишнего голоса, потому что именно он был сейчас важен, потому что Джейсон, понимая все то же, явно силился уберечь, и именно случайный прохожий воспринялся угрозой. Только Салим, в отличие от Джейсона, мог лишь стоять на месте, не двигаясь лишний раз, молчать и надеяться — что пьяный глаз окажется достаточно замылен, чтобы не разглядеть роста, плеч и мужской одежды за прикрывающей фигурой, что темнота подыграет, что свет личного фонаря не выхватит никакой сомнительной черты, что дела в том ему не станет… Шаг послышался ближе, как и чужой озадаченный голос. — Погоди, вы что это… Джейсон отклонился назад прежде, чем кто либо еще решил что предпринять. Схватил меховой край поднятого капюшона на салимовом пальто и надернул тому на лицо одним движением, одновременно излишне резко оборачиваясь и пряча за этим то движение. — Тебе что за дело? — зло выплюнул он, спиной все еще стараясь оставаться вплотную к Салиму. Ему ответил нервный, отчасти неверящий смешок. Напряженная пауза. Затем — снова пара медлительных шагов. Тусклый свет нательного фонаря переместился в иную сторону, уже прочь. — Содомиты, — все еще неохотно ворочающимся от выпитого языком, но с хорошо слышимой брезгливостью выдохнул мужчина, сплюнул под ноги, и лишь потом развернулся и зашагал по улице. Салим с силой зажмурился и выждал еще несколько секунд, перед тем как сделать шаг назад и найти взглядом покачивающуюся, удаляющуюся фигуру мужчины. На его лицо набежала тень, а между бровей залегла грубая черта. Джейсон шумно вздохнул, накладывая одну ладонь на другую, замерзшую руку и грубо потирая, а потом и вовсе пряча обе в карманы. Оторвав глаза от далекой теперь незнакомой спины, он повернулся обратно, нерешительно поглядывая на Салима. — Салим, я… — Джейсон, иди домой, — прервал тихим и напряженным тоном он. Тот озадаченно моргнул и нахмурился, все еще храня оставшийся намек на недовольство на лице. — …Что? — Я знаю этот голос. Знаю, кто это был. Джейсон вновь порывисто вздохнул от не до конца отпустившего мандража и подался вперед, наступая и требовательно сводя брови. — И что с того? — Но наткнулся на уперевшуюся вниз груди выставленную руку. Салим отклонился назад почти тут же, как Джейсон попытался приблизиться, и осадил твердым — холодным, будто никогда и не теплевшим — взглядом. — Джейсон. Иди. Я разберусь. — И, не дожидаясь ответа, попятился спиной назад, после оборачиваясь и уходя вслед за тем прохожим, оставляя Колчека позади. Джейсон простоял с пол минуты, провожая глазами темную, не чужую фигуру. Сжал пару раз руки в холодных карманах — до боли и вдавившихся в кожу коротких ногтей. Взгляд скоро расфокусировался, а приоткрывшиеся было губы скривились и сжались вплотную. Он с болезненной мстительностью самому себе сжал мерзлую кожу зубами и дернул щекой, морщась от солоноватого привкуса, расходящегося по рту.

***

Среди построек воли ветру не было, но от быстрого шага лицо захолодело, а после из первого попавшегося незастроенного проулка и вовсе дернуло сквозным дуновением, кратко трепанувшим капюшон, перехватив и этим сбив дыхание. Тускло-желтые, узкие окна бараков совсем не осветляли дорогу, лишь чернее делали деревянные стены, будто смотря внутрь себя и отгораживаясь от всего, что происходило вовне. Салим, если о чем и думал сейчас, слушая отзвук все еще стучащего в одном ровном ритме сердца, так это о своих словах, которые нужно будет сказать. Думая об этом, его мысли едва не соскальзывали к только произошедшему, но тут же возвращаясь обратно. Время… Не то. Другое. Позже. Практически пустынные закольцованные улицы походили друг на друга как одна, но, даже не идя след в след за мужчиной, он на зло — или наоборот, на удачу — знал, где того искать. Или надеялся его там найти, потому что совсем чуть лукавил. Кто это был, он знал, но самого этого человека знал постольку-поскольку, как всех инженеров да медиков, бывших в изначальной экспедиции. Впрочем, не окажись того на месте, бедой бы это не стало. Обращаться он собирался вовсе не к нему. И вот очередной в слитном ряду барак. Второе кольцо, один из тех, что построили в числе первых. Расквартированная здесь семья имела все, чтобы скорей продвинуться в очереди на получение жилья: четверо детей, один инженер и двое врачей, один из которых еще в Лондоне занимал при больнице должность ведущего хирурга. Салим задержался ненадолго напротив входа перед последними оставшимися шагами. Но, заставив самого себя отмереть прежде, чем сторонние сейчас мысли вновь начали бы звучать, быстро поднялся по паре ступеней и раскрыл чужую дверь. Узкие прихожая и коридор здесь мало отличались от точно таких же в прочих бараках. Здесь же, у самой стены стоял жилец, силясь разобраться с дополнительными ремнями фонаря, крепящимися к поясному. Салим, скинув капюшон, резковатыми хлопками стряхнул сухую снежную крошку с него и плечей, стукнул друг о друга сапоги. Мужчина, обернувшийся на шум, окинул его рассеянным, непонимающим взглядом и лишь спустя секунды просветлел в узнавании. — А, мистер Осман, — все тем же медлительно ворочающим слова языком, все тем же голосом произнес тот. — Уильям, — кивнул в ответ Салим, глядя прямым и сухим от отсутствия эмоций взглядом. — Вы к отцу? — возвращаясь к своему занятию, почти не спрашивая, заключил он. Повел плечом, указывая в другую от них сторону коридора. — Тут он, внизу. Я тоже вот только что пришел, переговорить хотел, да… Опять крепления у ремней править надо. Вы-то идите. Салим дал себе секунду обождать, а после обогнул мужчину и занимающую большую часть пространства лестницу наверх, направляясь дальше — считанные семь аяк, восемь-десять футов до двери, отделяющей от коридора общую кухню. Такая же скудная и тесная, как в его собственном жилище, так же скромно обставленная. — Чарльз, — обронил он, хотя тот, к кому было обращено его же имя, и без того отвлекся от порядочно потрепанной книжицы и обратил ко вторженцу блеклые, извечно строгие глаза, подняв те от стола. — Салим. К чему такой поздний визит? — суховатым тоном без явного интереса откликнулся Берч. Хотя интерес в том был, Салиму даже гадать не было нужды, ведь очки так и остались у Чарльза на глазах, несмотря на то, что чтение оказалось отложено в сторону. Своеобразная привычка, желание видеть четко как собеседника, так и его вопрос. Салим, игнорируя свободный табурет, неслышно вздохнул и аккуратно начал, подбирая слова: — Твой сын только что вернулся из паба. — Да? Хотел бы доложить об этом, шел к его жене. Я бы и сам выпил, если б не моя алкогольная болезнь да запрет, — заключил тот, смотря на Османа внимательным взглядом. — Что там с ним приключилось? Салим прикрыл глаза ровно на то время, какое понадобилось, чтобы произнести следующие слова: — Когда он возвращался, по дороге видел двух мужчин. В обнимку. Наговорил слов — чуть ли не о преступлении против личности. — И чего ты от меня хочешь? — не меняя тона, вопросил Чарльз. Салим открыл глаза, напрямую сталкиваясь с ним твердым взглядом. — Чтобы ты донес до своего сына, что на хмельную голову в темноте что угодно могло показаться. Человек просто придержал подвыпившего товарища. Чарльз чуть сощурил глаза. Для скупого на эмоцию человека, начавшего шестой десяток и обычно хранящего видимое спокойствие, и лишняя черта между бровей могла означать многое, да и ситуация… Салим невольно напрягся того сильнее — внутренне, предупредительно не отражая это ни во взгляде, ни на лице. — Увидеть одни лишь объятия и заговорить о непристойности — действительно, что иное, как не хмель голову задурил, — излишне легко подхватил объяснение Чарльз. Излишне. Словами, но не тоном. Салим знал этот тон, предшествующий у его друга отчитыванию вчерашнего студента или иного коллеги, в защиту Чарльза — виноватым оказывающемуся чаще всего по делу. Ожидаемо Берч продолжил: — И кто был этим подвыпившим товарищем? Ты, что ли, который сейчас твердо стоит на своих двоих и говорит со мной? Или твой приятель, которому ты — что, позволил бы напиться до подобного состояния?.. А если кто незнакомый увидел, то что, тоже пришел бы к тому, стал бы говорить — показалось? — Чарльз… — Нет уж, погоди. Ладно, показалось. Но чтобы ты поэтому пришел? Из-за одного человека да пары грубых слов на пьяную голову? Или что, нечистая совесть — уже что тысяча свидетелей? — Чарльз! Хватит, — твердым от напряжения тоном закончил Салим, давя одним им возможные возражения и скрытые обвинения. — Я все еще прошу тебя как друга. Мужчина явственно поморщился от последних слов, теряя уже привычную маску невозмутимости и легкого пренебрежения, чтобы заговорить запальчивей, припоминая все прошлое: — Как друга. Сначала просишь не обращать внимания, как эта Дезмонд на рабочем месте… болтает, просишь послабления на наставнических курсах едва схватившим лицензию, но забывшим половину того, что знать должны, давать. Оперировать при риске просишь. Теперь ты об этом меня просишь. — Пока что — да, прошу, — с нажимом, не отводя взгляда, произнес Салим. Берч поднялся из-за стола, вставая напротив и упираясь костяшками согнутых пальцев в самый край. — «Пока что», так, значит? А если откажу, то что? Угрожать станешь, злословить наперед? — живо и запальчиво, но не зло откликнулся Чарльз. Салим с усталостью выдохнул, упираясь руками в стол, повторяя чужой вид и смотря чуть исподлобья. — Я не хочу никому вреда, ты знаешь. — Своему Лоуману ты вреда не хочешь, — резко выпрямился и эмоционально взмахнул рукой Чарльз, отворачиваясь спиной и с силой проводя по подбородку. И, что обидное — с именем угадал, хоть никто того и не произносил. Будто было это очевидно, стоило лишь заговорить о… подобном. — А ведь он с самого начала все старался оказаться ближе к тебе. Ты соседом с ним жил, да все время… Таким делом что его, что тебя вперед всякого свидетельства за грубую непристойность судить станут, — отрывисто припечатал он. — Ты всерьез думаешь, я… — нахмурился Салим, а после, почти даже не вызывая сам в себе гнев, окрепшим в очевидном возмущении голосом грубо и в пылу заговорил: — Чарльз! Не было ничего! Знать не хочу, что твоему мальчишке показалось и сколько он до этого выпил, чтобы углядывать в каждой тени да углу… mithnák! — И, только произнеся последнее слово, дернулся и досадливо скривился. «Всерьез»… Кажущееся праведным возмущение, стоило прозвучать одному-единственному слову, сказанному не на чуждом — до сих пор — английском, стало холодным и липким, неоправданно… наигранным, потому что вместе с тем наконец хлестануло и запоздавшее порядочно осознание, едва проступившее со слов Чарльза. Говорил ведь, знал, что говорил и что сказать хотел. Не запнись он, изо рта с легкой бы вылетело жгучее и резкое «hawól'», покрывая образ Джейсона в голове. Ожидаемо-неожиданно за этим последовала злость, будто то был кто-то третий, кто оскорбил… все еще близкого человека и друга и кто заслужил этим злость. Но в голове не было и быть не могло никого третьего, и по сути это была злость на самого себя. Чарльз, правда, не слыша его мыслей, заминку с дерганной мимикой воспринял на иной счет. Как недовольство, как продолжение возмущения… Оно и к лучшему. — Черт ваш тебя возьми, Салим! Ничего я не думаю и, тем более, думать ничего не хочу! Ты же порядочный человек, бывший офицер, врач — пусть без надлежащего университетского образования, но практикующий. У тебя ведь и сын был!.. Пускай это будет алкоголь и темнота. Пускай показалось. Пускай ты пришел лишь оттого, что Уилл что-то там резкого наговорил — никому не захочется слышать домыслы да пересуды. У меня сейчас есть слово против слова. И выбирать, в какое из них двух беззаветно верить, я не буду. Но, Салим, что я тебе скажу: случись подобное недоразумение второй раз, на меня смотреть даже не думай. И Салим, опять отринув тягучие мысли ради нынешнего, его услышал. Сейчас Чарльз действительно имел в виду лишь то, что говорил, ни больше ни меньше. Не думал о том, что ситуация может повториться, не считал сцену, произошедшую вне его взгляда на улице, за ту самую «грубую непристойность», не судил — не думал. Лишь предупреждал, что, случись, повторись подобное — так или иначе, не важно, действительно или пустым слухом, — он уже останется в стороне. — Я тебя понял. Чарльз махнул на него рукой — не порывисто, не в чувствах, а будто в досадливой усталости. Остыв, сбросив с себя бурлящие эмоции, но от этого четче ощутив густое напряжение, легшее на плечи и между ними двумя, Салим, не прощаясь и не оставляя пожеланий к ночи, оказался за дверью. По бок той, в закутке, оставляемом сходящимися стенами, в полупотемках стоял, прислонившись спиной и скрестив руки на груди, лишенной фонаря, сын Берча. Салим перехватил его взгляд — все еще смазанный, но не в той мере, если бы человек уже мало что понимал и не воспринимал слышимое; молчаливый и долгий. Внутри сам собой стал проявляться отголосок того ощущения, которое возникло еще на улице, когда в глазах напротив он прочитал испуг, и пытливый прохожий, даже не успевший ничего наговорить, превратился почти во врага. Он бегло соскочил взглядом вниз лица Уильяма и вновь, на краткую секунду вернулся к глазам. В эту секунду он позволил чувству просто быть — роиться, разрастаться, не увязая в рассуждениях, гореть, распалять. Успело ли отразиться что на его собственном лице, он сказать не мог, но в любом случае поспешил разорвать зрительный контакт прежде, чем непрошенное чувство укрепится и станет очевидно со стороны. Из барака Салим чуть ли не вылетел, твердо и стремительно меря шаг. За спиной хлопнула никем не придержанная дверь. Пройдя в этом темпе буквально считанные футы, он резко встал на месте, прикрыл глаза и вдохнул так глубоко, как только мог человек, решивший загнать в себя воздух до мыслимого предела. Горло изнутри закономерно охватил холод. Салим напряг кадык и челюсть, чувствуя, как после задержки вдоха медленно расслабляется грудина, и только спустя время, когда сердце ощутимо стало толкаться в легкие, неспеша выпустил воздух. Сами по себе перебирающие в кармане пальцы огладили чуть ли не размочаленную уже, потертую бумагу, мазнули по гладкому стеклу и нашли холодную кожу. Салим поджал пальцы, складывая ладонь в кулак и тяжело, но уже кратко вздыхая, после вынимая руку и натягивая на нее давно позабытую перчатку, как убранную, так все и лежавшую в кармане. Какое-то время, вновь шагая по улице, обхватив тыльную сторону руки другой, он потирал через кожу застывшие костяшки. Достигнув же идущей поперек дороги, переходящей на другое кольцо, Салим замедлился, пока полностью не остановился. Рассеянный взгляд, смотрящий внутрь все больше, чем на дома и улицу, опустился к замеревшим рукам. Неясное ощущение робко возродилось в груди, до этого спугнутое и забытое, как перчатка. Ощущение, как если бы вновь задержал дыхание. На коже под глазами теплом оставила мазки неощутимая мягкая кисть. Салим словил себя на том, что на губах почудилось движение — свое ли, что не успело еще оформиться, или воспоминание. Едва стоило осознать это, сердце, перехваченное иным совсем ощущением, в испуге стукнуло. Салим будто очнулся, чуть не до боли сжимая зубы и руки в перчатках — до скрипа ношенной кожи. — Tawaqaf, — нахмурившись, в пол голоса, но с нажимом и нотой сердитого отчаяния сказал сам себе Салим. Он терялся в своих чувствах. Он не знал, что должен был чувствовать, и из этого не знал, что чувствовал на деле. А что думать… Лучше было вовсе гнать любые цельные мысли, потому что думать о Джейсоне как о каком-то… о чем-то… таком… Это было просто выше сил. Он чувствовал ненависть к этим мыслям и тому, что они вовсе были в его голове. Им его учили также, как тем, что говорили о строгости мужа и почтении во всем — женщины. Это называли «любовью», это благом называли! Но что это была за любовь благая, что с женой в согласии он прожил всего каких-то пару лет, а роднее той ему так быстро стали не друзья даже — просто сослуживцы, конь, мушкет да сабля? Что это за верные убеждения были, что называли дорогого человека едва ли не нелюдем? Это было неправильно. Но в то же время неправильным было и… произошедшее. Он… не знал. Аллах, прости, но он ничего уже не понимал. Злоба вставала и захватывала. Злоба на все подряд: на «правильные» мысли, на случившееся и на Джейсона, на сына Чарльза, на себя, на то, что в груди ворочалось и огрызалось еще злобливей. Это была горячая эмоция, мельтешащая и тяжелая. Салим, малодушно гоня мысли, невольно отдавал той все больше места. Злоба сидела внутри, пока он отмерял весь путь, вылетала с каждым резким выдохом, звенела напряжением в каждом отчеканенном шаге. Клубилась в груди, когда под ногами оказались приземистые ступени, когда раскрылась и раздражающе медлительно притворилась позади дверь. Когда барак встретил обязывающей хранить тишину темнотой, даже когда Салим ступил на лестницу наверх. Только когда он поднялся на второй этаж и потянул руку откинуть отгораживающий одну большую комнату полог, на месте злости оказалась… безмолвная пустота. Ткань брезента мазнула по плечу и с тихим шелестом закрылась за спиной, окончательно отрезая от клокочущего и горячего. В сплошной темноте едва-едва были видны очертания вещей. Салим не знал, сколько времени прошло с момента, как он оставил барак. Сейчас казалось, это было неизмеримо давно. И, кажется, все, не только пара детей, приведенных с другими к кратеру на днях и подселенных в полупустующие дома, уже спали. Или пытались — невелико различие. Салим стал тихо пробираться, минуя самодельные занавеси, кровать, сегодня уступленную Клинтом и стражником подростку, с другой стороны — непривычно выступающий край койки и лежащих валетом детей, еще занавески… И… Он был тут. Салим деревянными — не совсем от холода даже — пальцами расстегнул последние пуговицы и пряжки. Снял с плеч пальто, уложил на табурет, приставил к ножке потушенный фонарь. Тихо, но ненаигранно бесшумно. И все это время старательно не смотря на отвернутый затылок. За фонарем последовала обувь. Каркас кратко скрежетнул от осторожно опустившегося веса. Салим, не зная до конца, отчего боящийся сделать лишнее движение, лег на бок, прислонился щекой к тонкой подушке, чувствуя давление на краю глаза, и зажмурился, кривя губы. Сердце отстучало, отсчитывая, несколько секунд. Несколько секунд не полнейшей тишины, но звучного молчания между ними двумя. Салим, медленно открыв глаза и беззвучно вздохнув, подался совсем немного вперед и ужасно тихо шепнул, зовя: — Джейсон. — Поднятая и протянутая рука тронула лопатку и плечо со спины. Джейсон даже не дрогнул от неожиданности — остался, как был все это время, недвижимым. Напряженным. Салим отнял едва приложенную ладонь и изогнул брови в просящем выражении, тратя на раздумья миг. А после вновь потянулся, но уже ближе, решительней, кладя согнутую руку поверх чужого тела, заводя за грудь и заставляя обернуться. Не силой — Джейсон, поняв его намерение, сам обратился на другой бок, и они оказались лицом к лицу. Салим столкнулся с внимательным, упрямым в каком-то смысле, недовольным и выжидающим взглядом, оставляющим говорить ему. Но чем дольше всматривался в затененные глаза, в малейшие черты, тем яснее виделось и другое: смятение, неуверенность и чудовищная уязвимость, словно сквозящая через узкую, не сразу заметную, но скрывающую за собой недостижимо глубокое дно щель — излом. Сейчас Салиму было жаль за свою отстраненность и то, что отослал Джейсона домой. Но поступить бы в тот момент по-другому он попросту не смог — не потому, что не захотел бы или не видел другого пути, а потому, что оказался оглушен. С выбитой из-под ног землей, как если бы не дальше, чем в шестерке аршин упал тяжелый снаряд — удар, который осознаешь и ощутишь лишь многим позже, перевернувшийся отдельно от тебя мир и комья земли, которым повезло не быть шрапнелью или осколками ядра. Выбирайся из-под чужого мертвого тела, пока не придавило сильней, вставай, беги, не думай — делай, пока задевшим, оглушившим ударом не воспользовались тебе во вред и не стало поздно. И теперь Салим не придумал ничего лучше, чем прикосновением пытаться унять эти нехорошие чувства. Но, если раньше он бы просто не подумал ни о чем неприличном, беря за руку, плечо или и вовсе приобнимая мужчину, Джейсона, теперь… И он вновь заткнул эти мысли и приблизился, закрывая глаза на неловкость, откровенность, как если бы то же действие было в сторону женщины, на сомнения и пытающуюся родиться отстраненность. Он обхватил Джейсон рукой и прижал к себе — крепко, как положено мужчине, другу — да к шайтану, пусть хоть подаст голос Даббат, — как было нужно и верно. Джейсон настороженно застыл, даже дышать начав поверхностно. Еще больше напрягся в ожидании того, что сделает Осман. И это… уязвило. Салим скривил губы от неприятия этого ощущения, переносицей вжимаясь в не свое поднятое плечо и сжимая руку в кулак за чужой спиной. Но скоро опомнился — прежде, чем хватка стала бы явно болезненной, — раскрыл ладонью, приложил между вздернутых лопаток и тяжело вздохнул, горяча́ чужую кожу. Он не хотел быть угрозой в чужих глазах, не хотел так сильно, что не задумывался даже, от чего конкретно рождалось это нежелание. И не хотел отпускать дорогого человека, отпугнув вот-так, на полушаге. Поэтому, скрепя сердце и пытаясь не обращать внимания на чужую неловкость от близости, он остался тесно, чтобы заговорить на самое ухо, чтобы не сомневаться, что заговорит незаметно для всех прочих, кто бы, вдруг так сталось, не спал в подобный час. — Джейсон, две вещи, — едва слышно произнес Салим, — хочу, чтобы ты знал. Там, на улице. Мне не было это противно. И я дорожу тобой. Очень дорожу. Но… Но больше… мне просто нечего сказать тебе, — с действительным сожалением выдавил Осман. Джейсон, замерший в его руках, тихо, прерывисто вздохнул. Салим сам напрягся, с закрытыми глазами переждав секунду — дыхание Джейсона задело ухо, шевельнуло волоски на шее и рассыпало песком колкие мурашки по загривку. — …Хорошо, — с запозданием прошелестел тот в ответ. — Извини. Салим почти дрогнул от последнего слова и горечи, бывшей в нем. Шепот был тих, едва слышен, и вложить в голос какую-либо эмоцию было трудно, но Салим понимал и ситуацию, и за что можно было просить прощения, а потому видел в этом «извини»… повинность. Слом. Ту резко пролегшую трещину. — Я не приму твоих извинений, потому что не в обиде, — совершенно искренне шепнул Салим, мягко проводя ладонью по чужой спине как когда-то, почти давно, и пытаясь передать всю твердость и уверенность, что сейчас была в нем. — Не нужно этого, пожалуйста. — Хорошо, — вновь еле уловимо прозвучало в ответ. И снова молчание. Может, уже не такое звенящее и давящее, но… все же… Все же больше сказать было нечего — ни одному, ни другому. Салим, вопреки этому, не отстранился, так и остался, возможно, все-таки чересчур сильной сделав хватку. Но он боялся разомкнуть руки, отпустить от себя и на утро не обнаружить на месте Джейсона ничего, лишь убежавший через пальцы ветер. Минуты спустя, поняв, что османец так и не намеревается разрывать контакт, Джейсон чуть ослабил напряженные мышцы. Но и только. Отчуждение, что возникло между ними, несмотря на физическую близость, было более, чем осязаемо для обоих, и сделать вид, что не замечает этого, не мог никто. Лишь на границе ощущений, уже в полусне Салим почувствовал осторожное, как тот мягкий ветер, ответное прикосновение ладони ко своей спине, и сдался ночи с до сих пор растревоженным, но ставшим малость спокойнее сердцем. Когда с утром наступил следующий день, каким-то неустойчивым перекидным мостом между ними легла ломкая осторожность, не давая ни разойтись, ни сблизиться, как было. Все теперь было непонятно. Салим Джейсона ни за что не винил, но подозревал, что винил себя Джейсон, несмотря ни на какие слова. Духу остановиться, заставить встать напротив себя и обговорить все, что было, что стало, прямыми словами не хватало. Громкий, грузный и теснящий прочее сумбур из мыслей и противоречивых чувств внутри никуда не делся. Пропала в никуда злоба, но за ней открылось то, что было вчера ею же заглушено. Салиму было сложно разобраться с этим только наедине с самим собой, где признаний и откровений не услышал бы более никто кроме него и его демонов, так что говорить о прямом разговоре. А ведь кроме этого были и иные события. Те, что затрагивали сам город, других людей, в сравнении с личным казавшись вьюгой рядом со снежным песком, лелеемым в горсти. Возможно, это было малодушно — отстраняться от мыслей о ночи, улице, той близости в пользу тревожных общих новостей — будто осознанно поступаться близким человеком ради большинства, отворачиваться. Но, опять же, как об этом говорить… Происходящее было очевидным оправданием для взгляда с любой стороны и, наверное, отвлечься было даже хорошо для Османа — это могло дать нужное время, чтобы уложить мысли. Это утешало в некоторой степени и позволяло думать про себя, что не оставил и не сбежал, всего лишь взял отсрочку. Только этого оправдания, каким бы ясным оно ни было даже в чужих глазах, не было достаточно для Джейсона. Оно не могло заменить непроизнесенные слова, опровергнуть опасения или оборвать самостоятельные выводы. Медленно, но верно время шло вперед, все больше отдаляя тот вечер от так и не состоявшегося разговора, который чем дальше, тем не то что не становился легче, но и все больше начинал казаться несбыточным и в какой-то мере упущенным. Джейсон Салима в этом не винил — как бы он мог, в самом деле. Тот ничего не был должен и ни в чем не брал обязательств, и так сделав больше, чем Колчек бы ожидал, или в то же самое время не сделав — понятно, чего. Ни упрека, ни жестокого слова Джейсон не услышал, даже ни одного лишнего упоминания, чего уж там. Как сам Салим выразился, сказать больше просто было нечего. И Джейсон… был благодарен, наверное. Как и следовало. Был благодарен. И одновременно корил себя. И чувствовал сожаление, и неловкость, и стыд, и вину. И глухую тоску. Тоску — больше всего. Он скучал по глазам, улыбке, прикосновениям, случайным разговорам и совместным ночам. Скучал по Салиму, и поэтому винил себя прежде всего. А потому, что винил, не решался и шагу сделать ближе, лишь молча смотря и горько кривя губы, когда чувствовал все разрастающееся между ними расстояние, поглощающее все, кроме пресных приветствий по утру и пары взаимных фраз, что могли бы принадлежать любым соседям. Как назло, на месте бараков стали вырастать дома. Те, что можно было бы назвать полноценными: с раздельными комнатами, печкой на кухне и лестницей с поручнями, а не тем подобием вздернутого судового трапа. Быть может, Капитан в мелочах запоздало пытался превратить Нью-Лондон в настоящий дом, город с привычными, твердо стоящими зданиями, а не временными ночлежками. Пытался дать многим жилье лучше, чем когда-то они имели в павшей столице. Были ли виноваты в том лондонцы или отходящие и вновь наступающие холода. Джейсону бы радоваться теплу и удобству, не скрипучей кровати и месту для личных вещей, а не печалиться об утраченном вынужденно тесном соседстве. Отстраивались дома, а на их стенах появлялись надписи водянистой известью. «Идем назад», «Нет Капитану», «Бегите». Стражники стирали краску каждый раз, и с каждым разом слова становились прямолинейнее, буквы — размашистее, а разговоры людей встревоженнее. Мог ли Капитан справиться с недовольными?.. А мог ли себе позволить? Стражники отправлялись на очередной патруль в одно и то же время, в любую погоду, тратя часы, чтобы обойти каждую улицу, держа фонари в вытянутых руках. Кто-то расходился, завидев проходящий дозор. Кто-то приносил к их вышкам горячую еду прямо в мисках — Джейсон знал, кто, но не стал бы говорить во всеуслышание. Еще он знал, что за последние дни до складов не донесли двух десятков заготовленных на кухне пищевых пайков, а с самих складов пропало еще около полусотни. Бо́льшую часть нашли, предусмотрительно припрятанную вне чьих-либо жилищ. Бо́льшую, но не все. Пропало ли что-то с других складов? Этого он уже не знал, но мог догадываться. В дальнем пути нужна была не только еда. Под генератором почти стабильно, раз в несколько дней собиралась стихийно толпа, и центром ее каждый раз становился очередной лондонец — чуть более смелый, чуть более безрассудный. С площади прекрасно было видно сразу четыре сторожевых поста, а с тех тем более земля просматривалась как на ладони. Но, прежде чем появлялись патрульные, говорящий успевал взволновать людей — таких же сторонников исхода или простых прохожих, — утвердить в своем мнении первых и поднять сомнения, идущие из недовольства, в других. Каждый раз стража прогоняла зачинщика. Сперва просто спугивая, после иногда — быстро стаскивая с деревянной трибуны, иногда — силой уводя с площади, проталкиваясь через не слишком приветливую толпу. Однажды мужчине, посланному смыть очередной лозунг, пришлось опираться на чужое плечо, чтобы оказаться в бело-синих палатках и холодными повязками отмачивать кровоподтеки. Однажды лондонец на площади, крича громче прежнего и выплевывая клубы пара, стал морщиться от синяков на лице. Однажды Капитан сделал прилюдный выговор стражникам из вечернего патруля за то, что те приставали к одной излишне бойкой женщине. Однажды от дома к дому пролетела история, как у одного спустившегося с вышки дозорного оказалась не только порция горячего обеда, но и, стараниями одного мальчишки, игрушечный медведь, чтобы тот помогал в охране улиц. Однажды попытка выйти на след в очередной раз объявившегося вора закончилась погоней за несколькими людьми, одним словленным с поличным человеком и — найденным в переулке у отдаленного, еще не перестроенного барака стражником. В свалявшемся снегу, у ящиков с склада, с мокрым от крови ртом и мехом воротника и сплошной багровой чернотой под одеждой, на начавшем промерзать теле. Это не было первой смертью в городе. Но это стало первым убийством. Это стало явным и необратимым расколом. Именно этот момент, когда обнаружили тело, перечеркнул надежду на идеалистично-мирное решение конфликта в глазах даже самого далекого горожанина. У стражи и Капитана на руках был труп. Кровь была на руках одного из десятков лондонцев. У прочих были ужас и гнев. Взятый вор не был убийцей, но просто отпустить его не могли, с этим Джейсон был согласен, как и многие другие люди. Да и от намерения найти решившегося на столь тяжкое преступление человека отказываться никто не собирался, так что Капитану пришлось утверждать то, что никто не думал, что вообще придется, еще более расширяя и укрепляя меры порядка. Тюрьма. Вот уж о чем, опираясь друг на друга, совершая последний рывок к генератору и начиная отстраивать новый город, они не загадывали, так это о том, что до подобного вообще дойдет дело. Но то было слишком закономерным исходом. В конце концов, куда бы ни приходил человек и что бы вокруг ни происходило, жестокость никогда не отступала надолго, проявляясь и в миру, и на войне. Джейсон стоял тогда под генератором среди переминающихся от холода и дышащих паром таких же точно людей, пришедших на утренний сбор, также, как они, слушая объявление из уст капитанского помощника. Он слышал неподалеку похрипывающие пониженные голоса, говорящие об одном и том же, но одновременно о разном: одни — о необходимости и верности приказа, другие — об опасениях и заранее уготовленных местах для недовольных. А после, не прошло и нескольких минут, как глашатай окончил и спустился с нижней площадки генератора к толпе, к Колчеку обратился тот, от кого он не ожидал услышать и лишнего слова. Стражник-сосед, которого он до сих пор сторонился, — как там его окликал Клинт? Эндрю?.. Эндрюс? — по обыденности вставший невдалеке от прочих жильцов, с кем делил сначала барак, а затем и дом, нагнал его в два шага, стоило направиться к одной из улиц. Заговорил непринужденно, напоминая тоном о прошлом и единственном их личном разговоре: — Как твое брюхо? Джейсон, если удивился, то быстро сменил первое чувство явившейся настороженностью: — К чему вопрос? — Ты слышал объявление. Мы, конечно, еще заранее об этом говорили между собой. Так, слету, все не сделать. Нам нужно набрать десяток человек для надзора ко времени, как тюрьма отстроится. Лучше, если это будет кто-то из нашей экспедиции и при этом — не какой-нибудь излишне скрытный лондонец, — прямо заявил мужчина. Ровно на одиннадцать шагов Джейсон задумался, действительно задумался над этим внезапным предложением, прежде чем вытолкнуть из себя медлительный ответ: — …Не стоит. Эндрюс криво свел тяжело нахмуренные брови — одна, над которой красовалась грубая линия, стянутая стежками, сдвинулась едва ли наполовину. — Ты не отказывайся сразу, подумай. Время, пока две полные смены наберут, еще есть. Работа-то не сильно тяжелая даже с этим, — кивнул он, указывая куда-то в сторону его живота. — Не то что паром шпариться в молотовом, или где ты там поначалу работал. И со свободными днями. А кухарство оставил бы женщинам да ребятне или калекам, кого притащили с американского лагеря. Джейсон незаметно повел сжатой челюстью — конечно, как не вспомнить изгнанников из еще одного мертвого города, путь к которому раскопали разведчики. Не то чтобы ему было дело до того, что те люди прибыли сюда еще в исследовательской экспедиции от его бывшей родины. Наверняка это был Союз — то есть Север, — куда стекались все инженеры. Юг бы не смог себе такого позволить, а значит, это не имело к нему никакого отношения. — Я подумаю, — пообещал он. Хотя внутри себя уже заранее знал, что навряд ли изменит мнение и передумает с изначальным ответом. Отчего-то идея присоединяться к одной из противоположных четко обозначенных позиций в нынешней ситуации и становиться надзирателем не казалась особо хорошей, хоть в общем Джейсон и не мог сказать, что имеет такие уж отличные от капитанской стражи взгляды. Да и… что ему, правда на кухне, что ли, навсегда оставаться? Может, действительно стоило задуматься обстоятельней… — Два, большее — три дня, Лоуман. Не откликнешься — так уж твое дело, — явно заметивший какие-то сомнения на чужом лице, кивнул Эндрюс, завершая этим же разговор, и без лишних прощаний свернул на кольцевую улицу, с которой было быстрее добраться до одной из вышек. Джейсон вздохнул и через внутреннюю сторону кармана пальто с одеждой, под свободно завязанным ремнем попытался дотянуться пальцами и прощупать след от шва. Инстинктивно он до сих пор избегал наклоняться, сгибаться и тянуть что-то тяжелое. Со всем этим боль еще приходила, но уже без рези, доводящей чуть ли не до дрожи; ее вполне можно было терпеть, да и случалась это так редко, что он забывал о существовании той почти сразу. Он мог согласиться. Но стоило ли? Бог знает, что бы он решил, не поставь ему Эндрюс определенного срока. Если бы это был один вопрос в моменте, он бы отказался, как и сделал поначалу, поддавшись ощущениям. Если бы это были не несколько дней, а день или пусть два, он бы скорее даже согласился, сдавшись своим же сомнениям и рассуждениям. Но крайний срок был в три дня, и Джейсон, питая сомнения к каждому возможному решению, тянул до последнего. Медлил, пока первым днем отстроили новое здание, пока на следующий уже утвердили минимальный штат, достаточный, чтобы держать пока что одного только заключенного — того самого словленного вора. А в третий день он понял, что согласиться уже не сможет. Джейсон не знал, кто — наверное, Капитан, кто бы еще — дал городской страже отмашку устроить самую настоящую облаву. Как бы ни были правы люди на площади, предрекающие, как начало конца, заключение для недовольных, как бы угрожающе ни воспринимался сам факт, логика в том была, причем простая и понятная. Ненайденный убийца, более чем вероятно, мог оказаться одним из тех самых решительных лондонцев, кто позволял себе высказываться напрямую и подбивать других людей присоединиться к покидающим город. А если и нет, убрав самые громкие голоса из толпы, можно было хотя бы исключить из рядов лондонцев сомневающихся людей, заглушить недовольство, подстрекательство к новым беспорядкам, каким бы прямолинейным и грубым это решение ни выглядело. Но оттого, что было понятным, более приятным все это не становилось, потому что вина выбранных для заключения была лишь в том, что те были диссидентами — имели свой, отличный взгляд, выражали его чересчур явно и потому были известны страже в лицо. Меньше, чем за половину третьего дня из своих домов, с рабочих мест исчезло больше десяти людей. И их жилье это не минуло — пропал один человек, тот парень, что пререкался с их же стражником едва ли не с первых дней. Осталась его жена. И — ох, лучше бы Эндрюсу было не попадаться лишний раз той на глаза — таким злым взглядом та прожигала лично забравшего ее мужа стражника и его напарника. Не оброни ей парень на прощание предостережение, как бы ни пришлось дозорным уводить уже двоих. И именно из-за этого Джейсон согласиться не мог. Видя ее лицо, да самого парня видя, который не сделал ровно ничего. Внутри дома он попал на целое собрание вокруг расстроенной девушки, что, упустив из вида ушедшую стражу и накрутив нервы за прошедшие с этого минуты, чуть ли ни рыдала. Ничего не зная, слишком уж хорошо, наверное, представились ей самые плохие мысли, которые быстро сменили злость на задушенные всхлипы. Детей здесь не было, но был и он сам, заставивший-таки минуты спустя уйти девушку внутрь дома, и Клинт, видевший всю сцену с самого начала, сейчас заваривающий травы, какие удавалось выращивать в теплицах и, может, опять добавляющий в отвар не помешавший бы спирт; и Салим, беспокойно-недовольно сжимающий губы, и жена отсутствующего сейчас охотника — последние пытались успокоить девушку как могли. — Это на время. Несколько дней, не больше, — уверила женщина. — Вы не можете знать!.. А если с ним что-то сделают? А если Капитан решит, что нескольких дней недостаточно?! — Вряд ли он так решит, — вмешался уже Салим, заставив Джейсона невольно сморгнуть и шевельнуть губами, хоть обращался тот и явно не к нему. — Никто не станет удерживать людей, кто ничего не сделал, дольше. Самое большее, что они могут сделать — это держать их до тех пор, как ситуация не станет спокойнее или как оставшиеся из решивших идти не покинут город. На содержание заключенных и надзор тоже нужны силы, — с жестковатой уверенностью заключил Салим. Джейсон после этих слов на секунду попытался взглянуть на все происходящее с его стороны. И буквально тут же наткнулся на очевидную, оставшуюся непроизнесенной Османом мысль: если ресурсы тратить на заключенных нельзя, существует и другая возможность, противоположная тому, чтобы просто распустить людей. Жесткая, но весьма реальная, если допустить саму идею о еще большем накале конфликта между лондонцами и властью, когда лишний недовольный среди горожан станет действительной проблемой, если не угрозой. Он поднял глаза, отмечая на чужом лице черты плотно сжатой челюсти, напряженных бровей и самую малость прищуренного сосредоточенного взгляда. Салим, хоть и смолчал, прекрасно знал об этой возможности. Другая женщина тоже молчала, а девушка до сих пор выглядела подавленной, хоть и успокоилась немного. Джейсон мелко сглотнул и перевел внимание на последнюю, позволяя себе поднять руку, чтобы коснуться плеча и заверить — ее и себя: — Все будет хорошо. Салим глянул на него мельком. Нижняя губа у него мелко дрогнула, будто он хотел недовольно ее поджать, но почти сразу передумал. — Для чего это вообще? Что, они думают, изменится за эту пару дней?.. — потерянно вопросила она. На это ей никто отвечать не собирался. Как можно было кардинально сменить мнение о происходящем за несколько дней? Как можно было переубедить человека в его взглядах? А как — найти среди десятка одного убийцу и получить признание, если тот все же был среди тех?.. Лучше бы, действительно, просто держали заключенных до момента, как не решилось бы все — уходом или примирением лондонцев, одним из двух. Не сильно в подобных надеждах помогало то, что в следующие дни в заключение попали новые люди. Нет, не только собирающиеся под генератором лондонцы, были среди взятых и дебоширы, по пьяни кричащие на улице, и пара рабочих, устроивших драку вне арены и едва не пришибшие друг друга грузными инструментами — им и четырех дней было лишко, хватало пары, чтобы одуматься, да то и понятно. Такие меры порядка даже успокаивали. Джейсону бы тоже упокоиться и не лезть в не свое дело, от которого отказался, тем более, что больше его волновал смурной вид Салима. Думал — спросить ли, нет? Но таким веским препятствием ощущались дни молчания, что все не решался. Салиму, по его виду, своих проблем хватало. Вон им, лазарет отстроили по инженерским чертежам, а последние теперь сами крутились вокруг больных — тех, что с тесловскими механическими протезами привела разведка — и мешались под рукой. Тесла, хоть и оказался убит праведным самосудом своих горожан, был все же технократом, гением, додумавшимся до самостоятельного производства тех самых паровых ядер. Как бы после инженеры сами разведчиками не загорелись стать, лишь бы лично добраться до руин его города. Их, в отличие от обычных жителей, будто и не волновал факт гибели очередного поселения на пустошах. А Салим… В последнее время, как между ними произошла… произошел тот вечер, после — закон о тюремном содержании и заключение их соседа, Салим день ото дня будто собирал в себе все больше злости, четче проступающей от отягчающей ее усталости, как кости — у сдающего больного. На что, на кого, только ли из-за работы? Сам-то он мог узнать лишь половину, то, что было на виду у всех. И все же стоило решаться спрашивать прежде, чем произошел взрыв. Стражник их, как прогоревший горн или мокрый ковш, словил и так раскаленный металл, и полыхнуло. День уже шел к позднему вечеру, когда Джейсон добрался до дома, хоть раздача сегодня была и не за ним. На кухне сидел Эндрюс, хмурый раза в два хуже, чем обычно, и больше никого. У охотника работа лишь начиналась, к аренам-пабу… едва ли кто пошел. Кому идти, в самом деле-то? Салим с Клинтом с утра у лазаретов. Ребятня, может, на улице носилась, но скорее по комнатам сидела под надзором взявших опеку женщин — поздновато и морозновато, даже в сравнении с обычным, для гуляний. У стражника не было привычки рассиживаться в одиночестве внизу, да и напряженный вид не делал лучше. Одно это настораживало. С небольшим запозданием от того, как Джейсон избавился от верхней одежды и достал нагреть воды, у входного коридора распахнулась и неожиданно звучно хлопнула дверь. Колчек успел скользнуть взглядом по Эндрюсу, чтобы заметить, как он закрыл ненадолго глаза, а после недовольно глянул в сторону входа. Снаружи в это время прозвучали стремительные шаги и не думавшего остановиться, чтобы оттряхнуть одежду или обувь человека. Салим объявился на пороге вместе с зацепившимся за одежду холодом, с сбитым капюшоном, обожженными ветром ушами, щеками и глазами, дыша быстро и тяжело — зло. Эндрюс и встать не успел, а Джейсон — достаточно посторониться, как Салим, разъяренный, подскочил к мужчине, раскатисто выкрикивая: — Mitnek kelbeh! Кулак ударил в лицо — грузно, резко. Голова мотнулась в сторону. Салим тут же, не давая времени опомниться, схватил обеими руками мужчину за грудки, с силой встряхивая. Упал подвернувшийся стул, со скрежетом двинулся задетый стол. — Он был болен! Вы не могли не видеть, что он был болен! Так почему?!.. — Осман! — запоздало со входа нагрянул голос Клинта и воздух, опережающие самого человека. Салим застыл напряженной до крайности струной, с силой сжимая кулаки с попавшейся чужой одеждой, но прежде, чем Клинт бы ворвался и вмешался, отступил сам. — Салим! — вновь окликнул подоспевший товарищ. Увидев развернувшуюся картину, выругался себе под нос, но ни к кому не кинулся, остановившись на месте. Эндрюс встал прямо, но молчал, не отвечая ни на удар, ни на слова. Не собираясь отвечать, как понял Джейсон, да и остальные. Салим шумно вздохнул, словно бы даже разочарованно, и отвернул голову, походя натыкаясь хмурым, все еще сердитым взглядом на Колчека. Взгляд задержался с пару секунд, и Салим отвел свой в сторону, сильнее сжимая губы. Отвернулся окончательно, обошел стороной Клинта, чтобы выйти и, судя по звукам, скрыться в комнатах, наверху. Отмер Эндрюс, все также молча уйдя в ванную комнату и прихлопнув за собой дверь, хоть и далеко не так сильно, как прежде — Салим. Джейсон… оперся на кухонную тумбу позади, ухватившись руками за край, и поднял хмурый взгляд на Клинта. Тот бессмысленно перебрал рукой воздух, другой потянулся к лицу, да так и не донес, сжав в кулак и уронив обратно. Лишь после его глаза оторвались от прохода и двери в ванную и перешли к Колчеку. — Эванса… Парень, которого с нашего дома забрали. Мы с Салимом видели труп, — тихо выговорил он, но после звенящих криков и в пустой кухне это легло слишком звучно и четко. — Нам не передали, что ему нужно было лечение. Никому из наших не сказали. Лишь сейчас, что от болезни… — Клинт замолк, не договорив, будто не было ни слов, ни сил. Сжал губы. Прошла неловкая минута. Забурлила пузырями вода, Джейсон наконец отцепил согнутые пальцы от края столешницы и убрал ту с жестяной печи, чтобы оттолкнуться и обогнуть шагнувшего вперед поднять стул Клинта. Тот почти сразу вышел из кухни следом. Джейсон затормозил и повернулся затем только, чтобы получить в лицо вопрос: — Поговоришь с ним? — Я… не уверен, что мне стоит, — с натугой признался он, упираясь глазами в пол. Клинт тяжко вздохнул, качая коловой, и пробормотал что-то, среди чего Джейсон расслышал лишь два слова: «вы» да «невовремя», прежде чем оставить Колчека позади и самому направиться к лестнице. Джейсон посторонился инстинктивно. Раскрыл рот, поспешно втягивая воздух коротким глотком, засушивая слюну на губах до густоватой пленки. Сделанный вдох застрял в горле, но Джейсон быстро шагнул через сомнение, дернул кадыком, облизнул поспешно губы, только бы затормозить Клинта, пока тот не шагнул дальше первых ступеней. — Постой. Я сам. Поговорю, — отрывисто выпустил обратно воздух, которым чуть не подавился, глядя на основание лестницы и ноги соседа, но никак не выше. — …Хорошо, — согласился Клинт лишь с небольшой, но плотной и ощутимой заминкой. — А я… — вновь вздохнул он до крайности тяжело и сжал сильнее руку, лежащую на поручне, — скажу о парне его жене. — И, кивнув себе же, продолжил подниматься. Джейсон пропустил его вперед, ненамеренно отрезая путь к отступлению и отнимая возможность повременить перед тем, как принести известие. Простоял сам минуту или две, пока шаги не закончились на втором этаже, пока не услышал дверь. Паузу. Глухие голоса. И сам пошел вверх, еще выше, на последний, третий этаж. Только сейчас подумалось, что зря говорил, что все хорошо будет. Получается, соврал. И жене Эванса, и в глаза Салиму почти. Тот, возможно, и тогда уже знал или боялся, что чем-то подобным все и закончится. Знал, что Джейсон попусту обещал то, что от него никак не зависело. …Не зависело. А ведь то был третий день. Последний, третий. Согласись он тогда присоединиться к тюремной страже… Может, если бы принял предложение, тогда бы смог на что-то повлиять? Передал бы, по крайней мере, в лазарет, что в тюрьме появился больной. Но, в самом деле, что за чертовщина? Тюрьма тюрьмой, но оставлять больных до тех пор, пока они сами не умрут? Они же, за исключением одного, не убийцы, не бандиты! Сплошь знакомые, с кем делил кров и еду. Так действительно, почему все дошло до такого?.. Задашься вопросом, взглянешь на бывших добровольцев, ставших стражей, и от рождающегося гневного неприятия невольно захочешь кого-нибудь ударить. Но отчего тогда Эндрюс, а не кто-нибудь из тюремных? Только ли потому, что по его слову парень и оказался взят?.. Он затормозил у самой двери в комнату, чувствуя среди прочего знакомые сомнения. Голоса на втором затихли ненадолго, а после… Джейсону показалось, что слышит шум — топот, может, вот сейчас раскроется дверь… Он поспешно стукнул по той, что была перед ним, и толкнул почти сразу, не желая слушать то, что случится где-то там, этажом ниже, дальше. — Салим, — раздалось запоздало как для незваного гостя. Но терять уже было нечего, он был тут. — Разрешишь? — Джейсон, — откликнулся тот, не глядя. Комната была обыкновенной — меньше, чем если бы жил не один или та же детская; такая же, как у Колчека, только со скошенным дальним углом, где шла покатая крыша. До стены вперед — едва четыре шага, в сторону — на два больше. Неширокая кровать, тумба, узкий шкаф, два стула — все богатство. Только личные вещи и отличали чем-то комнату, говоря о жильце. Салим сидел на краю постели, облокотившись на колени, смотря на свои переплетенные руки, и этим напоминая себя самого в тот вечер, еще до… до всего. Опомнившись будто, он поднял голову и обернулся наполовину, натягивая слабую улыбку. — Проходи. И извини, ради всего, за скверное гостеприимство. — Да с чего бы… — начал было Джейсон, но тут и затих. Салим сейчас меньше всего походил на человека, обеспокоенного встречей гостя. Да и на человека, озлобленного произошедшим, — тоже. Уже нет. Гораздо больше — на уязвленного до боли горькой мыслью. Ноги сами собой сделали те несколько шагов, доведя до кровати, и Джейсон тихо опустился — на расстоянии, но все же ближе, чем стал бы, действительно думай сейчас об этом, — справа от османца, не отводя обеспокоенных глаз. — Ты из-за Эванса это?.. Клинт рассказал мне. Салим только вздохнул и опустил голову, упирая лоб в тыльную сторону согнутого запястья. — …Ты не слишком? — осторожно продолжил Джейсон, невольно соскакивая взглядом в сторону. — Он, может, и не знал вовсе? Он же из городской стражи, из дозорных, а не тюремных надзирателей. — Khadij он, — низким тоном, с оставшейся ноткой злости, напряженно выдохнул Салим, по новой переплетя пальцы и сжав руки. — Дня три назад мне пришлось резать руку приведенному из камер мужчине. Я молчал, хоть и узнал от него же, что одеяло, что ему выдали, было сырым, а камеру сменили на крайнюю к стенам только потому, что тот жаловался своей охране на холод. Потому я сам говорил, что в тюрьме холодно. Люди заболевают, когда живут и спят в холоде. Мало я стражников знал, поэтому говорил ему. Говорил. И думал, что тот сделает что-то. Ведь мы не враги друг другу… Aha, не солдаты, которые сражаться должны и ненавидеть!.. А сегодня я вижу тело человека, что жил со мной — с нами — под одной крышей, и мне говорят, что умер он от болезни! — Ты… Тогда, когда его забрали, ты… — попытался составить уже бывшую в голове мысль Джейсон, не решаясь вернуть взгляд. — Я знаю, как работают тюрьмы и заключение, — порывисто обернулся лицом к лицу Салим. А Джейсон не смог не поднять глаза в ответ, так и замирая, пойманный. — Я знаю, как пленников берут. Я — да, я думал об этом, когда мы были подле той девушки. Когда ты говорил ей, что все будет хорошо, я не мог не думать о том, что видел когда-то и помню до сих пор. Но я верить не мог, что, пускай малым подобием всему тому, но это случиться теперь. Здесь. Глядя на сведенные-вздернутые брови — далеко не в злобе, но в недовольстве — наполовину, наполовину — в других ярких, открытых чувствах, показать которые Салим не сторонится ему, — Джейсон не может заставить сердце биться более скромно: не так четко, не так свободно, купаясь в осознании, что от него не закрываются и не опасаются, что совершенно не вяжется с нынешней ситуацией и произошедшим. Он опускает глаза на начинающие перебирать друг друга пальцы сомкнутых рук. — Но присоединяться к лондонцам все равно… идея гиблая, — произносит он. Возможно, судя излишне поспешно. — Не из-за этого, Джейсон. Не ради пути больше, чем в тысячу миль, в никуда, — с знакомой нотой жесткости, немного погодя подтверждает Салим. И сейчас, спустя месяцы от начала Зимы, спустя недели от нахождения генератора, впервые вновь кажется, что неподъемная тяжесть наваливается на плечи. Джейсон, Салим, все люди, прячущиеся в собранном из балок и деревянных досок, самонареченном Нью-Лондоне, кратер, где они спрятаны — малые точки посреди завывающего ветра, черно-серого неба и мертвого снега. Бежать нельзя — некуда, остается лишь цепляться, бороться — и за город, вместе, и к этому еще и за себя — отдельно. Выживать. Джейсон натягивает нерадостную улыбку и прикрывает глаза. — Картина лучше некуда. Ковчег плывет, за бо́ртом — шторм, а Ной в моря не выходил. Ура-х, — хмыкает он. — Vur-ha? — наклонив голову чуть вбок, осторожно переспрашивает Салим. А затем, поймав молчаливый вопросительный взгляд, неловко отводит глаза, но более решительно поясняет: — Когда в атаку идет — шли мы, — на ходу поправляется он, — положено кричать было. Навроде «бей». — А. Нет, это… так парни из порта кричали. Тогда над рекой салюты еще пускали. Они это вроде как от радости. Ну, и прицепилось, — с той же неловкостью пожимает плечами Джейсон, смотря в угол комнаты. — Велика же радость перед гибелью, — тянет в ответ Салим. Джейсон поджимает уголки губ. Вязнет тишина. Не из-за слов, нет. Но Джейсон в который раз, пусть и с небольшим запозданием, осознает наличие легшего и все же никуда еще не девшегося, несмотря ни на что, расстояния между ними. Подвинь руку, которой упираешься в край кровати, — и, такое чувство, сорвешься вначале ею, а следом и сам в глубокую, холодную и пустую яму. Неожиданно — для Джейсона, — шумно вздохнув, тишину нарушает Салим, выговаривая раздельно в попытке произнести как можно более похоже на чужой говор: — Юр-хха… Ур-ха… Ур-рах? Уу-рах. Джейсон кидает взгляд на Салима и натыкается на встречный. Впервые за последнее время не отводит, ощущая давление неприятной эмоции, глаза. И получает слабую, в чем-то усталую, но совершенно точно ту — любимую — салимову улыбку с отпущенной лично ему долей мягкой теплоты. Будто одновременно извинение и расплата. — Так мне нравится больше. Не ярость — радость, — поясняет Салим свои потуги в подражании. Джейсон вздрагивает губами в ответ, почти отражая улыбку, но спешит отвернуть голову и спрятать ту в отирающей, проходя по рту и подбородку, руке, пока та не растянулась слишком широко. Хмыкает, скрывая с губами еще смущение, заметное со стороны только в блеснувших и сощурившихся глазах. — Извини. Не стоило мне так говорить — про гибель. — Нет, ты это верно, — спешит возразить Джейсон. — Все же и вправду… — Он не заканчивает, но и Салим проговаривает то же самое у себя в голове: человек погиб, пусть и плохо знакомый. Он дергает щекой. — Когда еще время для радости придет. — Придет, — восприняв тон немного иначе, чем тот на деле есть, заверяет его Салим с убежденностью, позволяющей почувствовать поддержку в одном только слове. Все еще глядя, в отличие от Колчека, точно на повернутое боком лицо, след от кривой полуулыбки на изогнутых губах и край блестящих глаз. Джейсон за эту убежденность благодарен. Еще больше благодарен за то, что Салим вообще в чем-то хорошем убеждать его стремится. Мычит что-то в согласии глухо и неразборчиво и, поддавшись порыву, наклонившись в сторону Салима, легко толкает чужое плечо своим. Опорная рука не оскальзывается при этом, не угождает ни в какую «яму», утягивая Колчека за собой. Лишь на коже под кофтой и рубашкой крепнет и задерживается пятном живое тепло.

***

Какие-то меры по поводу тюрьмы все же предпринимаются. Капитану сообщают о каждой смерти в пределах города, да и за — тоже, как и о причинах. И жестокость к заключенным, по крайней мере официально, не одобряется. Именно в таком выражении, надо полагать. За «халатность» никого не наказывают, но двое явно тяжелобольных попадают из камер в лазареты, а обогревом здания наконец озабочиваются в должной мере, и это уже хорошо. До дня, когда лондонцы намереваются покинуть поселение, остается все меньше времени. Срок обозначен изначально, но сколько на деле людей решится выйти в ледяные пустоши, не знают наверняка ни стража с Капитаном, ни сами люди — ни про своих товарищей, ни даже про самих себя. Противостояние между властью и желающими идти хоть не открыто, но очевидно. И что выберет Капитан, как последний день наступит, не ясно. Даст выйти из кратера подъемными лифтами разведки, будет пытаться увещевать или прикажет удерживать, не считаясь с желанием, — неизвестно. И боязнь противодействия тоже подтачивает намерение, ведь о уже произошедших смертях знают все. В последние дни перед исходом миссис Эванс тиха, у нее, как говорят, по лицу видно, что она потеряла близкого человека. Того, к прямой поддержке и защите которого привыкла с наступлением окруживших беспощадных холодов. Теперь поддержать ее стараются все — помощью ли, легким жестом заботы, разговором или простым вопросом и присутствием поблизости, чтобы проследить; даже Эндрюс — в какой-то мере, стараясь не попадаться на глаза овдовевшей девушке. Но больше времени Эванс проводит с детьми-сиротами их дома, посвящая себя заботе о тех… и, кажется, Салим видит в этом себя. Может, из-за этого подозревает больше самой девушки, что в городе удержать ее может больше, чем она сама думает и на что рассчитывает. Вопрос не в том, что она нужна детям, как бы жестоко это ни могло звучать, — дети будут живы и за ними будет, кому присмотреть, даже реши она уйти, — вопрос в том, насколько нужно это ей. В последний день Салим спрашивает: — Вы останетесь? И Эванс отвечает. И знает, по крайней мере, больше, чем самую малость. — Люис хотел уйти. Верил, что это будет правильный путь. А я… Речь не только о выживании. Если останусь… Я чувствую, будто подведу его. Будто… то, что произошло с ним, будет зря. Но… я не могу, понимаете? Я не могу оставить детей. А за собой не поведу. Салим понимает. Понимает гораздо больше, чем ту самую «самую малость». На снежных просторах и в призрачном Лондоне у миссис Эванс ничего не останется, в городе же у нее — хотя бы могила с телом мужа. И те, кто в ней будут нуждаться. Когда наступает пора идти, лондонцы берут вещи, покидают дома, собираются под стеной кратера. Их оказывается немногим больше десятка человек, у каждого на лице — выражение отрешенное и усталое. Стража поздним вечером проходит по улицам и открыто забирает всех из них, кого может, при этом не переполнив здание тюрьмы, словно в попытках удержать малой силой, законно, кого возможно, не привлекая излишнего внимания и негодования, и наверняка так оно и есть. Лондонцы решают не ждать — какой смысл затягивать, если и так понятно, что ни сами они, ни Капитан не уступят, и противостояние ничто не облегчит. Перед их уходом Капитан отдает приказ выдать полсотни продовольственных пайков со складов. Этого едва ли хватит и на четыре дня, не то что для пути в тысячу с лишним миль. За них будут молиться, но не остановят. И если молитвы и правда хоть сколько-нибудь помогут в этом пути… Тем, кто уходит, Салим про себя, неслышимо желает: «Ya hadakuma-llah». Конечно, он желает им лучшего. Но, как и тогда, возле Эванс, слыша бессмысленное: «все будет хорошо», думает о другом. Думает, что «хорошо» в морозах, без еды и огня, точно не будет, а четырех дней будет достаточно лишь для того, чтобы безвозвратно затеряться от всякого взгляда разведчиков в снегах. После ухода лондонцев наступает будто оцепенелое затишье. Пусть никто, кроме Капитана, его помощников и дежурных стражников взглянуть на город с высоты генератора или вышки не может, ощутить это способен и так. Вслед за людьми исчезает и всех затрагивающее волнение. Пройдет время, и тюрьма освободится от большей части заключенных, исчезнет напоминание о произошедшем. Также разгрузятся медицинские дома, вылечат за прошедшие дни обморожения и истощения у приведенных с пустошь, освобождая места в домах опеки и лазаретах, как освобождая и медицинский персонал от излишней работы. Он ведь тоже пополнился за счет тех же новых людей, зачастую — исследователей, отсеченных от своего далекого дома Зимой. Пропали обязательные, впритык подогнанные дежурства, исчезли последние палатки. Стало легче, настолько, что появилась возможность то оцепенелое затишье ощутить, появилось пустое время — столько, что в своем наличии стало очевидным. Все эти пустые вечера… Салим уж и забыл, какими они были в одиночестве. Что он чувствовал, чем он жил… Чем?.. На деле он знал, чем он жил. Прекрасно осознавал. Может, не настолько отчетливо еще в прежнем Лондоне, но теперь — вполне и до конца. Он отдавал себя взаймы всем, знакомым и нет, кому нужна была помощь, в основном, помощь его как медика. Отдавал и не ждал ничего взамен, не брал, потому что не нуждался. Или думал, что не нуждался. Потому что отрицать это было бы сложно, когда сейчас ощущал пустоту на прежде занятом месте и было, с чем сравнить. Он скучал. И без человека, и по нему же. Правда была в том, что ему не хватало Джейсона, а все эти дни не зародили в его голове нужных слов и мыслей, только тоску — вот и все. Были ли, могли ли вовсе быть какие-то верные мысли, слова, или лишь «правильные», которые, он знал, что гласили и как требовали поступать? От последних он уже отказался, так был ли смысл в молчании и отдалении? Последний разговор с Джейсоном, пришедшим к нему, и то, не о чем, а каким он был, означал, что нет. Но тогда что ему оставалось? Либо просто… отпустить и закрыть на это слепо глаза, либо… принять произошедшее?.. Ох, почему он вообще об этом думал? Наверняка из-за тяжести в голове от все той же тишины-пустоты. Или оттого, что сомневался. Сомневался на самом деле. Сидя сейчас на кровати в своей комнате, в одиночестве, в тишине, жалея о сроке, с которым затянул до разговора, в котором стоило бы обговорить все напрямую. Джейсон заслуживал прямого ответа, а заимел пространное «мне больше нечего сказать» и следующее молчание. И уж хотя бы сейчас, запоздало, но Салим должен был найти для него этот ответ.