Камера абсурда

Мне двадцать пять, и я до сих пор Не знаю, чего хочу. И мне кажется, нет никаких оснований Гордиться своей судьбой, Но если б я мог выбирать себя, Я снова бы стал собой. (Аквариум - 25к10)

***

(мумидален): 5 новых уведомлений

Антон уже давно лежит под пледом, укрывшим его по самый нос. На улице — март, но кажется, зима заканчиваться не спешит: даже через закрытые окна несет сквозняком: деревянные рамы в старой квартире прохудились, на стеклах трещинки, а холодным ветром тянет не только по полу, но и стенам. Уже час как стоило бы спать: завтра на пары, переться через шумный Невский в институт, завтра надо пытаться жить эту жизнь, хотя организм так не считает — он упорно не хочет отправляться в царство Морфея. Поэтому Антон не перестает ворочаться, проклиная и вселенную, и судьбу, и все то, что влияет на его недосып, но разумеется, только не себя, потому что организм должен по заказу засыпать в полночь, даже если до этого он ложился, дай бог, ближе к двум. Экран телефона сверкает ярким огоньком, время от времени вибрирует и ужасно раздражает. Сквозь сонную дрему приходится перевернуться еще раз, подмять под себя одеяло: ноги даже в носках замерзают. Но все это работает, мягко говоря, хреново — сон не приходит, и даже дремота не идёт. Время словно стоит на месте. Состояние мерзкое, какое-то липкое и вязкое, родом из тех ночей в поезде, когда толком не спишь, слышишь, как стучат колеса вагона, и не понимаешь, сколько времени уже длится ночь. Приходится разлепить глаза и безысходно подняться на кровати. Ночник не помогает, его теплый свет только больше злит, еще и во дворе-колодце кто-то громко выясняет отношения, а ребята в дурацком пабе под домом даже не планируют закрываться. В квартире тихо — слышно только, как гудит невыключенная лампа в коридоре и как кошка хрустит кормом на кухне. Видимо, ночной жор нападает не только на ее хозяина. Антон заматывается в плед, протирает тяжелые веки и еще около минуты молча смотрит в окно напротив кровати. Там — ночь, долгая и тягучая, которая сейчас ощущается особенно депрессивно. Зимние ночи в Петербурге веселыми вообще не бывают: уж слишком низко опускается небо, и слишком обильно его заливает черным цветом. Телефон на зарядке все так же мигает, и даже режим «не беспокоить» ему не мешает. Уведомления приходят из чата, на который этот режим не распространяется. Сейчас хочется теплого молока, выпить снотворного и попытаться уломать себя все-таки задремать: завтра нужно встать на первую пару. Но мысли вразнобой. Ночь тем и плоха, что она обостряет странные переживания, вгоняет в тяжелые размышления, и отделаться от них не получается до прихода рассвета. Может быть, поэтому этот парень настолько не любит темное время суток. Валяться еще один час — точно не вариант, тем более, законные восемь поспать уже не получится. Поэтому Антон принимает для себя решение, что надо бы перестать злиться на ситуацию. Все, что он сейчас может, — обернуться пледом, спустить ноги на холодный пол и попытаться дочапать до кухни. В интернете — миллион советов, как бороться с бессонницей, и неважно, что половина из них не работает, но парочку попробовать стоит. В темной кухне зажигается синим светом электрический чайник, кошка недоуменно смотрит на хозяина, запрыгивая на стул, и долго изучает его сонный взгляд. А хозяин долго изучает экран телефона, который бьет ему яркостью дисплея прямо в лицо. Друзья часто переписываются по ночам, и это не удивляет. Удивляет другое. Хватает одного сообщения, чтобы проснуться моментально. (снусмумр) когда мы можем напиться мне срочно надо (окс мюмла) че случилось (снорк димка) масштаб пиздеца быстро на базу Антон протирает глаза, еще раз перечитывает первые сообщения, снова протирает глаза и снова перечитывает. Когда он выходил из чата, оповестив всех, что завтра точно доберется до лекции по философии, вроде бы все было относительно нормально. Но тон у этого диалога за пару часов сменился кардинально. (снусмумр) да у меня состояние просто обалдей полный давайте рецепты коллективной порчи на чела срочно надо мне тут наговорили я в ахуенезе отойти не могу Чайник вскипает, напряжение внутри черепной коробки — тоже. (муми-папа димка) кто? Хватает всего одного вопроса, а Антон уже знает кто. Он всем своим существом ощущает поднимающуюся тревогу. И ему очень хочется надеяться, что дальнейшая переписка разубедит его в догадках, но этот истерический тон сообщений близкого человека не считать невозможно — тот шутит, но, судя по всему, от безысходности. (снусмумр) да короче отношения все, финита ля комедия разорвались на мерзкой ноте нет, ну я понимал, что так и будет, но чето прямо тяжко вроде и радостно, что этот круговорот ада закончился, но как-то внезапно (серый снифф) бля дорогой, завтра бухаем (катюшка муми-мама) Я вечером после студсовета прилечу тогда. Наведем порчу все вместе)) (катя мю) вы угробите мою печень (слава снорк) Ради экстренной ситуации перенесу репета Антон смотрит в экран еще несколько минут. Он не знает, что уже успело произойти, но ясно чувствует: там, на другом конце провода, сейчас кому-то очень больно. И неслучайно вся компашка друзей мгновенно активизируется. Это чувствуют все. (окс мюмла) мы можем пригнать завтра? @arsdvatri, ты не против? (снусмумр) мы завтра с Антоном часов в шесть хотели встретиться я не знаю, можете к нам подъехать Чайник начинает медленно остывать, пока пшеничная голова тяжело опускается в сгиб локтя. (снусмумр) я только за Антон знает, что должен сейчас написать. У него нет сил что-то выяснять: он уже все понял, поэтому остаётся только открыть окошко клавиатуры и поставить точку в этой череде запятых.

(антошка муми-тролль)

> я только за (от: снусмумр)

я тоже

Дальше ребята выясняют, в какой бар они пойдут, подыскивают местечко, что-то продолжают обсуждать, пока Антон продолжает смотреть в темноту. Он переворачивает телефон вниз дисплеем, и кажется, теперь можно идти спать, но сон пропадает вовсе. У него перед глазами крутится одна фраза — «отношения всё», и он не знает, что думать по этому поводу. Честно говоря, он сейчас вообще ничего не знает, но четко уверен: абоненту на другом конце Петербурга тяжело. В этот момент мало волнует, что с этим абонентом они уже месяц не могут встретиться из-за учебы и работы, чтобы, как в старые добрые, пить в баре дешевые коктейли, разбавленные в семьдесят раз, накидывать плащ на чопорно сидящий пиджак и подшофе бродить по Невскому, смеясь во все тридцать два. Чтобы снова обсуждать все на свете, фотографироваться со смешными памятниками и слушать одни и те же песни на повторе. Чтобы опять падать на скамейку в парке на площади Искусств и смотреть на облака, плывущие по небу. И мало волнует, что у них эту встречу отбирают друзья. Главное — Арсению сейчас сто процентов больно, а Антон хорошо знает, каково это, когда по-настоящему больно. Поэтому он снова берет в руки телефон, открывает знакомый диалог и уже не смотрит на время. Ему лишь бы знать, что где-то там, в конце города, куда не ходит ничего, кроме автобусов, один человек не курит в парадной, сидя на подоконнике и разглядывая виднеющийся вдалеке порт, а ложится в кровать. Но Антон чувствует, что обманывается. Ему просто хочется, чтобы было так, но скорее всего, этот абонент сейчас пытается унять дрожь в руках, подпирая желтую стенку на лестничной площадке. И поэтому он пишет одно сообщение, надеясь прочитать что-то хорошее в ответ.

(антошка муми-тролль)

арс, ты как?

Он видит, как снова загорается чужой статус «в сети», и что-то глухо падает внутри. Чайник остывает, и греть заново его уже никто не собирается. Кошка смотрит зашуганно, будто тоже ощущая всю ту тревогу, которая пробивает потолок кухни, стремясь перелезть к соседям этажом выше. (снусмумр) я — никак И этого ответа хватает, чтобы сделать такой тяжелый вздох, что от него со стола падает салфетка. Антон хорошо знает это арсеньевское «никак», и каждый раз ему кажется, что лучше бы тот злился, матерился, бросался в ярости и обвинял всех подряд. Лучше была бы хоть какая-то эмоция, чем эта тупая боль, которая не оставляет чувств, вырезая на сердце дыру. На такие сообщения сложно ответить что-то нормальное, да и слов как-то не получается подобрать, потому что непонятно, что говорить тому, у кого снова сломался мир, как дешевая заводская игрушка. Наверное, глупо думать, что один разлад может быть равен слому мира, но Антон — друг, и он знает, как часто у Арсения рушится мир. Иногда парень думает, что слишком часто для совсем еще молодого человека, потому что тот бесконечно подставляет грудь под пули, все надеясь, что эти пули будут целебными. Но нет, его в очередной раз простреливает, оставляя множество ран, и снова приходится искать пластыри.

(антошка муми-тролль)

до утра будешь в порядке?

Ответ ему прилетает моментально. (снусмумр) капли твои эти травяные просто ужасные надо было деда слушать и забрать его настойку с дачи И в этом ироничном ответе хранится простое: «ко мне сейчас неприменимо слово «в порядке». Антон считывает за горькими шутками правду, и эта правда ему совсем не нравится.

(антошка муми-тролль)

не увлекайся там только

и ложись

(снусмумр) думаешь, усну? По тону — смеется, а по ощущениям — скорее всего, сходит с ума. Отчаянно хочется набрать номер, чтобы услышать голос и подтвердить свои догадки. Но Антон помнит, как сильно Арсений не любит, когда его видят в таком состоянии: когда эмоции обнажены, и он из-за них тоже — ранимость вылезает на поверхность. А это не в его характере.

(антошка муми-тролль)

я отмажу завтра на философии

спи

Парень не знает, но где-то на Гутуевском острове сейчас зарывается в подушки абонент, который через двадцать минут будет «не онлайн». В Новой Канонерке сейчас стоят грузы, в порту ожидают своего отбытия большие баржи, в небольшом жилом микрорайоне гаснет свет в квартирах, а где-то между ДК Моряков и университетом водного транспорта проезжают последние машины. Санкт-Петербург кончается там, где среди заброшенных построек, церквей и мостов царит индустриальная романтика. Та самая, которая веет каким-то одиночеством и тусклым желтым светом. Арсений засыпает, глядя в окно и рассматривая высокие краны, выстроенные на Невской губе, пока где-то во дворе лают собаки и мерцает фонарь. Он не знает, что где-то в центре города Антон молча сидит на кухне под монотонное гудение вытяжки. Этой ночью тот не спит и чай тоже не пьет, а лишь думает о том, что завтра нужно встать к первой паре.

***

Сложно сказать, когда вместо «всего три года» все чаще стала звучать фраза «целых три года». Еще пару лет назад вроде бы только заканчивали школу, поступали в институт и ужасались кошмарным предметам на филфаке. А теперь пытались сообразить, у кого когда есть свободное время, чтобы пересечься вне душных кабинетов. На потоке пару лет назад образовалась очень сомнительная компания, но за годы стало понятно: пускай сомнительная, но зато все как на подбор, да еще и так спевшиеся, что даже куча передряг не смогли разбить эту «шайку-лейку». Антон к концу третьего курса так и не понял, в какой момент стал как родной в общежитии на Ваське, когда начал забывать, что летом мосты разводятся, когда его квартира стала похожа на одно большое пристанище лидеров рок-клуба восьмидесятых и как так случилось, что он, будучи человеком некомпанейским, оказался среди толпы народа. Ответ у него на это, конечно, был, но он его тактично игнорировал. Если со старостой, ее подружкой и молодым человеком последней он спелся еще в первом семестре, то к остальной части компашки были вопросы. Ребята в эту зиму, сидя на кухне в квартире на Техноложке, пытались вспомнить, как эта дружба вообще образовалась, но история воедино так и не собралась. С первого курса остались два главных события: выезд в Лемболово, когда часть потока засиделась у костра — так и разговорились, и одна из сессий, после которой они образовавшейся компанией завалились к Антону домой. С выездом все было понятно: Арсений ненавидел холод, грязь и лес, а его друг, проведя с ним кучу лет за одной партой в школе, эту дурную привычку перенял, потому они и остались вдвоем жарить сосиски. Катя и Дима пользовались правами подружек старосты, поэтому ни по каким болотам не бегали. Как туда втесался Слава — оставалось загадкой. Но этот человек стал своеобразным объединяющим звеном, который, будучи с виду «сыном маминой подруги», оказывался тем самым дуралеем «с нюансами», вокруг которого всегда происходил какой-то кипиш. И на это не мог не вестись Арсений, для которого «кипиш» был синонимом его буйной жизни. На тот костер Слава притащил своих двух друзей, которые сначала толком ничего не понимали, но мгновенно заинтересовались присутствующими. Все-таки, сидеть со старостой Оксанкой, которая тусовалась в отделе расписаний, было здорово, болтать с ее замом Катей, которая возглавляла студсовет, — тоже, а про главную звездочку актерского кружка все и так знали. Такие знакомства были только бонусом. Так и собралась «команда молодости нашей», которую все, конечно, любили, но в глубине души. Где-то очень глубоко. На квартире после сессии они собирались уже доблестным составом: неразлучники запекали утку (и запекли, спалив большую ее часть), Сережа с Арсением пытались намешать коктейли, пока Оксана руководила процессом, а Катя в своей мини-юбке только и делала, что цепляла взгляды Славы. Антон просто обалдевал от происходящего. С тех самых пор эти восемь человек шли бок о бок, становясь ближе и проникаясь друг к другу. Может, потому к концу третьего курса они больше напоминали странную итальянскую семью, которая ни дня не жила спокойно, но в ней все любили друг друга настолько, что эта любовь становилась поводом для зависти. За эти годы хочешь не хочешь, а пришлось меняться, ссориться, переживать тяжелые кризисы, чувствовать, что еще немного, и компания распадется, чтобы по итогу в ночи решить собраться в баре просто потому, что одному человеку было плохо. Арсений всегда был скрытным человеком, который только учился говорить о своих чувствах. Даже по его сообщениям было понятно: они давались ему с трудом, поэтому друзья особо ничего не уточняли о случившемся, зная, что нужно время. Но Антон мог не ждать до бара: многие вещи он чувствовал заранее. Их дружба, пронесенная с первого класса и вплоть до конца третьего курса, заставляла его видеть то, что глаза других людей не могли распознать. Слишком много было пройдено бок о бок, и слишком многое было пережито вместе. Поэтому теперь ничего не оставалось, кроме как быть рядом, потому что в старшей школе, когда рушился мир у одного смешного парня с пшеничными кудряшками, один человек помогал его отстраивать заново. Так они и жили, пытаясь склеить миры друг друга, пока те стабильно разбивались о других людей.

***

Федору Викторовичу, одному из самых неприятных преподавателей, который ужасно не любил прогулы, на философии пришлось наплести какую-то ересь. У Арсения был статус относительно прилежного ученика, потому мужчина закрыл глаза на дурацкую причину отсутствия. Он мягко поймал Антона за руку, когда тот выходил из аудитории, и в своей душной манере попросил «его нерадивого однокурсника» прислать разбор философии Гегеля по пунктам и «больше не прогуливать пары, потому что с кошкой некому сидеть». В столовой во время «окна» парень успел выцепить Диму. Выяснилось, что никто толком не сказал, кто во сколько будет, поэтому решили подъезжать к бару, как успеют. Поэтому по стечению обстоятельств перед дверями «Ипполита» Антон с Арсением в назначенные шесть оказались вдвоем и теперь дожидались кого-то из девчонок, чтобы они подтвердили бронь столика. Какая-то компашка уже подвыпивших ребят громко разговаривала у входа, сильно выдавая общий антураж этого местечка на Грибоедова. Но сил выбирать что-то другое не было. Одно уставшее лицо сейчас выдавало — напиться бы и не слышать общий шум. Конечно, решать ситуацию алкоголем было совсем не вариант, и все это прекрасно знали, но не выпить после произошедшего казалось глупостью. Особенно, если речь шла о человеке, который о болезненных вещах предпочитал не распространяться. Даже с близкими друзьями говорить о каких-то сложных ситуациях, где нужно было признать свою слабость, было непросто. А здесь речь шла о том, что надо было объяснить, что там в отношениях произошло. Пока для Арсения это было выше его сил, хотя он очень старательно над собой работал. Сейчас его хватало только на то, чтобы выудить сигарету, облокотиться о стенку здания и смотреть на то, как переключается светофор: с красного на зеленый, с зеленого на красный, и обратно. — Знаешь, я так хочу лето, — донеслось откуда-то со стороны. Антон подошел ближе, перенимая чужую сигарету из рук в руки. Для других этот жест всегда был порогом интимности, но для двоих друзей он уже не казался чем-то удивительным: в школьные годы приходилось раскуривать одну сигарету на двоих, обхватив ее палочками, чтобы родители не почувствовали запах. А в старших классах и вовсе затягиваться, касаясь губами чужих пальцев, потому что сигарета была зажата между ними — сигарету удерживал тот, кто был более трезв. Подростковый возраст имел свои нюансы. Сейчас подобное они проворачивали просто потому, что хотели, потому что «руки замерзли, дай у тебя затянусь». А Арсений часто подкуривал другу своей же сигаретой, потому что просто привык, ленился доставать зажигалку и совсем не чурался того, что для других казалось брезгливым или «за гранью». К слову, человеком он был брезгливым до ужаса. — Там сессия. — Там свобода, Антон, — он посмотрел на своего одноклассника таким взглядом, что на секунду показалось, что этой грустью можно затопить весь Петербург. — Скучаешь по ней? Они стояли, соприкасаясь плечами, и грузно дышали. Раскаленный морозный воздух обжигал и щеки, и легкие. — Скучаю, — и дым растворялся, — я помню то лето поступления, — ему тут же заинтересованно кивнули, прося продолжать мысль. — Да, у меня была запара с этими экзаменами, у тебя не сахар с подтверждением олимпиад, но как-то все проще, свободнее было. Последний звонок, выпускной, «Алые паруса», и мы тогда по пляжу Петропавловки босиком вечером плелись… — а на лице промелькнула еле заметная улыбка. — Еще с классом на шашлыки поехали после результатов всех экзаменов… Так и продолжали стоять, смотря на то, как пешеходы перебирались с одной стороны на другую раз в пару минут. — Это все как будто из прошлой жизни, — сигарета начинала тлеть в руке. — Такое чувство, что выпускались вчера, а уже кучу времени утекло. Тогда мне казалось, что будущее такое пугающее, а настоящее непонятное, а сейчас понимаю, что там было проще, и экзамены были дурацкими по сравнению с тем, что сейчас происходит… — Антон повернулся, оглядывая родное смущенное лицо. — Не знаю, как-то давит на меня всё. И деться от этого некуда — оно в голове. — Да, я понимаю, о чем ты, — на него повернулись в ответ. — Знаешь, я иногда проматываю в воспоминаниях последние пару лет и не могу понять, когда жизнь стала такой сложной. И нет, как бы, с одной стороны, наоборот, вот она, стабильность, какая-никакая работа, учеба, общение, но с другой… — его перебили. Арсений потушил сигарету о бортик мусорки и вернулся обратно. Теперь он жался к чужому плечу еще сильнее, продолжая искать глазами глаза. — Но с другой, ощущение, будто мы глубже и глубже под толщу воды погружаемся. И вот откуда-то оттуда пытаемся кричать, — на его плечо аккуратно опустилась рука. — Когда закончился первый курс, мне казалось, что это пройдет, потому что сейчас начинается реальная взрослая жизнь, там кризис-хуизис взросления и всякое такое, но, по-моему, это болото засасывает только сильнее. — Именно так, — на переходе начинал мигать зеленый свет, где-то вдалеке уже виделась фигура Кати. — Если вспомнить, два года назад, после летней сессии, вроде сложно было, но, блин, хорошо же. Как-то, не планируя, мы собирались у меня в квартире, ребята притаскивали вино, готовили вместе, на кухне курили, ремонт потом затеяли… — он тяжело вздохнул. — Мама в ужасе, конечно, была, как мы обои переклеивали, но оно того стоило. Девушка издалека махала ручкой, теперь дожидаясь, пока проедут машины на перекрестке. — И где вот оно теперь? А рука так и не дрогнула, только притянула ближе в дружеском поддерживающем жесте. — Да по сути, всё тут же, просто что-то изменилось, может, треснуло и не где-то «вовне», а внутри, — и оба тяжело вздохнули. — Сейчас же, определенно, по всем фронтам лучше, чем было на первом курсе, просто внешняя стабильность не компенсирует ни хера… — Арсений снова стал кусать губы от нервов, совсем не замечая, как трещинки начинали багроветь. — Это ты к тому, что типа проблема сейчас просто в восприятии мира? — ему печально улыбнулись. — Нет, мне кажется, дело не только в этом, — Катя начинала переходить дорогу. — Когда руины снаружи, но все путем внутри, ты как-то на эти внешние руины и не обращаешь внимание. Ну светит солнце, и уже здорово. А сейчас наоборот происходит. — По принципу «снаружи так-то замечательно», а внутри сумбур? — Ага. Отсюда и такое желание обратно вернуться, — парни перешли на шепот, договаривая последние фразы так, словно они предполагались только им двоим. — Там тогда, вон, мир ломался, установки из прошлого летели, а нам кайфово было. Экзамены и экзамены, проблемы и проблемы, а у нас жизнь новая начиналась. Девушка подлетела к ним, обнимая сразу двоих и прижимая к себе как можно сильнее. Те сразу же ответили на ее объятия, нарисовали улыбки на лице и усиленно попытались скрасить общий шлейф после этого странного разговора. Друга мучило что-то большое — Антон это чувствовал, но сопоставить все свои догадки у него не получалось. Сейчас было не время и не место разбираться в природе своих ощущений, но почему-то видеть близкого человека в таком разрозненном состоянии было еще сложнее, чем переживать его обычные неурядицы. Парень знал причину: чужая боль возникала из-за того, что Арсений кому-то опять открыл сердце нараспашку. И Антона ужасно мучил тот факт, что он видел всё происходящее с самого начала, знал, чем это закончится, но сделать ничего не мог. Было тяжело переваривать в себе эти ощущения. Они напоминали разбушевавшееся чувство справедливости, которое хотело крикнуть «почему ему снова приходится это переживать». А следом — зубы начинали скалиться, злость подходила к горлу, и силы на то, чтобы сказать простое «это его жизнь, это его выбор, он разберется сам», кончались. Потому что тот человек в жизни друга совсем не пожалел пуль в пистолете и выстрелил несколько раз подряд, оставляя Арсения, как в замедленном действии, падать на спину. В этом полете парень думал только об одном: «разве заслуживает тот, кто решился открыться, несмотря на болезненное прошлое и без того подкошенное доверие, несколько пулевых прямо в сердце?». А Антону осталось только поймать почти безжизненное тело, чтобы собственноручно вытащить все пули и прошептать: «ты не заслуживаешь, и ты ни в чем не виноват», а следом добавить, глядя в эти безжизненные глаза: «не бойся, продолжай падать, я тут, я ловлю, и я поймаю, помни, я всегда поймаю». Чтобы как итог — поймать бездыханное тело и сжать злость внутри себя, потому что злость вряд ли кому-то когда-то помогала. Они заходили в бар, Катенька подзывала официанта, тот объяснял, что восемь персон посадить будет проблематично, и, пока девушка шла с ним договариваться, Арсений снимал свою улыбку и пусто смотрел в окно. На его лице отражался тот самый ответ на вопрос «ты как». Ему было «никак»: уже не то чтобы больно и уже не то чтобы страшно. По его глазам было понятно — раздавлен. Антон тихо наклонился к нему, спрашивая, что тот будет заказывать, а ему только безынициативно ткнули пальцем в барную карту. — Расскажешь сегодня, что вообще произошло? — он почти прошептал эту фразу. На что ему горько улыбнулись и хмыкнули. — Я так заинтриговал, а там и истории никакой нет, — Арсений посмотрел на него хмурым взглядом, — только простая байка про настроенные воздушные замки и иллюзии. Они выдержали паузу, будто собираясь с мыслями и надеясь, что Катя ворвется в диалог прямо сейчас. Но она продолжала общаться с официантом. — Что же, много неосуществимых иллюзий тебе настроили? — оба на секунду замолчали. — Знаешь, что самое смешное? — он улыбнулся так, как улыбаются люди на грани истерики — чеширской улыбкой. — Я все сам, как в той рекламе: сам обманулся, сам разочаровался. — И что это значит? — Это значит, что не кто-то мне иллюзии строил, а я захотел увидеть то, чего не было на самом деле, — девушка повернулась, и в этот момент ее выражение лица мгновенно изменилось: она моментально почувствовала смену тона диалога. — И даже ведь обидеться не на кого, — а улыбка становилась все шире. — Только на самого себя, — и послышался тяжелый вздох. Антон смотрел на это с ужасом, понимая, что последний раз видел Арсения в таком состоянии еще в подростковом возрасте после какого-то его скандала с родителями. Тогда глаза были такие же пустые, с океаном боли, когда только и можешь, что смотреть в одну точку, бесцельно изучая один и тот же пейзаж. Только тогда болело по другой причине, сейчас же ныло, потому что маленький Сенечка внутри Арсения бунтовал, заставляя понять, что он не заслуживает к себе такого отношения. И эта маленькая версия отчаянно спорила со взрослым внутри этого человека, который твердил «это ты, ты и только ты во всем виноват». — Мальчики, настойки на вишне будете? — Катя разбавила весь этот нарастающий ужас и уселась между однокурсниками. — Добрачева с компанией подъедет минут через десять, Слава в пробке. К семи соберемся. Давайте пока закажем что-нибудь, а то вы совсем кислые. И вечер этот обещал быть «совсем кислым».