Тëмные грëзы

      Сны это отголоски других миров, говорила одна поехавшая одногруппница; Дотторе фыркал насмешливо, прикрывая глаза на первых курсах. Вырисовывал формулы на доске до отключки собственной, настолько глубокой, что снов и не было вовсе.

      Сны – лишь симуляции пережитого за день; желания сокровенные и страхи, лица случайных прохожих и отражение подсознания. Нет никакой мистики, нет магии – обычный процесс.

– Ты спал вообще? – Да, завались... Мешаешь.

      Дотторе убирает пятернëй светлые волосы с глаз, щуря те глубокой ночью, откинувшись на подушку. В стену рядом бьëт свет луны неполной, звëзды наверняка рассыпаны сотнями самоцветов...       А перед глазами алыми – мягкий фиолетовый в обрамлении густых ресниц. У их обладателя волосы вьются, и, даже несмотря на юный возраст, седая прядка имеется в тëмных локонах. Очки в тонкой серебряной оправе вновь покоятся на шее, повиснув на цепочке. Шуба, мягкая, белая, как снега вокруг, от которой тонкий шлейф османтуса улавливается...       Образ среди стопок бумаг и документов, пока за окном воет вьюга, восседает, как адвокат самого Дьявола.

Как божество.

      Только вот Дотторе знать не знает, кто это; рычит глухо, лицом утыкаясь в подушку от призрачного наваждения, а после встаëт, чтобы снова заварить себе кофе из пакетика и достать который по счëту справочник по онейрологии. Сны это подсознание, но почему именно этот образ засел так глубоко, нет ни единой мысли, проходит заключение за исследованием сотни работ и таким же объемом кофе. Может очередной прохожий, на котором он заострил когда-то внимание? Тогда бы запомнил; Дотторе шипит, массируя переносицу, быстро спускаясь в лабораторию на занятие и расставляя пробирку за пробиркой, в перерыве вливая в себя просто холодную воду.

      И ладно бы образ сидел и сторонне занимался делами, пока уже аспирант наблюдал со стороны; нет, он говорил. Много говорил, без умолку говорил, если замечал парня, называя его "уважаемый Второй Предвестник", щурясь по-лисьи и затирая о каких-то диаграммах, приросте, спросе. Рассказывал об особых схемах, которые по пробуждении обнаруживались практически гениальными.

– Ого, ты рисуешь? А кто это? – Да чëрт его знает...

      И ведь действительно только чëрт и знает: как только неизвестный собирался назваться, то сон обрывался падением в саму бездну. Только глаза цвета чароита и аметиста отпечатывались на сетчатке в самый последний момент и на полях заметок ныне.

      Глубокий такой фиолетовый... – Молодой человек, тут не занято? – А, нет. Сад-...

      Слова застревают в горле, когда он поднимает голову и упирается в глубокий фиолетовый; странно сводит желудок, и молнии под кожей проносятся. Чувство тревоги и облегчения, отчего глаза раскрываются немногим шире, а чужие практически смеются сквозь стëкла простеньких очков.

– Панталоне. А то вы так уставились на меня, словно либо призрака увидели, либо влюбились сразу.

      Смеëтся, наклоняя голову к плечу, и короткий хвост без седых прядей скользит за спину. И запах не османтуса – горчащего кофе.

      Панталоне, глухо уже смеëтся Дотторе, убирая записную книжку себе на колени.

– Да скорее вы выглядите так, словно искал меня. – Сквозь фальшивое небо, дорогой Второй.