Камера абсурда

В комнате с белым потолком

С правом на надежду

В комнате с видом на огни

С верою в любовь

Я ломал стекло, как шоколад, в руке

Я резал эти пальцы за то, что они

Не могут прикоснуться к тебе

Я смотрел в эти лица и не мог им простить

Того, что у них нет тебя и они могут жить

Но я хочу быть с тобой

Я хочу быть с тобой

И я буду с тобой

(Аквариум — Я хочу быть с тобой)

***

Месяц. Ровно столько понадобилось двоим одногруппникам, чтобы прийти к простому выводу — все-таки, «оно», и все-таки болит. Май начался сложно: курсовая, бесконечные нагрузки в университете, загруз у всех на работе и долгие внутренние мучения. Антон знал, что поступал верно и что вовремя выставил границы, которые теперь должны были провериться временем. Но было одно «но», которое несколько осложняло ситуацию: чувства только укреплялись, хотя выхода им никакого не дали. Они стали разгораться с того момента, как им дали повод, признавшись, что они взаимны. И это накладывало определенный отпечаток на рутину и обычную жизнь. Арсения было много. Иногда казалось, что он буквально повсюду: на парах вместо жаркого майского воздуха чудился знакомый одеколон, в квартире на Техноложке лежали его вещи, в шоппере болталась его книга, на руках — подаренные браслеты. В каждой детальке был он, и выкинуть это видение из головы уже было невозможно. Теперь приходилось трудно, потому что мучился в своих размышлениях не один Антон: парень сам прекрасно видел, как тяжело его другу в этих формальностях. Несмотря на то, что они условились «выжидать», в какие-то моменты границы срывались. Ребята из компашки начинали о чем-то догадываться, смотря на то, что происходило между этими двумя: изменились касания — стали более робкими, вся забота по отношению друг к другу, которая проявлялась и ранее, теперь росла в геометрической прогрессии, но больше всего говорили взгляды. Теперь глаза выдавали ту неистраченную нежность, которая была под замком несколько лет. Так жили долго, весь апрель, продолжая себя мучить, чтобы наконец-то прийти к каким-то выводам. Казалось, что в укладе жизни толком ничего и не изменилось: парни так же пропадали друг у друга дома, встречались с ребятами в свободное время да и вроде даже делали вид, что их не корежит от невозможности быть ближе. Портал в ад открыть — открыли, а как дальше это разгребать — никто не знал. Разговоров на порядок стало меньше, а тему взаимоотношений они вообще старались миновать. Поэтому курсовая и навалившиеся проблемки на работе за последнее время давали возможность аккуратно слезать с этой пугающей темы: во время запары размышлять о том, что там происходит с чувствами, было как-то неудобно. И, возможно, это продолжалось бы и дальше, если бы терпение не стало стремительно заканчиваться. Даже в дружеских жестах чувствовалась какая-то подоплека. Больше вести себя исключительно как друзья не получалось, а, чтобы как-то перейти эту ступень, нужно было бы что-то прояснить. И как бы страшно ни было, но без подобного разговора никакого будущего быть не могло. Потому что все прекрасно знали, как сложно существовать во взаимоотношениях, где вы уже и не друзья, но еще и не пара. Возможно, кому-то в этом весело и классно, но тоже до поры до времени: одному обязательно захочется разорвать этот порочный круг недоговоренностей и намеков. Вопрос был только в том, кто решится первым пойти на разговор, потому что его итог мог быть каким угодно. Антон действительно опасался того, что услышит — «я все-таки ошибся». А Арсению было страшно прочитать по глазам — «я все-таки тебе не верю». Тревога не утихала, и как бы ни хотелось ее задушить — не получалось, она восставала, как Феникс из пепла. К концу первой недели мая, когда по всему Петербургу уже цвели цветы, деревья наконец-то обрастали зеленой шапкой, солнце наконец-то грело, а не просто сияло, — что-то стало меняться. Вся компашка взяла за привычку после пар ездить на Петроградскую сторону: мозг требовал разгрузки из-за постоянной учебы. И эти весенние вечера проходили по-настоящему тепло: ребята гуляли по Горьковской, ближе к набережной, к мостам, брали молочные коктейли и усаживались на скамейке, смотря на то, как забавно плавают утки. В такие моменты все переживания будто бы улетучивались — оставался только гул машин, разговоры людей, проходящих мимо, смех детей, бегающих по улочкам, и тихая болтовня ни о чем. Уже не волновала ни философия, которую никто не знал, как сдать, ни латынь, ни остальные сложные предметы, с которыми перед экзаменами предстояло сидеть несколько ночей подряд. Были только чайки, летящие по голубому небу, велосипедисты, мчащиеся куда-то, и красивая ассамблея зданий на той стороне Невы — там, вдалеке, сиял Исаакиевский, виднелись Ростральные колонны, и Петербург наконец-то дышал. А вместе с ним и третий курс филфака. В тот вечер всей компанией они прошлись по всему Каменноостровскому, заглянули на Ленфильм и даже успели глянуть какой-то фильм. К ночи поняли, что такими темпами домой могут не успеть доехать — мосты. Поэтому ребята прощались, бежали в метро, желая друг другу не отхватить завтра на зарубежной литературе. Арсений и Антон шли на сто девяносто первый автобус, который так любили все жители города: он проносил через весь центр, по всему городу, каждый день открывая невероятные пейзажи туристам. Они уселись в самый конец у окна, и в момент, когда закрылись двери, внешний мир словно растворился. В полупустом автобусе сейчас возникало что-то свое, понятное только им двоим. Громкий голос объявлял следующую остановку, а они ничего не слышали и ничего не замечали. За день оба устали и были уверены, что сейчас уснут, пока будут ехать до Невского. В целом, так и получилось: Арсений положил голову другу на плечо, тот подсел ближе и то ли машинально, то ли по собственному желанию, положил руку на чужое колено. Джинсы с дырками теперь были точно прокляты. Парень моментально распахнул веки, переводя взгляд на свою ногу, затем на Антона и снова на свою ногу. Ему только неловко улыбнулись и кивнули: там знали, что делали. Поэтому все, что оставалось, — положить руку сверху. И по своей привычке пальцы переплетали странным образом: ладонь в ладонь заменяло мягкое касание кистью сверху, прямо как тогда, зимой, на балконе. Пока ехали до метро — дремали, и, только когда голос сообщил, что следующая станция — Гостиный двор, оба встрепенулись. А Арсения промурашило: его макушки коротко коснулись губами. Вроде такой простой жест, говорящий свое: «вставай, приехали», а сердце внутри упало. От Техноложки до дома идти было недалеко, но эти несколько минут оказывались фатальными. Друзья игнорировали произошедшее двадцать минут назад, болтали о чем-то своем, вспоминая, что надо не забыть за ночь написать эссе для зарубежки. И игнорировали бы дальше, если бы Антон сначала мягко не поддел друга за локоть, притягивая к себе ближе, потому что по правой стороне постоянно летали самокатчики, а потом робко не слез к запястью. На него посмотрели удивленно, но ничего не сказали. Чехов ведь говорил, что нельзя мешать человеку сходить с ума. — Я… — в лабиринте улиц сейчас стояла тишина, даже машины не проезжали мимо, и в этой тишине вершилась личная история двух людей. — Ну… Голубые глаза улыбались, а сердце стучало все громче — и это скрыть уже не получалось. — Чего? — Арсений спросил аккуратно, боясь сбить чужой настрой. Тот отвел взгляд, скукожился и стал идти еще медленнее. Людей в переулке не было совсем. Казалось, что Петербург выделил им маленький безжизненный участок, просто чтобы они могли по-настоящему побыть вдвоем. Этому городу всегда было свойственно сталкивать сердца. — Ну, это… — такая неуверенность сейчас была даже умилительна. — Могу? И никто не знал, о чем здесь спрашивали. Ему просто отвечали: «можешь», а на что давали разрешения — было вопросом последним. Антон брал друга за руку, крепко сплетая пальцы, и где-то в этот момент понятие «друг» все-таки перекочевывало в новый разряд. Дальше шли медленно, наслаждаясь этим ощущением: когда рука в руке, когда чужое тепло становится твоим, когда по телу бежит мелкая дрожь, а в мыслях стучит осознание — «счастье, вот оно, счастье». Ночь опускалась на город, а вместе с тем в окнах зажигался свет. Идти по переулку, освещенному только желтыми лампами из квартир, было почти кинематографично. Не хватало для полной картины саксофониста, дождя и легкого мотива песни, чтобы танцевать под ливнем и никого не слышать, кроме родного человека и себя. Разговоры об учебе и работе уже не клеились. Когда одногруппники дошли к нужному двору, из-за поворота вышли два старичка: один с авоськой, другой с дипломатом. Они о чем-то оживленно разговаривали, направляясь в тот самый джаз-бар в глубине улиц, куда после одиннадцати часто захаживала вся старая интеллигенция Петербурга. Каждую пятницу там была одна и та же картина: люди играли в шахматы, пили кофе и коньяк, слушали джаз-банду, официанты приносили фирменные штрудели, и никого не волновало, что после восьмидесяти вроде как наступает старость. В этом месте старость не наступала никогда. Друзья внимательно наблюдали за тем, как эти двое поправляли свои фирменные пальто, вышагивали в начищенных оксфордах и бодро болтали, словно совсем забыв про свой возраст. Они жили, и эта энергетика овладевала всей улицей. Мужчины прошли мимо, ласково улыбнувшись ребятам. Антон по глазам своего одногруппника в этот момент понял все: и то, о чем он подумал, и то, кого он в этих двух дедушках увидел. Тот повернулся на него, облокотился о железные ворота и заслонил рукой домофон. — Подожди, может… — он коротко улыбнулся, — постоим еще? — Давай постоим, — ему улыбнулись в ответ, — но сигарет с собой нет. — А я и не хотел курить, — они столкнулись взглядами, и это столкновение определенно должно было вызвать дождь или землетрясение. Повисла крохотная пауза, которая давала возможность выдохнуть. — А чего тебе сейчас хочется? Арсений засмеялся, понимая, что хочется ему многого: и закончить университет с красным дипломом, и поменять работу, и съехать от папы, но сейчас это все было неважно. Он поправил другу выбившуюся пшеничную прядку, так и оставляя руку у уха. В каждом движении теперь чувствовался трепет и волнение. К нему подошли ближе. И это сокращающееся расстояние сводило с ума. — Хочется курсовую сдать, Федора Викторовича убить, джинсы новые, на кораблике покататься, — Антон наклонился, чувствуя, как его поглаживают по шее, еле касаясь, притягивают к себе ближе, — ну и… — его перебили. — И что-то еще? — а ведь, жук, уже знал, что еще. — И что-то еще, — парень чуть приподнялся на носочки, посмеиваясь с того, что раньше ему, наоборот, приходилось наклоняться. — Но только если ты скажешь «да». — На тот самый вопрос? Дыхание уже не было таким ровным — волнение покрывало каждый сантиметр кожи. Лица приблизились на непозволительное расстояние. — Надеюсь, мы об одном и том же, — и оба тихо хихикнули. — Так я могу? — Да, — такое простое «да», а, чтобы к нему прийти, потребовался месяц, — можешь. И последнюю часть фразы Антон проговаривал уже другу в губы. Наверное, в его голове эта ситуация представлялась совсем по-другому. Как минимум, он надеялся, что первый настоящий поцелуй с Арсением на трезвую голову будет хотя бы не в подворотне. Но жизнь распорядилась иначе. По сути, сейчас это все уже было неважно, и забывались все те размышления, которые столько мучили. Когда этот человек целовал так, сомнений в том, что оно было по-настоящему, а не из желания просто урвать чужое тепло, уже не было. Потому что прошедший месяц доказал — время, когда пришлось выстроить жесткие границы, показало, что на самом деле происходит внутри. А внутри кипели чувства, и сдержать их уже было невозможно. Арсений целовал робко, трепетно, боясь чрезмерной экспрессии, и ему отвечали точно так же — они улыбались друг другу, понимая, что вот здесь проходили свой экватор. И теперь ждало что-то новое, настоящее. Руки медленно скользили по его талии, прижимая ближе, а Антон даже не смущался своего желания впечатать в себя человека полностью. Этот поцелуй прямо у ворот дома, когда вокруг тишина и только из форточек доносятся голоса, был за гранью. Потому что в нем было все то тепло, которого так не доставало: губы аккуратно цепляли губы друг друга, ладони трогательно курсировали по шее, пальцы еле-еле перебирали прядки волос. Наверное, весенние поцелуи и должны быть такими: мягкими, разнеженными, когда не остается ничего, кроме как смеяться в улыбку и аккуратно поглаживать ладонью щеку. Наверное, это про большую любовь, когда готов ждать, разбираться, выяснять и пытаться понять, а она ли это, чтобы в конечном итоге прийти к одному простому выводу — она. Потому что только большая любовь способна ждать, а настоящие чувства со временем — только крепнуть. Они хохотали, чувствуя, как все напряжение последнего месяца куда-то уходило. С центра города надвигалась туча, и, возможно, должен был начаться дождь, но это уже не имело никакого значения, потому что уже все было решено, и дождь не смог бы смыть итоги этого вечера. Антон тянул молодого человека за руку в парадную, прося поспешить. Вырвавшаяся любовь делала из них неугомонных детей, которые радовались всему на свете. Сейчас, например, тому, что дома в холодильнике была еще целая пицца, а родители хозяина квартиры недавно притащили целый арбуз. Где они нашли арбуз в мае — сыну никто не рассказал. Они смеялись, и этого было достаточно, чтобы отпустить все свои переживания. По лестничным пролетам одногруппники не бежали, а летели, по пути играя в ту детскую игру «кто последний — тот дурак». А парни и были дураками, самыми настоящими, поэтому одновременно и проигрывали, и выигрывали. Так и влетали в квартиру, стягивая кроссовки и падая на кресла прямо в прихожей: нужно было отдышаться от таких пробежек. Арсений уселся напротив Антона и долго-долго ему улыбался, смотря в зеленые глаза и пытаясь найти там ответы. — Это что такое сегодня на тебя нашло? — а сам наклонился, протягивая другу руку. — А я просто думать устал, — и пожал плечами, словно ему было совсем не тяжело принимать последние решения. — Решил, ну, была не была. Почему-то был уверен, что все равно пойму, правда ли тебе оно нужно. — Да Вы, товарищ, пошли ва-банк. Оба снова засмеялись, понимая, что серьезно они сегодня говорить уже не смогут. — И даже выиграл. — Возьму на заметку: проверять, как обстоит ситуация, поцелуем, — парни продолжали смотреть в глаза друг друга, теперь видя в них огоньки. — Умно. — Мне нравится эта идея, — Шаст подтянулся на кресле ближе, коротко касаясь губами щеки молодого человека. — Пошли, разогреем пиццу. Пока один мыл руки, а второй шурудил в холодильнике, недоговоренность преследовала обоих. Все, что осталось этим двоим, — поставить финальные точки. Поэтому на кухне они пару раз переглянулись и, словно моментально смекнув, какой хаос происходит в мыслях, так и замерли: с коробкой пиццы в руках и чайником. — А по итогу ты все-таки что-то для себя понял, да? — прозвучало слишком громко в этой тишине. Часы пробили полночь. Антон поставил чайник греться, а сам подошел ближе, приобнимая друга за талию. Коробку пришлось отложить на кухонную тумбу. — Понял, — а тот лишь закинул руки парню на шею, смыкая сзади кольцо. — Не знаю, что будет дальше, но пока я уверен, что сейчас все более, чем настоящее, — они прижались друг к другу лбами. — Было бы ненастоящее — ты бы так не волновался. Значит, есть повод. — У повода твое имя, между прочим, — дыхание так и не восстановилось, а теперь и вовсе снова стало сбиваться. — И ничего я не волнуюсь. — Ты поправляешь свою челку всегда, когда паникуешь, — один-один, — а сегодня поправил ещё и мне. — Ты — жук, — и сам усмехнулся этому шутливому обзывательству. — И бесишь ужасно. В этом объятии на кухне было даже больше, чем в поцелуе: крохотное признание — «я все понял, я все вижу, я уже никуда не уйду». — Я тоже это чувствую. А оба прекрасно понимали, о чем сейчас шла речь. — Тоже себя раздражаешь? — носы столкнулись, а этот «эскимосский поцелуй» сейчас завершал весь парад переживаний. — Ты понял, о чем я. Разумеется, понял. И то, что в этих фразах было зашифровано пока такое сложное «кажется, ты мне ужасно нравишься» и «я тоже это чувствую — ты мне тоже», которое пока озвучить было страшно. Но за прошедшие годы стало понятно: иногда просто нужно время. Время, чтобы осознать свои чувства, чтобы наделать ошибки и в конечном итоге — чтобы собрать камни. Разбрасывать их можно бесконечное количество лет, но иногда происходит что-то вот такое: одно признание, один разговор, одно касание, и все, пора готовить корзинку — она скоро станет тяжелой. — Поговорим уже завтра, ладно? — Арсений на это только кивал. — Нам еще эссе это вонючее писать. — С Данте будешь сам разбираться, я пас. Парень собирался драматично выйти из кухни, но сзади послышался родной смех. — Толстовка со Снусмумриком на завтра твоя, — Шаст прекрасно знал, на что давить. — Но с первой частью ты мне поможешь. Он подошел к молодому человеку ближе, чтобы посмотреть на него глазами кота из Шрека и взять за руку. Вот так, чтобы просто постоять пару минут и всем своим существом надавить на жалость. — Обезоруживающий аргумент, — парень закатил глаза и облокотился о дверной проем. — Ты реально жук. То, что ты открыл новые запрещенные приемчики, еще не значит, что это будет работать всегда. Антон коротко целовал его в уголок губ и выталкивал с кухни. В ответ ему только театрально размахивали руками. — Будет, еще как будет. Так всю ночь они и провели в написании эссе и поедании полухолодной пиццы из холодильника. И было в этом какое-то счастье: вот так сидеть бок о бок с родным человеком, не бояться прикосновений и самому касаться, смеяться, когда этого хочется, класть руки, куда вздумается, и просто быть в этом моменте. Завтра они еще обязательно поговорят, Арсений еще обязательно услышит стандартную фразу: «давай пока подумаем над тем, чтобы прямо в отношения бросаться, но в любом случае сейчас и дальше — вместе». Они еще доживут до лета и все-таки официально решат назвать себя парой. Ребята в компании еще закатят глаза, а Катя одна выдует бутылку вина, понимая, сколько еще огребет проблем с этими двумя. Много чего еще будет, но в ту майскую ночь двое одногруппников были счастливы, и это вряд ли могло поддаваться какому-то объяснению. Потому что счастье вообще плохо поддается объяснениям. Антон еще скажет, что любовь — штука сложная, тяжело сочетающаяся с разговорами, но Арсений его перебьет, объяснив, что он готов говорить, лишь бы больше никогда не делать таких ошибок, теряя своего человека не в толпе, а под боком. БГ пел, что «увидел тебя и подумал: как редко встречаешь своих». В ту ночь он пел это из колонки, а парни согласно кивали: все-таки они когда-то давно не просто так встретились, чтобы теперь начать что-то новое, настоящее, что уже никогда не угаснет.