Тëмные грëзы

Люди…

      Новый плеск волн, и лунная дорожка расчерчивает полотно бликами. Такие же блики ложатся на влажные волосы, кожу бледно-прозрачную.

… интересные создания.

      Вдох — и вновь под воду уйти, аметистами сверкнув в белом свете и подплыть лишь ближе в предчувствии веселья к пирсу. Осторожно и быстро; ох, а сколько же ловушек ты угробил, юноша, залиться бы хохотом мелодичным. Однако Панталоне щурится лишь снова, и иссиня-чëрная чешуя хвоста переливается звëздами на небосклоне. Сидит поодаль, зная, что юнец смотрит — забавный до безобразия.

      Еретик, которого в море давно вышвырнули моряки, а русал проплывал мимо и вытащил — жаль мальчишку стало. Только теперь этот неугомонный юноша…

— Ты уничтожаешь мои сети, но потом приплываешь сам. У меня уходит время на их создание, знаешь ли. — Я в любой момент могу тебя утопить, Дотторе. И твои сети опасны для жителей моря. Не обессудь, человек.

      Смешок теперь с суши; тоже верно, прыжок — и утянет под воду, клыками острыми впившись в горло. Равно как и знает Панталоне — гарпун в чужих руках может прошить ему хвост насквозь. И не только хвост.

      Но даже так, как глупцы, они пересекаются каждое полнолуние.

— И что же нового у суши?

      Русал голову укладывает на чужое колено, щурясь игриво и насмешливо; тему задал и слушать теперь будет, возможно, ни один час. Потому что мальчишка уже юноша, мальчишка постигает науки, до коих под водой тяжело дотянуться. Это… Интересно.

–… И для этого мне нужно немного морских анемон, яд конусов и твой яд тоже… — Ах, Дотторе, ты невыносим… — Ты сам спросил меня, Лео.

      Пурпур заката блестит через щели век уже серьëзно и в раздумиях; принести или нет, принести или… — Не вре-едничай, ну же. — Ты знаешь цену.

      И Дотторе готов смехом залиться громким, что перебудит всех в округе, но только лишь смеëтся-каркает в тыльную сторону ладони, рыча-шипя, когда его окатывают слабо водой.

— Кто бы мог подумать, что древний русал так падок на монеты и прочую ерунду для молодых барышень. — А тебе, похоже, вообще не нужен мой яд.

      Слово за слово снова — пальцы израненные вплетаются во влажные вихры, а перед глазами первая встреча с этим странным подводным созданием. В ту ночь ещë мальчишкой гулял по набережной, как увидел сидящую на камне фигуру, что подзывала к себе, а потом водой окатила с ног до головы и исчезла в волнах. Пальцы проходят по прохладной чешуе — по месту, где чешуек нет.

      Мореплаватели. Всем же интересна такая диковинка, как русал. И вторая встреча, поэтому, прошла уже менее весело — мальчишка нашëл раненого Панталоне в бухте в нескольких милях отсюда. И после мальчишка неделю носился в сумерках, чтобы помогать залечивать подручным чужую рану.

— Ты был таким милым ребëнком.

      Панталоне тянет это развязно, будь бы он пьян, лишь больше подтягиваясь на чужих руках, смотря в алые глаза с вызовом и усмешкой. И с глубочайшей тоской на самом дне сердца… Ведь люди до безумия глупы, глупы в страхе того, чего не понимают, а его уже не мальчишка был непонятен многим. И вместо прощания тихие слова предостережения, стоит в склянку нацедить свой яд.

      И когда тело связанное кидают в бурю в темнеющие воды, когда чужие возгласы о проклятии гасятся о вой ветра, а вода с бульканьем заполняет лëгкие, алыми ваулями окружая тело, Панталоне подныривает поближе, разрывая верëвки голыми руками.

      И с тех пор о странном юноше-альбиносе не слышали в том городе; не было и новых, подобных ему, и все его эксперементы похоронила вода.

      Да только рыбаки сказывали, что видели в воде белый хвост и налитые кровью глаза в отблеске фиолетового заката.

      Только вот печаль, что с новым заходом в море увидевшие это возвращались в лодках мёртвыми, с глубокими отметинами от острых, акульих зубов.