Слово за последним

В последний момент Тарталья смотрит в бездонные голубые глаза без бликов, злорадно ухмыляясь. В голове пусто и лишь одно слово бьет колоколом внутри, трепеща где-то под сердцем — «Избавься!» Щелчок. Отражение ухмыляется, видя полное замешательство на лице Тартальи. Гнев вперемешку с недоумением в расширенных зрачках. Он подносит оружие к лицу, щуря один глаз, пытаясь всмотреться в черноту дула. Щелчок. Пули, вылетевшей нет, как и страха, который должен сковать тело. Просто небольшое замешательство о не случившемся. Тарталья опустил руку и склонил голову, жадно глазея на себя. «Из тебя херовый убийца, если честно.» Пронеслось где-то в голове и тут же исчезло. Он слышит стук сердец. Одно работает где-то в груди, другое трепещет в ногах, вызывая приятный, но непонятный спазм в горле. Дышит часто, но глубоко, вбирая в себя как можно больше воздуха. Настроение меняется как по щелчку. Гнев меняется апатией и легким раздражением. Чайльд прикусывает нижнюю губу, хватает зеркало и с размаху бросает на каменную плитку. Осколки тут же разлетаются по помещению, орошая пол переливающимися кусочками. Тарталья пошатнулся, схватившись за голову, и скрючился от резкой боли в животе. Его опять режет изнутри, играя под кожей острым ножом. Вырезает сложные закрученные узоры. Кто-то неприятно давит на плечи, и Чайльд рухает коленями на пол, ощущая необъяснимое дежавю. Его трясет. Его знобит. Но ему не страшно. Ему хорошо. Это странно, но так приятно. Именно та невидимая грань. Лезвие, по которому он ходит, пошатываясь из стороны в сторону. Его скрючивает еще больше, но Тарталья не кричит, а лишь сжимает челюсти сильнее, не давая истошному крику вырваться наружу. — Эй, Бог, — жалкий хрип. — а ты меня слышишь? — он пытается поднять голову к верху, но ощущает как глаза почти вываливаются под собственным давлением. — А я твой сын, представляешь, — его придавливает повторно невидимой бетонной плитой. Тарталья чувствует как смещается и хрустит позвоночник, как трескается грудная клетка, как рвутся паховые связки. — А ты любишь своего сына, Бог? — задушенный вопль все-таки вырывается. Горло дерет рвотой и кровью. — Может, попросишь у меня прощение, а? — Чайльд издает непонятное рычание и тут же давится содержимым. Из глаз текут розоватые слезы и ему настолько пространственно, что сознание не до конца понимает, что происходит в данный момент. Физическое тело ощущается настолько не своим, что Тарталья начинает задыхаться и терять реальность. — Я же, — после каждого слова небольшой временной промежуток, чтобы дать себе передышку. — твой сын, так почему, — он подносит трясущуюся руку, измазанную в блевотине, к сердцу и сжимает, ощущая неприятную липкость. — ты меня не любишь? — его переворачивает на бок. Дышаться становиться легче, и парень сжимается еще больше, стараясь спрятаться от этого мира. Слышатся шаги. Стекло расслабляюще хрустит под ботинками. Кто-то останавливается рядом и приседает на корточки, с наслаждением и толикой жалости разглядывая Тарталью. «Твой бог давно тебя покинул.» Чайльд ничего не слышит. Только продолжает сжимать зубы с рыками и слезами. Внутри спазмами жидкость просится наружу. И настолько слаб, что его выворачивает снова. Тарталья жмурится и слегка задирает голову к верху, ощущая рядом чей-то темный силуэт. «Теперь только я.» Парень видит и улыбается. Совсем изнемождено и бессильно. Как путник пустыни, нашедший оазис, и совсем не знающий, что на самом деле это чертов мираж. Он видит проблескивающую белую улыбку, не замечая ее кровожадности. Видит горящие не от доброты глаза. Видит такое похожее на него лицо. Видит, как сам того не понимая, протягивает безвольную ладонь в надежде на спасение.

Так выглядит его Бог?

❈ ═══════❖═══════ ❈

Он ощущает как его трогают. Множество пар рук, приходящихся по телу с таким удовольствием и любопытством, что непроизвольно закатываются глаза. Его кожу перебираются меж пальцев так внимательно, что голова начинает кружиться. Губ и всего лица касается что-то сухое, но мягкое, пощипывая после ласк. Тарталья чувствует себя во сне. Плавая в приятной жидкости. Как космос. Его то штормит из стороны, то приятно укачивает, заставляя так блаженно улыбаться. В груди печет и греет с такой силой, что хочется приложить ладони. Но поднять руку не получается. Не получается ничего кроме ощущений. С места не сдвинуться тоже. Что-то крепко вцепилось в него с обратной стороны и держит настолько, что вырываться не получится никак. Но внутри пусто. Ни о чем не думается. И это хорошо. Сейчас штиль после долгого кораблекрушения. Спокойный сон после войны. Умиротворение от пылающего гнева. Чайльд блаженно улыбается, чувствуя, как его хватают за грудки чьи-то грубые, но такие нежные руки и вдавливают в стену. На него смотрят гневно. Злобой, разжигающей внутри непонятное чувство замешательства. Но Тарталья лишь хмурит брови и смотрит на вцепившегося в него человека. Переводит взгляд на напряженную шею, рассматривает большие руки в белых перчатках, залипает на янтарных глазах мужчины, что светятся самим опаляющем солнцем. Он видит человека впервые, но кажется, будто знает уже давно. Таким совершенным, изящным, слепленным самим божеством. Или может… это и есть само Божество? Такая бледная аристократичная кожа, приятно переливается в свете. Точеные скулы и нос, будто высеченные самим Микеланджело. Доведенные до совершенства губы, которые сжаты в тонкую розовую полоску. Чайльд задерживает свое дыхание, разглядывая такие шелковистые волосы, уложенные точно самим Гелиосом. И никем больше. Тарталья вновь смотрит в глаза и ощущает внутри тепло, обволакивающее ребра. Такое приятное, почти воздушное. Его не смущает такая сильная хватка. Его касается само божество. Неужели он удостоился такой чести, что смог прикоснуться к не мысленному? В груди затапливает приятная нежность и благословение, данное самими высшими силами. И Чайльд не может улыбаться, как дурак, потому, что наслаждается этим видом. Картиной, появившейся на свет, открытой только ему и для него. Парень чувствует, как расправляются у него за спиной белоснежные крылья. Но отвести взгляд от столь прекрасного существа не может. Оно магнитит к себе так сильно и так правильно, будто именно этого уединения ему и не хватало. — Я бы убил тебя, будь на то моя воля. Но ты слишком ценен для такой жалкой судьбы. Божественное существо что-то говорит, но Тарталья слишком ослеплен им, чтобы разобрать слова. Слышит лишь властный, отдающий эхом голос, который приятно разливается патокой внутри, оседая наслаждением внутри. Он упивается эти тембром и хрипотцой, внимая еще больше. Влюбляясь в эти очертания. Там, наверняка, что-то запредельное его разуму. Слова, которые он не способен понять. Ведь он — простой человек. А перед ним сотканное самим небом неизведанное… Его снова прикладывают об стену. Глухая боль в затылке сейчас никак не сравнится от переполняющих его чувств восхищения и возбуждения. — Справишься сам, тебе не в первой с таким сталкиваться. Божество отпускает его, но Чайльд продолжает завороженно смотреть на высокую фигуру в белых одеяниях, от которых веет золотистым свечением. Тарталья сглатывает, поджимает губы и тут же теряется, чувствуя, что кто-то важный уходит от него, не прощаясь. Внутри неприятно колет и разрывает от боли. Он протягивает руку и хрипит, в надеждах, чтобы это божество услышало его молитвы. Хотя бы обратило на него свой величественный взор. Чтобы увидеть на себе взгляд таких прекрасных янтарных глаз. Пусть он будет смотреть жалостливо. Пусть. Но Чайльд сейчас готов отдать все, чтобы увидеть внимание на себе. — К сожалению, ты можешь сдохнуть быстрее от самого себя. Какая жалость, а я уже понадеялся… Мужчина ухмыльнулся, упиваясь звуками всхлипов и плача за спиной.

❈ ═══════❖═══════ ❈

— Извините, мы не можем вам предоставить информацию, которую вы просите. Это конфиденциально и к мероприятию никакого отношения не имеет, — в очередной раз девушка за стойкой повторила одни и те же слова одному и тому же человеку, натягивая дружественную улыбку. — Я много не прошу, мне нужен лишь Чайльд Тарталья. Я прекрасно знаю, что он находится здесь. Это очень важно, — работница сощурила глаза, разглядывая парня в широкополой шляпе. — Молодой человек, — черты лица нахмурились, приобретя более вражеское настроение. — если вы будете продолжать вопросы не по делу, то я вызову охрану, — он поджал губы и сжал кулаки. Ничего не ответив, парень развернулся и ушел в глубь толпы, ища синими глазами такого важного сейчас человека. — Опять ты во что-то вляпался, придурок, а мне тебя искать. Постоянно вертишься в какой-то заднице.