Камера абсурда

Душа на вынос, святой нараспашку, На полной скорости не так больно. Уговори меня, что всё не так страшно, Угомони меня — я не могу кричать больше. (Аквариум — Темный как ночь)

***

Арсений о произошедшем больше не говорит. После единственного откровенного разговора с друзьями в баре он как-то растворяется в лабиринте своих мыслей, пытаясь переварить эмоции. Что с ним творится следующие две недели, толком никто не понимает, потому что, чтобы что-то понять, человека надо хотя бы изредка видеть. Ему везет — кроме нескольких семинаров его в вузе больше нигде не ждут. Он своим положением пользуется, зная, что педагоги поведутся и на липовую справку о болезни, и на обещания, что все работы будут сданы, а лекции переписаны. Этот мальчик знает, что репутация у него, если не белоснежная, то на порядок лучше, чем у половины его однокурсников, а значит, раз в полгода такие выкрутасы позволить себе можно. Критичным происходящее кажется только Антону. Разговор в «Ипполите» остается вязким напоминанием — другу, конечно, стало легче от поддержки, но осколки из груди не выгребло. Два бокала сидра подряд, несколько настоек, парочка из которых была заказана Славой «за его счет», остались лишь подтверждением того, что даже то тепло, в котором Арсения искупали близкие, не помогло на сто процентов. Он много смеялся в тот вечер и еще больше говорил о каких-то проходных темах. Добрачева долго слушала поток бессмысленной речи и долго делала вид, что ее это устраивает, пока в какой-то момент не посмотрела парню в глаза и шепотом не спросила: «так что стряслось?». Это было в ее стиле: одной фразой сменить весь тон диалога. И как-то лоск иронии и сарказма мгновенно спал. Ребята уселись вокруг стола, нервно переглядываясь, а Арсений вжался в кресло, чувствуя какое-то давление, потому что нужно было сказать правду. Ее хотелось как-то аккуратно обойти, и не для того, чтобы скрасить мерзкую картинку для друзей, а чтобы лишний раз не напоминать себе, как все обстояло на самом деле. Но говорить пришлось, и признавать озвученные вещи — тоже. Кроме Антона, никто из компании подробностей этих отношений не знал: были в курсе, что есть какой-то парень, с которым у Арсения странные отношения, постоянно находящиеся «на грани» и продолжающие качать его на эмоциональных качелях уже два года. Помнили, что тот летом после второго курса сказал, что «больше в это дерьмо не вернется». А потом вернулся этот самый парень в его жизнь, и снова все закрутилось. Оправдание было одно: «ну, он изменился, я тоже», а потом добивающее «мы даже съехались на остаток лета». Друзья поглядывали на эти отношения странно еще с момента, когда те только зарождались. Оксане совсем не нравилось, что они изначально строились по сомнительному макету, который ни к чему хорошему привести не мог, потому что она была уверена: там, где кто-то кого-то спасает, кого-то преследует или играет жертву, — ничего здорового вырасти не может. А в эти роли Арсений и без того встревал чаще, чем в заезженный образ Гамлета в театралке. Сережа не одобрял того, что его друг в какой-то момент жизни стал срываться по любому звоночку, бесконечно подстраиваться и придумывать, как бы еще угодить своему мужику. И если на втором курсе масштаб проблемы еще не так ощущался, потому что все видели эту эйфорию одногруппника от того, что у него появился человек, с которым, казалось, они совпадали во всем: от общего вкуса в музыке до одинакового восприятия жизни, то к середине третьего каждый понимал — ситуация труба. Это было заметно по нарастающему конфликту внутри Арсения. Тот держался, но по нему было видно: еще немного, и рванет. По сути, процесс снятия розовых очков и ухода от того, кто казался целым миром, начался давно, но нужно было время, чтобы осилить этот разрыв. Катя наблюдала историю со стороны, держась в отдалении. Она не лезла в душу, только кусками слышала, что происходило, но чувствовала, что что-то стремительно менялось. Потому что Арсений взрослел, становился сильнее и осознавал масштаб бедствия. Его кидало из стороны в сторону, как говорят, от любви до ненависти: несколько раз он пытался вырываться и уходить, но возвращался обратно, продолжал бороться со своими надеждами, отступал. Антон наблюдал за этим, сжав зубы. Его уже не интересовал ни этот парень, ни то, что он проделывал с его другом, интересовало другое: сколько еще раз потребуется человеку обжечься, чтобы все-таки уйти из этого окончательно. Антон видел, как Арсения ломало, когда тот начинал отказываться от заученного нездорового макета. Тот начинал осознавать свою ценность, задумывался о том, что так, наверное, в отношениях быть не должно, и узнавал страшные слова — «удобство» и «пользование». Антон чувствовал, как трескалась чужая картинка мира, когда оказывалось, что дружба — это не когда от общения стабильно плохо, а любовь — не то, что калечит, оставляя рубцы. Ребята в баре сидели долго, дожидаясь, когда им хоть что-нибудь скажут. Их товарищ заливал в себя стакан сидра и расплывался в устрашающей улыбке. У него не получалось говорить прямо: сам отшучивался, заполнял смущенные паузы иронией, наигранно всплескивал руками. И актерская игра в этом случае совсем не шла на пользу, но вывернуть себя наизнанку было непосильно даже с самыми близкими. — …просто все враньем оказалось, это и режет, — вот и все, чем он подытоживал кратко пересказанную историю взаимоотношений. — Ну как, неужели не было ничего настоящего, искреннего? — Катя смотрела на него загнанно, будто уже по глазам видя ответ. Арсений только тяжело вздыхал и переводил на нее уставший взгляд. — Это, наверное, страшно, но я… — и голос дрогнул, — я не знаю. У меня такое ощущение возникло после нашего последнего разговора, словно мне лицо умыли, и я стал видеть, что происходит на самом деле, — ребята в немой паузе делали глотки. — Тяжело ведь не то, что мы разошлись и теперь надо как-то учиться жить без человека, а то, что разрушилось то, во что я верил и за что держался. Вот тебе говорят: «я ничего не чувствую», и ты понимаешь, что это не конкретно сейчас, а так всегда было. — Это звучит, конечно, драматично, — Слава потер виски и облокотился о спинку стула. — И выглядит так же, хоть сериал на четыре сезона делай, — парень грустно усмехнулся и отвел глаза. — У меня в голове не укладывается, что этим отношениям синоним — «вранье». И даже некому за это вранье предъявить, потому что, по сути, это была только моя игра: и в надежды, и в ожидания. Мне просто хотелось видеть то, чего нет, и мне в этом талантливо подыгрывали. Антон нервно подвинулся на стуле, и на него все тут же обратили внимание. Слышать эти фразы ему было невыносимо. — Ты же тоже не согласен с этой херней? — пробубнел Сережа, закатывая глаза. — Более чем, — Арсений так и замер со стаканом в руке. — Оно не так работает. В тот же бадминтон, как и в любую другую игру, мы не в одиночку играем: мы запускаем воланчик — на той стороне его отбивают. И наоборот. Во взаимоотношениях такая же ересь, — а сам продолжал смотреть куда-то вдаль. — Нельзя просто взять на себя всю ответственность и сидеть довольным — так и лопнуть можно. Повисла склизкая пауза. Официанты шныряли между рядами, пока в колонках очередная песня заглушала остальные звуки. — И правда, у нас получился дурацкий бадминтон, — паузу разорвал звон бокала, — который просто со временем мне осточертел. Такое чувство, что все проблемы начались, когда я в этих отношениях перешел черту, и они стали для меня чем-то важным, а для него — все так и осталось. До сих пор чувствую себя болваном, потому что мне ясно дали понять: там не было больно, там никогда не любили и там ничего не потеряли, — у Антона от напряжения подрагивали вены на шее. — А у меня, вон, были какие-то переживания, попытки что-то прояснить, но нужно было понять с самого начала, что парюсь так только я. Никому ничего менять не хотелось. Оксана подсела ближе, кладя руку парню на плечо. — Поразительно, — она тяжело вздохнула, — это же такой детский лепет, что чел якобы ниче не чувствовал. Мы в такое играли, когда нам по пятнадцать было. — Да я и сам это вроде понимаю, но мыслей такая тьма, что я уже и не знаю, какие из них верные, — Арсений уткнулся носом в меню, делая вид, что что-то внимательно изучает. — Ты права, и, конечно, это вранье не только мне, но и самому себе. — Круговорот вранья, — дополнил Дима и спустил на нос очки. Дальше говорили как-то совсем неохотно.

***

Ближе к концу марта у Антона стала возникать запара по проектам, и теперь он носился с редактурой, забывая и про сон, и про еду. Он не мог назвать себя трудоголиком, но в особо сложные времена забивал свои шумящие чувства работой: так было проще, так можно было отвлечься от происходящего. Сил разбираться с тем, что творилось внутри, сейчас не было. После последних событий в жизни снова восстанавливалась стабильность: Арсений доделывал задания, бегал по преподавателям, пропадал у себя в театральном кружке и, в целом, выглядел нормально. Он упахивался в школе дополнительного образования, где преподавал основы искусств, но все это списывали на его желание восполнить долги недели. Одному человеку такая легенда казалась плохой отмазкой. Потому что Антон был хорошим другом и прекрасно знал, как работали чужие защитные механизмы. Если с виду все резко нормализовалось, то внутри проблема не исчезла. На парах парень замечал, как у соседа тряслась нога, как он покусывал губы в нервном напряжении и как вздрагивал, когда в наушниках включалась какая-то знакомая песня. Поэтому, когда Дима предложил собраться на квартире на выходных, потому что родители уехали, Антон был уверен, что Арсений сольется. Тому определенно было не до общих тусовок. Он последнее время выбирал уехать сразу после универа, сославшись на «дела» и «учебу», сбежать с обеденного перерыва якобы «помогать с подготовкой спектакля перваков», игнорировал сообщения в беседе и вел себя отстраненно. Друзья продолжали надеяться на то, что всему виной была запара и неумелое распределение времени. Но в компашке у многих появлялись тревожные сомнения — что-то тут не сходилось. Особенно этот диссонанс внешнего благополучия и внутренней жути чувствовался в Арсении, когда тот вроде смеялся, а потом долго дымил у черного входа в университет. Сейчас он весь состоял из противоречий. Но заговорить с ним об этом было невозможно: в ответ всегда слышались шутки и смущенное замалчивание. Антону происходящее не нравилось от слова «совсем», потому что всплывали штучки из прошлого. К концу третьего курса, конечно, все изменилось, но одна характерная черта осталась: когда у друга происходил слом, тот уходил в странное состояние. Оно было смесью злости, боли, закрытости и внешней радости. Потом эмоции начинали притупляться, в силу вступал разум, и как-то все разруливалось. Но в подростковом возрасте речь шла о неудачной сдаче экзаменов, разладах в дружбе, проблемах с родителями, но не об отношениях, которые просто расстреливали и не оставляли выбора. К выходным у Антона было еще два текста на корректуру, один — на редакторскую правку, но он их откладывал и обещал приехать ближе к вечеру, потому что знал, что в квартире у Димки будет человек, у которого сейчас вместо внутренностей — натянутый электрический провод, который может замкнуть в любой момент. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как попросить отсрочки, надеясь, что за пару ночей он справится. К семи часам субботы из-за непрерывной работы буквы начинали плыть, материалы мешались, а соображать уже не получалось. Парень понимал, что так от него толка не будет, но сдаться не мог: проекты хотелось закончить хотя бы частично. Но потом телефон начинал пиликать уведомлениями: (муми-папа димка) антох, ты скоро будешь? И ноутбук приходилось прикрыть.

(антошка муми-тролль) да я с текстами еще думал после восьми пригнать

(муми-папа димка) мы до восьми тут уже все съедим

(антошка муми-тролль)

а вы там уже все в сборе что ли? че готовите?

(муми-папа димка) да, только Окс в магазин улетела грибы для пасты кончились Антон отставлял ноутбук подальше и падал лбом в сгиб локтя. Работать он больше не мог, хотя и хотелось найти всяческие оправдания, чтобы еще часик уделить редактуре. (муми-папа димка) ты нам тут нужнее

(антошка муми-тролль) чтобы за вами потом посуду мыть?

Он засмеялся, а на том конце провода как-то слишком долго готовили ответ — Дима формулировал мысль. Редко что-то хорошее прилетало после того, как абонент печатал несколько минут. (муми-папа димка) чтобы арсений вусмерть не нажрался но, если помоешь посуду — будет благодарочка А внутри почему-то все похолодело. Вот и выявилась основная причина, почему на самом деле одногруппнику писали посреди тусовки.

(антошка муми-тролль) а есть прецедент?

(муми-папа димка) виски с колой после гранатового вина — это пиздец, а не прецедент И уже никакие тексты не волновали, теперь нужно было только отыскать толстовку.

(антошка муми-тролль) спрячьте виски вообще подальше ему противопоказано да и мешать тоже там от веселья до цирка с конями один шаг

(муми-папа димка) будет сделано, сэр пока нам цирк с конями только обещают Антон писал уже одной рукой, всовывая ногу в кроссовок и попутно думая о том, когда в его жизни наступил период, где волнение за Арсения начинало день и заканчивало вечер. Может, оно было и раньше, но только эти мысли не жужжали на постоянной основе. А сейчас что-то стремительно менялось. Антон всегда был хорошим другом, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как заказывать такси на другой конец города. (муми-папа димка) но он в норме, не переживай и приезжай скорее

(антошка муми-тролль) скоро буду

«Но он в норме» — вот и все, что парню удавалось выловить из сообщений, пока он накидывал куртку. Антон всегда был хорошим другом.

***

Когда Катя в тапочках и куртке вышла на лестничную клетку, музыка в квартире уже стала тише, потому что на этаже жило несколько семей, и не хотелось портить вечер ни им, ни себе. Она попросила кого-то из парней прикрыть за ней дверь, обещая, что скоро вернется. Но скоро вернуться у нее не получилось, потому что где-то на полпути ей встретилось знакомое усталое лицо, выплывающее из лифта. Девушка так и осталась стоять с сигаретой в зубах, оглядывая молодого человека. Тот молчал несколько секунд, пытаясь собрать себя в кучу после не самой комфортной поездки, и, только выдохнув, потянулся ее обнимать. — Ты откуда такой запыханный? — она оглядела его с ног до головы и поцеловала в щеку. — Да после работы просто, — Антон снял шарф и взглянул на часы: хоть где-то ему удавалось соблюдать дедлайны. — Не соображаю ничего. — Не ты один, — Катя рассмеялась, и в этом ее пьяном смехе была такая легкость, что хотелось слушать его весь вечер. — Из издательства хоть нормально отпустили? — Я дома сегодня с вычиткой возился, и на будущее идея — херня, в офисе я хоть что-то успевал. Парень протянул ей шарф, намекая на то, что на балконе не жарко, а ему в ответ только ласково улыбнулись — такая забота была приятна. — По срокам сдачи у тебя хотя бы не критично? Или ты снова сделаешь два глотка и будешь полночи сидеть со своими материалами? — эту ситуацию ребята не раз вспоминали своему другу, на что тот ужасно злился, объясняя, что это было исключение. — Плевать на сроки, что-нибудь придумаю, — он поправил растрепавшиеся кудряшки, стряхивая с них снежинки. — Толку от меня в редактуре сейчас все равно никакого, так что сегодня у меня внеплановый выходной. — И ты не уедешь рано утром, потому что «главред звонил»? — Катя усмехнулась, выуживая зажигалку из кармана. — Не уеду, честное пионерское, — они синхронно рассмеялись. — Телефон на беззвучном, честно-честно. — Ладно, считай, я тебе поверила, — девушка укуталась в чужой шарф, оглядела свои голые ноги в шортах и застегнула куртку. — Курить идем, или ты намерзся? Антон помотал головой, поглядывая на часы. — Путь из такси до парадной стоил мне отмороженных пальцев, так что я пас, — ему понимающе кивнули. — Через полчасика можем. — Иди грейся, но только до моего прихода — о батарею, а не об односолодовый. Она всунула сигарету в зубы и пошла на балкон, с которого уже неприятно несло сквозняком. — Вас понял, кэптэн, — ударилось о закрывающуюся дверь.

***

В коридоре Дима долго осуждающе смотрел на одногруппника, прося его не наследить своей обувью, а потом они так же долго пытались запихнуть куртку в шкаф. Места там уже не было. В маленькой двухкомнатной квартире — тоже, поэтому все ютились в одной комнатке, иногда выходя на кухню. В родительскую вход был закрыт. Хватало того, что все и так вокруг пахло подгоревшей пастой, никотином, кукурузой и духами девочек. Антона радостно встретил Сережа, который вдвоем со Славой уже битый час пытался настроить светодиодную ленту, чтобы она мигала, Оксана с Катенькой только помахали ручкой, продолжая болтать о чем-то на кухне. И только один человек тухло сидел на диване, залипая в телефон. Он, увидев друга, чуть оживился, стал искать свой бокал и попросил подождать его в коридоре пару минут. — А что за тишина такая, что ниче не происходит? — Дима, наконец, запихнул чужую куртку в шкаф и удивленно взмахнул руками. — Кто-то умер? — Да, мои нервные клетки, — парень так и остался наблюдать, как Антон пытается выпутаться из своей обуви. — Грибы чистить мне не понравилось, не одобряю, — и оба засмеялись, рассеивая тишину. — Это вы такие стёклышки из-за того, что званый ужин устраивали или позиции сдаем? Теперь они вдвоем стояли напротив зеркала под звучные маты Сережи, который пытался прочитать инструкцию к ленте на китайском. Но был нюанс: учеба на кафедре славянской филологии изучение китайского не предполагала. — Как сказать… — он потер лоб. — Позиции сегодня сдаем только мы со Славой. У остальных все путем, — Антон заглянул в открытую дверь на кухню, чтобы заценить масштаб бедствий: несколько бутылок вина уже были пусты. — Я слежу за квартирой сегодня, поэтому у меня по плану чай с лимоном. — Но все равно. Обычно, когда кто-то из нас позже приезжает, здесь уже выжженное поле. Дима пожал плечами, оглядывая потерянного одногруппника. — Выжженное поле было летом, когда я к вам прилетал после полуночи, а вы уже на диване спали под «Бриллиантовую руку», а у нас тут просто легкая передышка, — в комнате замигала гирлянда, и стала громче играть музыка, но с лентой так ничего и не получалось. — Да просто мы собрались как-то поздно, пока приготовили эту вонючую пасту, уже все винище выветрилось. — Во всем, получается, виновата паста. — Которая тебя в кастрюльке еще ждет на кухне, — Диму звали девочки, и тут уже было без вариантов: когда те требовали обновить бокалы, заставлять их ждать было бы преступлением. — Я пойду, разберешься тут. Уже где-то в комнате громкий голос молодого человека сообщал, что Антон приехал и надо бы как-то собираться. — Так зови Катю, она на балконе сто лет сидит, — пробурчал Сережа, продолжая копаться в настройках. — Сам за ней сходи, мы не пойдем в холодину, — донеслось с кухни. Слава безысходно фыркнул, стащил плед с кровати и быстрым шагом направился на лестничную клетку, по пути только кивая в знак приветствия и обещая поздороваться нормально, когда заберет одну мадам. И, пока Антон в этом сумбуре пытался что-то сообразить, у ванной материализовался Арсений, который теперь стоял, опершись о стену, и крутил бокал в руке. Они встретились взглядами, коротко друг другу улыбнулись и, несмотря на громкую музыку, поймали общую звенящую тишину. Пока Дима с девочками на кухне начинал прибираться и доставать закуски для второй части марлезонского балета, где главной фигурой становился односолодовый, а Сережа пытался приклеить на скотч дискошар, два человека ловили свою тишину в этом коридоре. Арсений сделал всего несколько шагов, чтобы преодолеть расстояние, и на секунду завис, разглядывая друга так, словно не видел его пару месяцев. У него мягко переняли бокал, отставляя тот на полке шкафа, и подошли ближе, чтобы крепко обнять. — Пахнешь классно, новый одеколон? — вот и все, что он произнес Антону в плечо. Кажется, обычная фраза, но она привносила в эту тишину нарастающий свист, подобно тому, который издает самолет, когда взлетает. — А ты пахнешь всем, что ты там себе уже успел намешать, — вот и все, что ему на это ответили. Эти объятия казались нетипично болезненными. Несмотря на долгую дружбу, свободную тактильность и отсутствие стеснения в выражении своих эмоций, сейчас даже мелкие касания отдавали горечью. Потому что Арсений жался ближе, проводил руками по чужой спине и утыкался носом в помятую толстовку — он так делал крайне редко, только когда хотел укрыться в объятиях от враждебности внешнего мира. Так получалось, что примерно одинаковый рост уравнивал друзей, и не нужно было сильно наклоняться, чтобы обнять или забавно потрепать волосы. Поэтому, когда один превращался в свою маленькую версию, сжимающуюся на груди у другого, все чувствовалось острее. Объятия всегда выдавали состояние людей и их статус отношений, а по тому, куда они девают руки и голову было понятно, как они ощущают себя в этот момент: смущаются, растворяются в комфорте, отдаляются или хотят еще ближе. Антон знал, что тактильность — это не конек его одноклассника, и одно время им даже приходилось обсуждать, почему так страшно ее позволить. В подростковом возрасте сошлись на мнении, что дело не в недоверии, а в боязни показать свою слабость. Но Антон всегда был хорошим другом, поэтому рядом с ним Арсений своей слабости не боялся. И сейчас, когда все тело ощущало чужое дыхание, сбитое от нервов, что-то внутри разбивалось на кусочки. Хотелось списать возникающие мурашки на смену температур: на улице был морозец, а в этой комнате, кажется, уже давно наступило лето. Бокал так и стоял на полке шкафа, и сейчас бы не помешало сделать из него глоток. Слишком много ощущений было в этом крохотном моменте, и слишком странно организм реагировал на эти отчаянные объятия — мурашками. Ничего не оставалось, кроме как обнять друга сильнее, протянуть руки к его волосам, прижать голову к своему плечу, а самому прислониться щекой к каштановой макушке. Роль большой ложки впервые была так приятна. Так бы они с Арсением и простояли еще несколько минут, если бы Слава не двинул обоим дверью, не замечая, что кто-то все еще мнется на пороге. Катя зашла следом, оглядывая этих двоих и демонстративно закатывая глаза. — Доставайте лед! — крикнула она прямо с порога. — Все в сборе, разливаем виски? — послышался Димкин голос. — Подождите с виски, мы только что двинули Шасту дверью по спине, — и шарфик уныло сполз на пол. Оксана вылетела в коридор, пытаясь понять масштаб бедствия, но оказалось все не так критично. Антон, конечно, скорчил недовольную гримасу, чувствуя, как заныла ключица, но жить было можно: он стоял на достаточном расстоянии, поэтому его задело не сильно. Слава уже несколько минут в своей манере бесконечно извинялся и спрашивал, все ли нормально, пока девочки шли искать какую-нибудь мазь от ушибов. Но синяк все равно обещал остаться. Пострадавший на брошенное впопыхах «точно нормально?» хотел ответить: «вообще ненормально». И дело было не в том, что ему дверью прилетело, а потому что заставили разорвать объятия. Потому что Арсений протягивал ему свой бокал, просил не устраивать кипиш, сообщал, что «все окей, сейчас подойдем», и тянул парня в ванную, чтобы приложить лед и дождаться мази. Потому что в этих объятиях промелькнуло что-то еще, помимо чужой просьбы быть рядом. Дима доставал стаканы, вытаскивал кока-колу из холодильника, тащил виски в комнату, по дороге сообщая Антону, что «сейчас намешаем тебе и болеть перестанет». А тот только ловил взгляд своего одноклассника, который без слов с ним соглашался — не перестанет. И речь шла совсем не о спине.

***

Agent Side Grinder — For the Young.mp3 Всегда тяжело понять, в какой момент здоровская вечеринка, где все смеются, колбасятся под музыку, рассказывают веселые истории и играют в «никогда не», перетекает в «встречу анонимных алкоголиков» с атмосферой легкой печали. Обычно этот тумблер переключается в тот момент, когда в организме уже достаточно алкоголя, и он начинает пытаться его расщеплять: тогда образовывается и гитарка, и душевные разговоры, и откровения. Куда-то уходит скованность, страх показаться глупым, комплексы. Вместо светомузыки зажигаются свечи, гасятся лампочки в люстрах, и свой трон занимает ночь, которая дает свободу искренности. В этом есть что-то трогательное. Может, потому многие так стремятся сразу перейти к моменту, где есть только классное общение и ничего лишнего. Но иногда на этой стадии все не заканчивается, и начинается вторая волна веселья, которая никогда ни к чему хорошему не приводит. Это случается, когда кто-то предлагает сходить в магазин «еще за одной», в то время как организм уже не ждет алкогольной подставы. Здесь и случаются все постыдные истории, о которых потом хочется забыть. Одногруппники всегда держали верный баланс и, когда понимали, что наступала трезвость, шли пить чай, чистить зубки и ложиться отдыхать на разложенный диван, чтобы уснуть под какой-нибудь старый фильм. В двадцать с лишком уже не получалось быть веселым с утра, если всю ночь плясал или бесконечно разговаривал. Но иногда в этих взрослых планах образовывалась брешь в виде одного-двух ребят, которые неожиданно отпускали контроль и тем самым меняли курс действий. Так происходило и этой ночью. Когда Оксана со Славой уже мыли посуду, Дима выключил свет и проветривал квартиру, а две Кати стелили постельное белье, один человек продолжал потягивать коктейль за коктейлем, уже плохо контролируя и координацию, и свои действия. Арсений стремился всем помочь, выяснял, «а чего все такие невеселые», просил сделать музыку погромче, читал философские речи о том, почему красный цвет путают с пурпурным, и каждую секунду выкидывал что-то неожиданное. Так, он вытянул девчонок делать маски для лица, потом заставил всех играть в крокодила и в апофеозе своего состояния дошел до желания попрыгать на диване. К тому факту, что одногруппник слегка «с нюансами» все привыкли уже давно: летом, после первого курса, когда тот переживал ряд тяжелых событий, происходило то же самое. Остались видео, где он обещал прыгнуть в Неву, когда чуть не сломал качельку на детской площадке, хотел украсть самокат и убеждал всех на камеру, что он «трезвый как стекло». Все с этого смеялись, а парень очень обижался, повторяя «вы что, не верите что ли?». Антон тогда поддерживал его за руку всю дорогу до дома, кивая ему и убеждая, что верит. Хлопот в тот вечер он доставил всем немало, потому что оставить одногруппника без контроля никто не мог. Антон всегда был хорошим другом, потому, когда на утро Арсению всё пересказывалось, он аккуратно опускал некоторые моменты. О кое-чем молчали оба, хотя по глазам друг друга видели: это помнят. Сережа сегодняшним вечером тоже вел свою съемку, внимательно слушая чужой стендап без подготовки. Ребята уже не реагировали, хотя нервничали, потому что понимали, что чем парню было хуже, тем громче он смеялся и тем сильнее напивался. Когда этот несвязный монолог закончился, а Арсений поклонился, дождавшись аплодисментов, и попросил минутку, чтобы «удалиться в гальюн», однокурсники переглянулись друг с другом, думая, что делать дальше. — Шаст, — Сережа тихо ткнул его локтем, — че-то решать надо. — Да я и сам вижу, — он поднялся с кресла-мешка, прикидывая варианты действий. Девочки, заправляющие одеяло в пододеяльник, согласно кивнули. Им тоже не очень нравилась происходящая ситуация, потому что хотелось уснуть все-таки не под утро, а в ближайшие пару часов. Ложиться сейчас, конечно, никто не собирался, еще планировалось посмотреть «Гараж», но все понимали, что, когда один человек в компании в стельку, а остальные уже бодрячком — весело не будет никому. — Вы у него телефон хоть забрали? — Катя скорчила недовольное лицо, вспоминая летнюю ситуацию, где этот несчастный порывался написать всем, кому писать вообще не стоило. — У меня в кармане уже пару часов валяется, — Антон на всякий случай проверил его наличие и поднял голову. — Главное, чтобы Арсений не обнаружил пропажу, потому что еще одну такую паранойю, где он ищет телефон, а потом злится, что мы его спрятали, никто из нас не переживет, — Добрачева устало выдохнула и уселась на диван. — Надо, конечно, нам придумать, как дальше быть, — она стала заправлять подушку в наволочку. — Дим, у тебя есть дома что-то типа смекты или какого-нибудь абсорбента? Подождать бы, пока алкоголь чуть выветрится, и накачать его всякими штуками. Завтра же не встанет. — На голодный желудок? — на вопрос своей девушки он только нервно потер лоб. Слава выглянул с кухни, смотря, что тут происходит у ребят. — Давайте я на нас овощи потушу, грибы все равно остались, — ему только благодарно кивнули, соглашаясь с тем, что идея неплохая. — Только мне нужен кто-нибудь в помощь, чтобы картошку порезать. Катя поручила Оксане продолжать заниматься пододеяльником и усвистала на кухню. — Смекта была, я поищу, — Дима направился в коридор за аптечкой, — но с его завтрашним адским похмельем я не знаю, чего делать будем. Аспирин вряд ли есть. Я ща к родителям зайду, может, у них остался. — Это уже будет проблема завтрашнего дня, нам бы сейчас тут разобраться, — Сережа тоже поднялся, продолжая соображать. — Сейчас угомонить эту заразу надо и поговорить бы, по какому поводу так напился. Антон прикрыл дверь в комнату, слыша, как Арсений уже выключал воду в ванной. — Угомоним, — он подошел ближе к ребятам и перешел на шепот. — Попросите Диму найти футболку какую-нибудь, пока я на воздух его свожу. — На балкон пойдете? — удивленно переспросила Оксана, прикидывая, насколько сейчас там холодно. — Мороз полезен, когда колошматит, — парень сделал тяжелый вдох: его ждал сложный разговор. Добрачева закончила с подушками и рухнула на спинку дивана. — Но ты и сам застегнись. Тоже ведь не стеклышко. А девушка была права, ее одногруппник и сам не то чтобы здорово соображал. Но его опьянение хотя бы варьировалось между стадиями «легкое» и «среднее». — Хорошо, мам, — Антон поцеловал Катю в щеку и подошел к Сереже, чтобы сказать что-то на ухо. — И, пожалуйста, давай с выяснениями завтра. Вспомни, когда Арсений последний раз напивался просто так… — Никогда, да, — молодой человек ему тяжело улыбнулся. — Я смекаю, что ты волнуешься, но лучше завтра обсудить, — дверь из ванной скрипнула. — Там, вероятно, всё та же тема, и это разговор не сегодняшнего дня. Ребята перевели дух и продолжили заниматься своими делами, делая вид, будто сейчас никто не продумывал план по спасению одного несчастливца. Слава с Катей напевали какую-то песню на кухне, пока стругали овощи, девочки раскладывали плед на диване, а Дима быстро прошмыгивал в комнату, намекая, что ванная уже опустела. Антон и поймал «одного несчастливца» в коридоре. Тот нормально держался на ногах, но выглядел так себе: волосы намокли, глаза казались бешенными, а его общее состояние напоминало отчаяние. Весело ему не было от слова «совсем». И, когда друзья пересеклись взглядами, стало сразу понятно: спокойно этот вечер не закончится. Арсений сделал шаг в сторону комнаты, но ему преградили дорогу. — Пойдем подышим, — тон моментально сменился на ледяной. — Не хочу я никуда, — а чужой сменился на истерический. Парень решительно намеревался уйти из коридора. — Подожди, — чужая рука преградила путь, — выдохни. Давай выйдем минут на пять, просто покурим, — друзья этично делали вид, будто ничего не слышали, — как только захочешь — сразу вернемся. — У меня там еще виски в стакане осталось, — он снова рванулся вперед. Что двигало Антоном дальше — он не знал, просто молча хватал друга за руку и аккуратно уводил по коридору, потому что их разборки одногруппникам видеть было необязательно. Он так и продолжил держать его за запястье, пока тот пытался сообразить, какого черта ему не дали даже вернуться за стаканом. — Тебе хватит. У Арсения в глазах зрела ярость, потому что, даже несмотря на близкие взаимоотношения, отдавать человеку контроль над своими действиями он не планировал. — Я разберусь, — и опять дернулся. В этот раз получилось настолько резко и неожиданно, что Дима с Сережей нервно переглянулись, прокручивая только одну мысль в голове: «а можно ли вообще было доверять одного сильно пьяного другому чуть менее пьяному». Надежда была только на то, что там, в коридоре, никто не подерется. — Арс. Антон сам от себя не ожидал, но в попытке остановить парня от очередных необдуманных решений притянул его к себе за талию, заставляя того сбавить прыть. Руки сразу же пришлось переместить на чужие плечи, но оба ощутили это странное смущение, и дальше никому спорить уже не хотелось. Арсений так и обмяк, чувствуя, что больше настаивать на своем не может. Ему подавали куртку, заботливо заворачивали в шарф и подавали обувь. До выхода из квартиры они больше не говорили. Дима услышал, что все-таки этим двоим удалось без происшествий уйти на балкон, когда хлопнула дверь. — Давай руку, — бросил Антон, когда друг запнулся о собственную ногу и чуть не полетел носом на кафель. В эту холодную мартовскую ночь один тянул другого за руку на воздух, совсем не зная, к чему это приведет. Катя в квартире в этот момент качала головой, давая всем понять, что через полчаса она придет проверять, что там происходит. Потому что она была уверена: там было чему происходить. В ту летнюю ночь она была третьим человеком, который унес одну маленькую тайну июня с собой.