Камера абсурда

Что-то соловьи стали петь слишком громко; Новые слова появляются из немоты. Такое впечатление, будто кто-то завладел моим сердцем — Иногда мне кажется, что это ты. Губы забыли, как сложиться в улыбку; Лицо стушевалось — остались только черты; Вдруг что-то хорошее стало происходить с моим сердцем; Ты знаешь, мне кажется, что это ты. (Аквариум — Кардиограмма)

***

Тот вечер в квартире на Техноложке прошел, что называется, скомкано: без лишних разговоров, практически в молчании. Один занимался до ночи текстами, второй валялся на диване и делал задания для института. Потом ужинали. Арсений успел на последний автобус до дома. На таком хэппи-энде и закончился день. Парень уезжал к себе на Двинку, сообщив другу, что тот может заехать, если будет время: отцу продлили командировку. От их диалогов веяло неприятным холодом. И вроде ничего критичного не стряслось, но что-то поломалось, и это теперь сказывалось даже на общении. Кажется, всего одна ночь, одна пьяная неловкость, а следом — миллион последствий, которые непонятно, куда вели. Второй раз в жизни происходила странная ситуация на балконе, второй раз это никто не обсуждал и продолжал делать вид, что во всем виноват алкоголь. Но все же совсем игнорировать тот факт, что что-то случилось, было невозможно. Антон всю неделю после той вечеринки ходил понурый: он много работал, часто оставался в университете после пар и делал вид, что очень загружен. А по сути, занимался «переливанием из пустого в порожнее», потому что долгов как таковых и не было, а новые проекты ожидались только в середине апреля. Никто в компании не знал, что именно стряслось, но как-то их друга переклинило. Он оправдывался тем, что выдохся за несколько дней непрерывной вычитки текстов, но ему мало верили. Арсений ему не верил совсем. Сейчас они определенно друг друга стоили. Обоих что-то мучило, и это было невозможно не заметить, но вместо того, чтобы проговаривать словами через рот свои переживания, ими была выбрана дурацкая тактика — чего-то выжидать. А чего эти двое выжидали, кроме взрыва адронного коллайдера, оставалось вопросом для знатоков. С мертвой точки за неделю так ничего и не сдвинулось. Единственное, что становилось толчком к попыткам в разговор вместо избегания, — совместная работа, которую Федор Викторович повесил на двух своих студентов. По сути, там не было ничего сложного: нужно было сделать доклад про метафизику в философии Канта с презентацией. И так случилось, что слезть с этого задания не удалось. Поэтому, пусть нехотя, но Антон вызвался спасать тонущего друга, которого хотели запихнуть в пару с нулевой девочкой, которая была уверена, что Кант и канат — это что-то из одной оперы. Было решено, что следующие выходные — самое выигрышное время, чтобы все доделать и разойтись до следующей душной пары Федора Викторовича. Но, если бы все было так просто, в мире на одного счастливого Арсения стало бы больше. Из-за своей театралки ему приходилось заниматься докладом то под лестницей, то на лавочке во дворе университета, то за стеллажами в библиотеке: времени на поиск информации катастрофически не хватало. В этом пришлось идти сознаваться Шасту, который только закатил глаза, всучил ноутбук с заданием «искать смешные картинки для презентации», а сам сел искать материал по анализу Канта. Так они поменялись своими обязанностями, и процесс пошел быстрее. Таким темпом, с внеплановыми встречами под лестницей и получасовыми кофе-брейками между парами, к выходным была готова большая часть работы, но повод встретиться оба тактично сохранили. Поэтому на Двинскую одногруппники ехали с пар в приподнятом настроении: учеба на два дня переставала мучить в кошмарах, а на работе и у одного, и у второго были выходные. Только вот сами себя они мурыжить не переставали. Катя уже безысходно утыкалась лбом в стену, когда слышала душещипательный рассказ Димы о том, что «никто не сможет собраться в воскресенье в кино по причине: Антон тусует с Арсением и учебой на Канонерке, Оксана уедет в Москву к тете, а Слава с Серым в турне по горнолыжному курорту». И она не знала, что ее больше бесило в этой истории: то ли то, что Слава никому ничего не сказал и выторговал у крестной два дня объятий со сноубордами, то ли то, что два мужика с именами на одну букву усвистали в конец города под дурацким предлогом. Девушка несколько раз писала Антону, что прибьет его сразу, если узнает, что он наворотил делов прежде, чем сходил с ней поесть круассаны с сыром. А по ощущениям, тот был сейчас именно в таком шатком состоянии, что наворотить делов было проще простого. Поэтому, когда вечером пятницы Катя обнаружила, что два ее друга вышли из сети в одно и то же время, ей захотелось сначала убить их, а потом убиться и самой. Последнее, что она предполагала, что они будут выяснять, как обвести текст в PowerPoint(е). Ей казалось, что там скорее будет выяснение, как обвести друг друга вокруг пальца и сделать вид, что так и было задумано. И, когда ей в мессенджер прилетело сообщение из беседы, ее предположения моментально обернулись правдой. (арс черный ловелас) как думаете, витюша придерется к цитате канта в облачке? или, может, в параллелепипед ее засунуть? (димулик все еще против танцулек) вы там че уже закончили? сережа уехал, а я по декарту один эту хрень делаю Катя всунула в зубы сигарету и вышла во двор общаги, чтобы в случае чего хотя бы не убить соседку по комнате.

(katerina v) если ты поможешь мне расписать примечание — слайды тебе сделаю

(димулик все еще против танцулек) ща приду в личку а и кант в облачке — херня идея, витя тебя четвертует (антон шашлычный барон) че это (арс черный ловелас) тоже не понимаю

(katerina v) чем вас накрыть??? как попугаев только изыдите

(антон шашлычный барон) а мы не пуганные Девушка уже ничего на это не хотела отвечать, только молча доставала зажигалку и надеялась, что этот Кант ее не доконает. Было у нее какое-то нехорошее предчувствие, и, судя по тону сообщений от друзей, — не зря. (певица слава) Да мы заметили, ребят Но Кант в облаке реально так себе идея (арс черный ловелас) все блин (((( (антон шашлычный барон) никакого простора для воображения!

(katerina v) ъеъ скройтесь черти

В этот момент парни, сидя на кухне, сохраняли презентацию, доедали пельмени, пытаясь не смеяться, и собирались идти дальше заниматься делами. Антон планировал добить свою редакторскую правку, Арсений — дочитать Лотмана. Но, если бы все было так просто, в мире на двоих счастливых людей с именами на одну букву стало бы больше.

***

Апрельский закат уже отдавал последние лучи, а из порта отбывала баржа. Под вечер стало настолько тихо, что даже машины за окном перестали сигналить. Это странное ощущение покоя поселилось и в комнате. Солнце рыжими лучами пробегалось по паркету, заглядывая в чужой ноутбук и заставляя одного молодого человека щуриться. Тот поправлял свои пшеничные кудряшки, которые при таком свете красиво переливались, и повышал яркость монитора: из-за бликов текст был виден только кусками. Антон так и не устроил себе какой-нибудь нормальный перерыв от учебы и сразу после обеда уселся заниматься материалом, присланным на редактуру. Ему никто не мешал и даже не пытался разговорить. По выступающим венкам на его лбу было понятно: одного мучителя в лице издательства и так хватает. Время шло быстрее обычного, и, по-хорошему, нужно было уже собираться, чтобы потом не ждать автобус сорок минут — тот ближе к ночи ходил все реже. Но, судя по ситуации, никто уезжать сегодня и не собирался. Арсений сбегал в магазин под домом и теперь разгружал продукты, спрашивая про ужин, а ему в ответ интересовались, хочет ли тот сегодня что-нибудь глянуть из Уэса Андерсона. Когда-то давно такое времяпрепровождение было для них обыденностью. Еще в школьные времена одноклассники часто заваливались друг к другу домой — нормальные отношения между их семьями так или иначе были бонусом, потому что никто лишних вопросов не задавал и не докапывался. После того, как родители Антона оставили свою старую квартиру на Техноложке, а сами уехали в новый район, они даже предлагали его другу переехать к нему, чтобы было проще платить коммуналку. Но тот был птицей гордой да и слишком любил свой портовый райончик, чтобы уезжать. Хотя, конечно, предложение льстило. Впрочем, любовь к Гутуевскому острову была только внешней проблемой. Все-таки, с точки зрения удобства жить там, где до ближайшего метро куча времени, а до центра можно добраться только на автобусе, неудобно. Да и тратить на дорогу до университета час с лишним, надеясь, что автобус хотя бы приедет, — сомнительное удовольствие. Основной проблемой были командировки отца Арсения, в которые тот стал уезжать с момента, как сын стал совершеннолетним и теперь полностью нес ответственность и за себя, и за квартиру. Второй пункт его волновал чуть больше. Однако в месяцы, когда папа возвращался из своих дальних путешествий, парень достаточно часто пропадал на Техноложке. Как-то друзья привыкли к этой жизни, да и Антон настолько свыкся с тем, что его друг мог просто вломиться к нему с пиццей и фразой: «У тебя остался еще тот гель для душа? Мне нужно срочно посмотреть фирму. Понял, что хочу такой же», — что давно ничему не удивлялся. Иногда ему казалось, что последний раз он покупал продукты в свою квартиру в прошлой жизни, потому что каждую такую встречу ему притаскивали корзинку на неделю, а на все попытки отказаться только грозно фыркали. Да и так получалось, что они могли просто устроить из кухни коворкинг: молчать пять часов, пить чай литрами и материться в экран. Могли устроить масштабную стирку и затопить соседей снизу. А еще могли организовать киномарафон и не спать всю ночь. Родители все же время от времени спрашивали, точно ли Антон живет один, потому что баба Галя с десятой квартиры постоянно передавала им другие сведения. В какой-то момент жизни уже просто хотелось отдать дубликат ключей. К слову, один лежал под ковриком, и бывали случаи, когда Арсений сообщал, что скоро будет, но оказывалось, что друга нет дома. В таких ситуациях ему предлагалось подождать внутри квартиры. Вот так, просто, и вопросов это ни у кого не вызывало. У самого Арсения его одногруппник бывал не так часто, но, когда выпадала возможность, желание жить сразу вырастало раза в три. У этого было несколько причин, но главная — независимо от погоды и времени года друзья обязательно доходили до Нового порта, шагали по изученной тропинке до Канонерского острова, чтобы постоять на размытом берегу и посмотреть, как летят машины по ЗСД. Летом они брали с собой плед из дома, садились где-то на спуске и смотрели на простилающийся вдаль Финский залив. Этот индустриальный вид совсем не напоминал ту обжитую красоту Крестовского острова. Сегодня еще никто не обговаривал планы на прогулку к порту по апрельскому солнышку, но оба прекрасно помнили о том, что традицию нарушать нельзя. Поэтому даже прогнозы синоптиков игнорировались. А Антон весь вечер игнорировал и происходящее вокруг него — он забрался на чужую кровать, при этом упираясь ногами в пол, и в таком положении провел несколько часов, агрессивно клацая по клавиатуре. Его не отвлекали настолько долго, насколько могли: Арсений уже и грязное белье в стиральную машинку закинул, и посуду помыл, и в шкафу навел порядок, и даже прибрался на своем рабочем столе. Когда из кухни стал доноситься голос Орлова, это могло означать только крайнюю степень скуки. Комик он был классный, с шуток которого хотелось смеяться, даже если рядом не было друга, который своим смехом заряжал еще сильнее. Но сейчас там никто не смеялся — только гудел холодильник. В какой-то момент хозяин квартиры, видимо, вспомнил, что он так-то в своем доме, но почему-то в одиночестве ютится на кухонке, пока гость тусуется в его же комнате с его же ноутбуком. Арсений зашел тихо, даже не включая свет, хотя солнце заходило стремительно, и теперь все погружалось в полумрак. Он только вставил ночник в розетку, чтобы теплый желтый свет вперемешку с разноцветными звездами стал проецироваться на потолок. На чужие телодвижения Антон не реагировал. Судя по тому, как он отключился от мира, этот горе-писака, чей текст отдали ему на вычитку, уже был жестоко убит несколько раз (пускай и только в воображении). Его одногруппник аккуратно залез на кровать, отполз прямо к стенке и надолго залип в телефон — это желание «не мешать» сейчас казалось слегка паталогическим. Как-то раньше такими этичными по отношению друг к другу они не были. Так прошел еще один час. К этому времени солнце уже ушло окончательно — пришлось сходить задвинуть шторы на кухне и в зале, чтобы через пару минут вернуться к своему увлекательному занятию. Один так же выжигал глаза о монитор, другой — об экран телефона. Арсений, действительно, проявлял себя, как последний терпила, хотя ему это было несвойственно — он пытался даже читать книжку и строить серьезный вид, что тоже чем-то занят. Но и его терпение имело свойство заканчиваться, поэтому, когда он заметил, что чужие зеленые глаза стали оттенять сильной краснотой, больше терпеть это не смог. Все-таки работа хороша в меру и совсем не в ту, которую для себя определил один товарищ трудоголик. У Антона уже очевидно ныла спина — он весь извелся, пока сидел в скрюченном положении несколько часов. А вариантов, как можно было избежать такой проблемы, было немало, но ему больше нравилось сидеть на краю кровати, скорчившись в три погибели. Парень продолжал ничего не замечать вокруг себя. Его не волновало, сколько времени, когда был последний прием пищи и сколько уже ждет человек рядом конца этой эпопеи с текстом. Когда пальцы перестали попадать по клавишам, это дало его другу зеленый свет. По сути, теперь тот мог оправдываться тем, что «отвлекать не собирался, но ты перестал видеть буквы на клавиатуре». Сейчас был первый раз в жизни, когда хотелось порадоваться за то, что в этом ноутбуке не было подсветки клавиатуры. Арсений подполз ближе, мягко наклоняясь вперед. Он на пробу положил две руки на чужие плечи, сразу и не поняв, ему кажется или Антон реально даже этого не почувствовал. Но тот почувствовал — просто тактично проигнорировал. И игнорировал бы дальше, если бы его застоялые мышцы не стали разминать, приятно проходясь по каждой болевой точке. Он все еще делал вид, что занят текстом, но фокусировка внимания уже была нулевая. Теперь не интересовал ни герой в этом произведении, ни ужасный авторский слог, ни странные формулировки, с которыми приходилось биться. Волновали руки, шастающие от шеи и до поясницы. И, когда парень заметил, что он уже несколько минут просто смотрит в экран, даже не управляя тачпадом, чтобы создать видимость продолжающейся работы, мозг снова включился. Мозг твердил, что пора бы тактично остановить это мракобесие, но монитор начинал медленно гаснуть, и мозг сегодня проигрывал. А Антона это совсем не устраивало, поэтому он снова пытался вернуться к тексту и не обращать внимание на то, как мастерски ему делали массаж. — И что ты творишь? — эта фраза должна была прозвучать с долей осуждения, а прозвучала так, что заставила смутиться. На это ему только усмехнулись. — Разминаю плечи. Арсений сказал это так буднично, словно ничего «из ряда вон» сейчас не происходило. Когда на секунду показалось, что чужие руки все-таки исчезли, началась вторая волна проблемы — друг мягко приобнял со спины, укладывая голову на левое плечо. Его теплое дыхание опалило шею. Пульс участился. Ни о каких текстах думать уже не получалось, когда теплые ладони прошлись по груди и остались где-то на животе, беря в плотное кольцо. Нужно было срочно что-то делать, потому что ноутбук норовил уйти в спящий режим, а Антон — в режим паники. — Арс? — тот не отозвался, только коснулся носом затылка и прикрыл глаза. — Что происходит? Это «что происходит» прозвучало так глухо, что разобрать слова было сложно. Вместо стального и холодного тона, которым так хотелось поставить точку в этом бардаке, получился тихий и смущенный, который даже расслышать было тяжело. — Ничего, — отозвалось шепотом. Он принялся и дальше водить носом по шее, переходя к маленькому участку около уха. Его одногруппник все еще держался, стараясь не подавать виду, что его ужасно мурашит. Но это и без того было заметно: на буквы на экране уже никто не обращал внимания. — Своеобразное у тебя «ничего». Арсений только расплылся в ехидной ухмылке. Судя по тому, что он творил, оно было не про импульсивные порывы, а про вполне продуманный план действий. Потому что просто так ворот чужой футболки не оттягивают и уж точно не оставляют легкий поцелуй у впадинки ключицы. Он подлез сбоку, теперь максимально обнимая Антона со спины. Сердцебиение у того выходило за грани «нормы». — Прекращай, — раздалось на выдохе. Вместо того, чтобы подорваться, прекратить это, парень прикрывал глаза и еле-еле держался, чтобы не закинуть голову назад, полноценно падая в объятия. И протестовал он, мягко говоря, вяло. В комнате назревала тишина. — Так плохо? — и не было ни капли сомнений, что подобные фразы выводили на чистую воду — оба знали, что ответить «да» не получится. «Так хорошо», — думал в этот момент Антон. — Нет, — а сам моментально осекся. — В смысле, не в этом дело, — наконец, мозг вступал в игру. — Просто не делай глупости и убери руки. Но при этом продолжал растворяться в ощущениях. Ноутбук так и стоял на коленях, уже попрощавшись с редактором и окончательно уснув. Сейчас стоило бы закрыть крышку, убрать его подальше, но молодой человек продолжал балансировать в рамках: ноутбук в этих условиях был якорем — стоило его убрать, судно обещало моментально потонуть. — Глупости? — губы снова аккуратно коснулись контура шеи. — А новый одеколон у тебя всё-таки классный, потом стащу. Арсений вдохнул полной грудью аромат, и из-за этого короткие волосы на теле встали дыбом. Было слишком близко, а искушение слишком велико. Если бы они раскладывали карты таро, то здесь определенно бы выпал дьявол. — Да, глупости, — сбивающееся дыхание провоцировало и сбивающийся голос, — самые настоящие. Нужно было это прекращать. Сейчас или уже никогда. Антон отложил ноутбук и резко повернулся, совсем не ожидая, что лицо Арсения окажется так близко. Тот смотрел на него своими глазами цвета синевы и не оставлял никаких шансов. — Всем нам иногда полезно их совершать, — он проговорил это так спокойно, будто достиг буддистского смирения. Руки ему, правда, пришлось убрать, но это не отменяло того, что победа сейчас была за ним, потому что его одногруппник был обескуражен. — Это не те глупости, которые совершать «полезно». И было непонятно, кого тот в этом убеждал — себя или друга. А, может, и вовсе, сумасшедший мозг, который отдавал бразды правления сердцу. — Думаешь? — нехорошая искра мелькнула в глазах. — Уверен, — и жаль, что ее вовремя никто не считал. Арсений в подобное вранье играть был не намерен. Объяснить дальнейшие его действия было просто нечем: алкоголя в крови не было, а за весь день не произошло ничего, располагающего к такому исходу вечера. Но кому было интересно, чем руководствовался этот парень — он просто тянул на себя Антона, заставляя его буквально зависнуть в одном положении, вовремя выставив руки вперед. Ситуация выглядела плохо. И главной причиной было то, что происходящее не казалось случайностью: если бы Арсений просто шел на поводу у своего сумасшествия, он бы так просто от контроля не отказывался. А тут все складывалось иначе: он просто падал на подушки и улыбался по-чеширски, вынуждая друга самому определять ход истории. Тот не мог не понять, что его загнали в угол: «только ты сейчас держишь дистанцию, только ты упираешься руками и отворачиваешься, и только ты решаешь: встать и уйти или разделить это сумасшествие — вот она, полная свобода выбора». — Прямо уверен? — парень вроде бы просто разгладил Антону складки на футболке, но кисть так и оставил на плече. — Точно-точно? — Прекрати провоцировать, — а держаться становилось сложнее (и на руках, и в здравом уме). — Я никак не могу понять, чего ты добиваешься? «Контроль, контроль, контроль», — маячило в зеленых глазах. Сейчас было по-настоящему страшно, потому что как-никак, но теплые пальцы, гуляющие от ключиц и до контура подбородка, — это приятно, а вот понимать причины происходящего — не очень. И эта игра в искушение просто убивала. — Ты знаешь, — прошептали ему в разнеженной улыбке. — Подозреваю, — одногруппник продолжал держать лицо кирпичом. — И мне не нравится ни одна моя теория. Разговаривать в таком положении было достаточно сложно, но других вариантов никто не предлагал. — Да не ври, — и ладонь поползла вверх по загривку. — Я не шучу, прекращай, — только вот глаза говорили другое — «пожалуйста, только не убирай руки». — Это все несмешно. — Кто говорит, что смешно? — Арсений в какой-то момент внезапно приподнялся, да так, что его дыхание прошлось по чужим губам, оставляя пару сантиметров до фатального столкновения. — Я на полном серьёзе. Антон в ужасе смотрел на это все. Он ясно ощущал, как ворошили его кудряшки, чувствовал одеколон друга, который будто бы впечатался в каждый участок тела, и понимал для себя, что не может сказать себе «да, это неправильно». Но с точки зрения здравого смысла это было даже более, чем неправильно. — Что с тобой такое последнее время? — теперь приходилось говорить почти губы в губы. — А разве что-то не так? — Представляешь, да, — парень прижался щекой к щеке Антона, а тот встрепенулся, стараясь что-то объяснить. — Вообще-то, если так подумать, то все. Так не должно быть, — эту фразу было сложнее всего сказать вслух, — и это нужно останавливать. Ему только тихо хихикнули в ухо — ну точно издевались. — Так останови. Если «все не так», то почему я все ещё не слышу жесткого «нет»? Фатальная, последняя точка ставилась здесь. Шаст вырвался и сел на край кровати, потому что было невозможно: слишком много касаний, слишком много оголенных чувств, а еще слишком много Арсения. В эти секунды он был будто бы повсюду: человек сейчас находился и в голове, и в реальности, и в сердце, и в мозге — повсюду, и даже не помогало закрыть глаза, чтобы представить, что его нет. В мыслях сейчас происходил тотальный пиздец. — Ты не понимаешь? — одногруппник так и продолжил смотреть другу в спину. — Неужели не понимаешь… Вопрос, а следом за ним — ответ, и, кажется, одна несчастная пауза, которая заставила перейти от интереса к безысходности. — Так объясни, — Арсений подполз ближе, еле-еле дотрагиваясь до чужого плеча. Антону нужно было перевести дыхание. Он больше не дергался, не пытался строить какие-то границы: он устал, и теперь эта усталость отражалась на его лице. Говорить с глазу на глаз казалось опасной затеей: стоило поймать один только взгляд, и слова куда-то рассеивались. Поэтому ничего лучше, кроме как смотреть в одну точку на полу, никто не придумал. — Ладно, давай так, один раз скажу и оставим это, — парень боялся поворачивать голову, потому что знал, что не выдержит давления — «выкладывай, как есть». — Пусть это прозвучит глупо, но… — пауза затянулась, — это про мои ощущения, и тут ничего не поделаешь, — а друг смотрел внимательно, даже со спины видя волнение во всем теле. — Я просто не хочу быть заменой… — его тут же перебили. — Интересные новости, — сердце упало куда-то вниз. — Я и не ищу никому замену. — Тебе так кажется, — послышался тяжёлый вздох. — И не перебивай, — Антон смотрел в пол, прикрывая лицо руками — эти откровения давались ему не просто. — Мы кучу лет бок о бок и столько же дружим, а то, что ты творишь последнее время… — «контроль, контроль, контроль», — опять стучало в голове, — ну, нахрен вообще все ломает. — Что ломает? По-моему, мы все те же на манеже. Арсений и сам начинал нервничать. Своего одноклассника он редко видел в таком разобранном состоянии, когда у того дрожал голос и плохо складывались слова в предложения. Значит, эта тема для него, действительно, имела большое значение. — Ну как же, — безысходность в тоне только нарастала. — Считаешь, что все нормально и у меня не должно быть к происходящему никаких вопросов? На него смотрели в упор. — А должны? — У друзей в подобной ситуации возникли бы, знаешь. В ответ парню послышалась только тишина, та самая, которая заставляла в горле расти ком с Юпитер. На улице снова начинали сигналить машины — на мосту к переезду на остров снова образовывалась пробка. И в мыслях этих двух — тоже. — Что ты заладил «друзья, друзья»… — Арсений только вскинул брови. — Потому что с друзьями так не поступают, — вот и все, что ему жестко отчеканили. — Блин, ты пойми, я знаю, что я — удобный вариант, который тебе никогда не откажет, — голос дрогнул, — ни в чем. И я всегда к этому нормально относился, потому что понимаю, что это и в обратную сторону работает, но ведь должны же быть какие-то границы, — а боль и правда сейчас была размером в сто квадратных световых тысячелетий. — Нужно быть рядом — я буду, нужно помочь тебе пережить происходящее — помогу, но я не могу отвечать и на эти твои странные порывы. Потому что уже понятно, что будет дальше, — он сделал глубокий вдох. — Знаем, плавали. Ты свое получишь, через время вляпаешься ещё в кого-нибудь, и снова все по новой. — Антон, я… — его перебили. И не дали даже сформулировать мысль. — Знаю, что ты сейчас скажешь, не утруждайся, — и тут же резко повернулся. То, что Шаст увидел сейчас в глазах Арсения, было одной большой причиной, почему так не хотелось вести этот диалог лицом к лицу — того накрывала сложная гамма чувств. — Почему ты решил, что ты якобы кому-то замена? — в этой фразе слышался такой ужас, который ощущался почти физически. Друг теперь и сам выстраивал дистанцию, чуть отползая к другому краю кровати и спуская ноги на пол. Теперь одногруппники сидели, как в сцене из плохого сериала: по двум сторонам постели с воображаемой стеной посередине. — Посмотри, как это выглядит со стороны, и сразу всё поймёшь. Ему только устало улыбнулись. — Думаешь, я что, совсем об этом не задумываюсь? — «тревога, тревога, тревога», — выдавали глаза. Почти как у Сплинов, только уже случилось слишком многое, далекое от Васильевского «ничего». — Тогда ты и сам можешь ответить на свой вопрос. Друзья замолчали на какое-то время, пытаясь проанализировать только что сказанные фразы. Но и это давалось с трудом. — И неужели дело только в том, как это выглядит со стороны? — Антон все-таки повернул голову, натыкаясь на чужой прожигающий взгляд. — Типа, что-то бы изменилось, если бы мы столько лет не дружили? — Наверное, что-то бы изменилось, — экватор их размышлений теперь отсчитывался отсюда. — И, знаешь, сейчас было бы проще, если бы я не знал, что ты пару недель назад разошелся с вроде близким тебе человеком. «Красная зона, вы вошли в красную зону», — сейчас должен был объявить голос из колонок. Но он молчал, и одногруппники молчали тоже. Арсений, наконец, начинал догадываться, в чем была причина происходящей драмы, и от этих мыслей погружался в еще больший хаос. — Который когда-то был близким, — эта шпилька, вставленная в диалог, никак не помогала сбавить его тон, — И он перестал им быть для меня уж точно не две недели назад. Наши отношения треснули уже полгода как. И ты прекрасно об этом знаешь, — на него так и не повернулись. — Скажи честно, в чем на самом деле проблема? — Я уже сказал: мне не хочется быть в роли замены, которая сидит на лавочке в запасе. — Я это уже слышал, — он подсел к Антону ближе, понимая, что добрался до сути. — Теперь правду. И все, погибла Помпея, затонула Атлантида, рухнула Византия. — Правду? Да что в ней хорошего? — напряжение пробило потолок. — Тебе станет легче, если я скажу, что мне хотелось бы, чтобы это все было по-настоящему, а не от того, что тебе до сих пор хреново, а рядом удобное плечо? У Арсения раскрылись глаза от удивления. — Так вот как ты думаешь. Что-то внутри раскололось на множество осколков. Парень взглянул на своего друга, наконец, отдирая свой взгляд от пола, и весь инстинктивно сжался, смотря, как медленно погасли голубые глаза. — Не надо на меня так смотреть, — Антон снова закрыл лицо руками. — Ты просил правду — я тебе ее сказал. Никто не обещал, что она будет приятной. Теперь даже ночник не помогал разбавить этот наступающий сумрак ночи — темнота завладевала и комнатой, и сердцами двух людей. — Неужели ты реально считаешь, что ты для меня просто удобное плечо? Озвучить такое после стольких лет дружбы означало усомниться в том, что в этой дружбе когда-то была честность. Но не спросить было нельзя. — Мы слишком много лет существуем рядом, и я знаю, как тяжело ты отходишь после разрывов с людьми. Сколько раз мы все это вместе проживали… — даже шум машин не помогал разбавить эту звенящую тишину. — А еще я прекрасно помню, как ты любишь «с места в карьер», чтобы ничего не решать. И ты знаешь, что я никогда эту схему не одобрял, — Арсения в эти секунды всего ломало от каждого слова, брошенного ему в лицо. — Так что да, я считаю, что тебе просто удобно сейчас играться в эти игры. Рано или поздно наиграешься и уйдешь. Они переглянулись и тем самым себя подставили, потому что оба, наконец, обнаружили, как ушли в дебри своих мыслей, даже не пытаясь найти какую-то объективную точку зрения. Это гложило, но дрова уже были наломаны. — Это жестоко, Антон. — Это правда, — тот потер виски. — Два года назад… — его перебили. — Два года назад я сделал глупую ошибку, ничего не стал обсуждать, а, знаешь, сейчас было бы проще, если бы мы были тогда умнее. Ночник стал мигать — звездочки на потолке тоже. Даже в розетке напряжение скакало. — Да, было бы проще, я бы так не загонялся время от времени, — теперь оставалось озвучить только самые колючие мысли. Те самые, которые годами мучили и годами перекрывали кислород. — По поводу? — Арсений все-таки не унимался. Он прошелся рукой по чужой спине в поддерживающем жесте, понимая, что долго на такой дистанции не выдержит — ситуацию в конфликт уводить не хотелось. — По поводу того, что и там все было просто удобное, ненастоящее, — два года были потрачены на то, чтобы одним апрельским вечером сказать эту простую фразу. — Тебе было тяжело — я был рядом, и это в какой-то момент зашло слишком далеко. — Сейчас боишься допустить то же самое? — Боюсь. А руку сбрасывать не торопился, подставляясь под эти мягкие касания. Тут еще было непонятно, кому поддержка сейчас нужна была больше. — Ну, разумеется. Ты же думаешь, что я тут про пользование, — в этом не было упрека, только печальное подведение итога. Антон все-таки повернулся в пол-оборота, всматриваясь другу в лицо. Почему-то весь остальной кусок правды хотелось проговорить так, чтобы видеть реакцию, чтобы не додумывать, чтобы либо окончательно убить в себе надежду, либо повременить. — Дело не в этом, — одногруппник оставил ладонь на плече, подсаживаясь ближе. — Я скажу дурацкую фразу, но просто у меня в жизни либо по-настоящему, либо никак. Мне это еще родители своим примером показали, и по-другому я не умею, — он тяжело вздохнул. — Пускай я буду таким консерватором. — А ты бы хотел, чтобы между нами было по-настоящему? Все, теперь точно было доказано, что Вселенная — бесконечна. Потому что только на копии этой планеты мог прозвучать такой вопрос. — Хотел бы. Может, в этом и заключается вся проблема. Было странно столько времени бояться говорить с глазу на глаз, чтобы самые интимные, самые пугающие вещи обговаривать, сидя друг напротив друга. У Арсения не дернулась ни одна мышца на лице. — Вот как, — он скомкано улыбнулся. — И давно я тебе нравлюсь? Кажется, вопрос в лоб, а по сути, куда-то гораздо глубже. Сил на дальнейший разговор уже не было. Антон видел, как его друг выдыхал — тот снимал с себя огромный груз, докопавшись до истинной проблемы. Но удивляло другое. Того будто бы не шокировал открывшийся факт. — Хватит, — парень покачал головой, показывая тем самым, что выдохся. — Я не очень хочу сейчас это обсуждать. И мне надо закончить с текстом. — Ладно, — Арсений провел рукой по плечу, и что-то в этом касании изменилось. — Я тогда буду на кухне. На тебя картошку жарить? — Жарь. Ноутбук выходил из спящего режима. Одногруппники спустя два года с того вечера на балконе — тоже.

***

До ночи особо не говорили. Поужинали, помыли посуду и разошлись по разным сторонам: один курить в парадную, другой — разгружать белье из стиральной машины. Тяжёлое напряжение никуда не ушло. Антон, сидя на подоконнике, рассматривал фонари вдалеке. Там, в порту, мигали огоньки. Наверное, это просто начальник нажимал на кнопки, чтобы увидеть, как в небе отблескивает жёлтое свечение. Как-то в голове ничего не укладывалось. Кажется, важные вещи озвучил, а на сердце легче не стало. Другой человек, может, и не стал бы задаваться этими дурацкими вопросами чести и совести. Не конец же девятнадцатого века на дворе, а жизнь — не рассказы Толстого. Да и, если честно, парню всегда был ближе Гончаров, герой которого отказывался от любви, чтобы никого не мучить. Но как бы велико ни было желание, поддаваться искушению было последним вариантом, потому что лучше от этого никому бы не стало. Ну, получил бы Антон порцию тепла и поцелуев, о которой, может быть, когда-то мечтал, а дальше? А дальше, кроме сожалений, ничего бы и не вышло. Потому что нет ничего хуже, чем соглашаться на крупицы нежности, зная, что ничего из этого не выйдет. Он так думал по одной причине: пока чужие порывы были вызваны сумасшедшим сердцем, обезумевшим от боли, о чем-то настоящем речь и не шла. А настоящего хотелось. Об этом и размышлял Антон, совсем не представляя, что творилось в голове друга на самом деле. И по ощущениям, не пытался понять: был слишком увлечен своими чувствами по поводу происходящего. От второй сигареты уже тошнило, да и от мыслей тоже. Поэтому он прикрывал окно и возвращался в квартиру. В комнате было прохладно: через форточку влетал холодный ветер апрельской ночи. Арсений стелил постель и, даже несмотря на этот смурной разговор, диван так и не раскладывал. Может, дело было в привычке, а может, чувствовал, что уйти спать в разные углы квартиры — не лучший вариант не обострять конфликт. Поэтому он доставал дополнительную подушку, протягивал ее одногруппнику и сообщал, что ещё пойдет в душ, намекая тому, что лучше уже ложиться и никого не ждать. И правда, парень ушел надолго. Только ближе к часу он вернулся, одетый в теплую пижаму и с мокрыми волосами. Но вместо того, чтобы улечься рядом, тот выбрал сесть на диван, выключить ночник и долго смотреть в окно на мигающий фонарь. Что-то ему не давало покоя. Комната полностью уходила во мрак, и только по полу расходились жёлтые полосы от фонаря, которые то исчезали, то появлялись. — Ты не спишь? — вдруг неожиданно прозвучало. Антон уткнулся носом в подушку, сильнее заворачиваясь в плед: даже под одеялом было прохладно. — Ты слышишь, что не сплю. Его друг сделал тяжёлый вздох, поджал ноги под себя и продолжил рассматривать блики в окне. Он сидел напротив кровати, думая о том, что даже сейчас приходилось удерживать какую-то дистанцию. Впервые за столько лет. Спать никому не хотелось, и тому причиной была мучившая недоговоренность. — Мы разошлись не только потому, что нужно было бежать из этого нездорового ада, — Антон от неожиданности даже приподнялся на локтях, протирая глаза. — Я как-то просто устал себе врать. Арсений в этой темноте не видел, но чувствовал: на него смотрели. Его силуэт в темноте выглядел совсем крохотным: он весь сжался и теперь нервно поправлял свои мокрые волосы. — Что ты имеешь в виду? — донеслось из кровати. Все, что оставалось: либо честно, либо никак. Молодой человек выбирал первое. — За последний месяц у меня все с ног на голову встало. Эти отношения начали трескаться в ускоренном режиме с момента, когда я решил разобраться, почему именно мне в них так хреново, — в тишине откровения звучали очень громко. — И вот разобрался. Если помимо очевидного, меня бесило не только то, как ко мне относился человек, спойлер: дерьмово, — но и то, что он не мог быть тобой. Антон отбросил плед и уселся на краю кровати. — То есть я правильно понимаю… — ему не дали договорить. — Правильно ты все понимаешь. Он встал, стащил одеяло и пошел на диван к Арсению. Говорить о чувствах в разных углах комнаты было как-то странно. — Присяду? — Садись, — одногруппник подвинулся к краю. И как-то так вышло, что Шаст уселся рядом, откинувшись на спинку дивана, а ему на грудь приземлилась каштановая макушка. В этом не было ничего запредельного, но это единение казалось более серьезным, чем любые откровения. Так и сидели, прижавшись друг к другу. Арсений продолжал смотреть на жёлтые полосы от фонаря, Антон смотрел на своего друга: на его точенный профиль и изящный носик кнопкой, на его еле подрагивающие ресницы и сухие губы. От окна падали только мелкие блики, но этого хватало, чтобы разглядеть каждую детальку родного лица. Дышали они ровно, тихо, будто бы уже совсем не волнуясь — свое отволновались вечером. — И когда тебя так перемкнуло? Оба укрылись одеялом, чувствуя, как тянет сквозняком по полу. — В целом или… — парню каждая фраза давалась сейчас тяжело. Одногруппники чувствовали, что надо было как-то аккуратно дальше вести диалог, чтобы не перейти в давление. — Знаешь, есть лёгкий страх спрашивать, что там «или», — они коротко засмеялись. — Так что давай про «в целом». — «В целом» ещё после выпуска со школы. — Меня чуть раньше. И никаких пауз. Вот так, правда одной пулеметной очередью. — Я почему-то так и подумал, — сердце билось ровно, но мозг сходил с ума. — А масштаб своей проблемы я понял не так давно. Не буду посвящать тебя прям в подробности, но быть в отношениях и постоянно сравнивать своего мужика со своим другом, наверное, странно. — Есть капельку. — Но теперь имеем то, что имеем. Сейчас вроде произошло то, о чем оба уже давно думали: один в своих чувствах признался, второй сообщил, что и у него они есть, и это не фабрикация, а реальность. Сейчас стоило броситься друг другу в объятья с фразой «боже, ну какие мы были дураки!». А завтра пойти радостно в новые отношения. Только вот одногруппники жили не в книжке и уж тем более не в голливудских мелодрамах пятидесятых. Тут было все чуть сложнее, и слишком много предстояло выяснить, прежде чем даже допустить мысль, что с этой взаимностью можно было бы идти дальше. Сейчас даже никто не представлял гипотетическое будущее. До него ещё нужно было дожить. Часто кажется, что признание — самая сложная штука, а потом оказывается, что гораздо страшнее то, что за ним следует. Потому что приходится разговаривать и брать на себя ответственность. — Поцелуешь меня? — Арсений поднял взгляд на Антона, еле видно ему улыбаясь. Они коснулись рук друг друга, чувствуя, насколько обоим было прохладно — даже кончики пальцев замерзали. — Нет, — в этом «нет» не было никакой жёсткости — только лёгкая вина. — Дай себе время. Убедишься, что хочешь поцеловать именно меня, а не просто кого-то, чтобы перекрыть эмоции, тогда отвечу тебе «да», — а смотрел с такой нежностью, что спорить не хотелось. — Сейчас слишком много всего навалилось, давай выдохнем. Арсений понимающе кивнул и снова отвернулся к окну. Через форточку были слышны гудки из порта. А может, это гудело его сердце. — И много времени надо? — Это только тебе решать, — они помолчали минуту, раздумывая о чем-то своем. — Не грузись только… — Антон потянул чужую кисть к себе. И незатейливо оставил лёгкое касание губ у запястья. Ему сейчас было ни разу не проще. — Легко сказать. Так они и просидели ещё минут десять: в полном молчании, под одним пледом, переплетая пальцы. Между ними сейчас разрасталось что-то большое, понятное только им двоим. Арсений беспрерывно размышлял, и этот процесс отражался даже на его лице: брови нахмурились и уголки губ опустились. Его друг не мог этого не заметить. Он чуть наклонился, пытаясь поймать родную задорную синеву в глазах. Но сейчас она больше напоминала воды Северно-Ледовитого океана. — Тяжело? — Тяжело. — Мне тоже, — послышался тяжёлый вздох. — Я тебе не отказываю, просто… — Просто так будет правильнее, я знаю. — Для нас двоих, — оба как-то печально улыбнулись. Остаток ночи одногруппники провели в молчании. Они около часа просидели на кухне, распивая кофе, потому что обоих тянуло в сон, но одновременно ложиться совсем не хотелось. Под утро вышли покурить. Рассвет, поднимающийся с Канонерского острова, где-то за ЗСД, прямо из Финского залива, заставлял прильнуть к окну и долго-долго разглядывать солнечных зайчиков, бегающих по стенам парадной. — Я хреново поступаю сейчас, да? — Арсений посмотрел в сонные глаза Антона и поджал губы, будто бы ожидая осуждения. Но тот только поглаживал его коленку в плюшевых штанах. На подоконнике им двоим катастрофически не хватало места. — В плане? — он затянулся и облокотился о стенку. — Ну, по отношению ко всем, — дым вылетал в форточку, а обратно влетал свежий воздух. — Получается та самая история про «с места в карьер». — Фактически — нет, — Антон улыбнулся и бережно провел пальцами по каштановой челочке, зачесывая ее назад. — Почему? — Потому что пока мы все ещё друзья. И оба рассмеялись, понимая, в какой условности сейчас существовали. Но по-другому пока что было невозможно. — Если я когда-нибудь тебя поцелую по-настоящему, мы друзьями быть не перестанем, — Арсений проговорил фразу быстро, будто бы смущаясь и боясь добавить лишнего слова. Мало ли, что-то снова треснет в секунду. Он очень хотел увидеть подтверждение в чужом болотистом взгляде — «нет, не перестанем». — Будем друзьями с нюансами, — его одногруппник спрыгнул с подоконника и протянул молодому человеку руку. — Пойдем спать. Тот на секунду замешкался, но всё-таки спросил то, что хотел. — Я могу не раскладывать диван? — Я и не собирался жертвовать своей спиной. Засыпали они в обнимку. Антон в этот вечер чертовски хотел его поцеловать, но ещё Антон помнил, что всегда был хорошим другом, поэтому и сейчас поступал «как правильно», а не как требовало его сердце.