Однажды морпех - навеки морпех

Мерфи Джефферсон спал чутко, как и всегда. Он слышал, как шумит за окном ветер, как барабанит по жестяному карнизу дождь. Слышал, как грохочет надземное метро, как надоедливо и однообразно, изматывая нервы, воет сигнализация какого-то автомобиля во дворе. Даже не открывая глаз, старший сержант понял, что наступило утро, вернее, наступил следующий день. И еще неизвестно каким этот день будет. Резко проснувшись, он первым делом посмотрел в окно. Свинцовое небо с тяжелыми, низкими тучами, быстро несущимися с северо-востока, косые полосы дождя на немытом, грязном стекле. Вся эта картина ввергла сержанта в мрачноватое уныние. А такое настроение в последнее время было для него нормой. «Хватит бездельничать! Вставать надо!» — эти слова, сказанные самому себе, прозвучали для Мерфи, как приказ. И он сбросил с себя одеяло, резко поднялся с дивана, на котором спал. В квартире стоял сильный дубак, потому что включить электрическую батарею мужчина благополучно забыл. Само собой, как и всякий человек военной профессии, проживший большую часть жизни в экстремальных условиях, в холоде, на палящем солнце, под дождем и снегом, Мерфи уважал комфорт, и порой позволял себе понежиться под горячим душем дольше положенного. Желание комфорта появлялось у мужчины не то чтобы часто, может всего несколько раз в год. Но когда такое случалось — на сержанта нападала хандра и тоска. Вот и сейчас ему почему-то захотелось, чтобы в квартире было тепло, чтобы из кухни раздавался нежный женский голос, чтобы пахло крепко заваренным чаем или свежемолотым кофе, а на плите аппетитно потрескивал готовящийся завтрак. Но в квартире царила тишина, в которой однообразно, как забиваемые в крышку гроба гвозди, слышались звуки падающих в раковину крупных капель. «Какого хера я не закрыл вчера воду! Сколько же ее вытекло? Наверное, больше, чем в моем теле крови.» — сержант потянулся, расправил широкие плечи, отчего его мышцы заныли тупой болью, а суставы неприятно хрустнули. — Нет, так не пойдет! — приказал сам себе Мерфи. — Зарядка — двигатель и ума, и тела! И должна быть обязательной утренней процедурой. Обязательной! Иначе ты не человек, а чмо безвольное. Он стянул оливковую майку, и как был в трусах — подошел к окну, повернул ручку оконной рамы и распахнул одну створку. Холодный влажный ветер тут же ворвался в комнату. Мерфи поежился, но уже от удовольствия, поняв, что сумел пересилить лень и нежелание заниматься собой. — Ну что, нигга? Отвык от физ-зарядки? А ведь раньше ты, несмотря на погоду, и сам, и вместе с подчиненными, все как один выбегали на плац и начинали заниматься физухой. Ну что же ты, серж, совсем уж раскис на штатских харчах и хочешь позабыть полезную привычку? А ну-ка, давай, займись собой, займись по-настоящему! В последнее время Мерфи Джефферсон то ли от частого отсутствия собеседников, то ли от гнетущего одиночества порой начинал разговаривать с самим собой. Сам задавал себе несложные вопросы, сам на них отвечал. И если бы кто-то со стороны взглянул на него и послушал, то, наверное, подумал бы, что этот человек — сумасшедший. Но старший сержант хоть и находился в отставке, но был в полном здравии и при трезвом рассудке. Он несколько раз присел, затем рухнул на пол и принялся отжиматься на кулаках, твердых и обветренных как гранит. — Раз, два, раз, два… — звучал спокойный голос Мерфи без малейшего намека на усталость. И его сильное тело однообразно, как пружина или как поршень в хорошо отлаженном моторе, отскакивало от пола, причем сам мужчина успевал не только разжимать кулаки, но и хлопать в ладоши. Сколько раз ему удалось отжаться, он не считал. Но зато он знал, что надо отжиматься до тех пор, пока руки не одеревенеют, а тело не разогреется. Таким образом, Мерфи отжимался около десяти минут, после чего он выполнил еще несколько комплексов нехитрых, но тяжелых для исполнения упражнений, и только лишь после этого принялся делать всевозможные растяжки. Тело постепенно обретало былую упругость, а сам Мерфи чувствовал, как кровь из сердца разливается горячими толчками, попадая даже в кончики пальцев на руках и ногах. — Ну, вот и хорошо. — пробормотал морпех, сидя на полу и делая наклоны то к правой ноге, то к левой. — Вот и отлично. Он резко вскочил на ноги, совершил несколько поворотов, произвел несколько ударов правой ногой, затем левой и целую серию ударов руками по невидимому противнику. «Интересно, а смог бы я сейчас подтянуться на турнике раз сорок, как в былые времена? Как-то на спор я отжался семьдесят пять раза, пытаясь доказать своим подчиненным, что их серж все еще полон сил. Правда, тогда у меня пошла кровь из-под ногтей. Нет, теперь, конечно, столько мне не отжаться, но полтинник наверняка смогу!» Сделав перерыв, Мерфи забежал на кухню, торопливо включил плиту, наполнил чайник горячей водой и поставил его на огонь. А сам же, вертя головой и часто моргая своими пронзительно-голубыми глазами, направился в ванную и вскоре встал под холодные, упругие струи дождика. Сержант фыркал и матерился, но он делал это без злобы. Постепенно его настроение улучшалось, и оно достигло своего пика, когда он намылился, вымылся, тщательно выбрился и, растеревшись большим махровым полотенцем, шлепая босыми ногами, вышел на кухню — выключить горячий чайник. Затем вернулся в спальню и надел свежую футболку, которая лежала в платяном шкафу. — Вот так-то теперь будет лучше. — и Мерфи, еще раз вздохнув полной грудью, закрыл окно. Большая комната, где он спал этой ночью на диване, проветрилась. Воздух был влажен, чист и прохладен. Мужчина с аппетитом позавтракал, слушая новости из маленького телевизора, стоявшего на полке в другом конце кухни. Оттуда бесстрастный голос диктора сообщал последние новости, где говорили о текущей спецоперации в Южной Америке. Сначала сержант хотел было выключить ящик, ибо пообещал себе не иметь ничего общего с прошлым, ведь он уже как две недели был человеком сугубо гражданским. Но чем больше он хотел выключить новостную передачу — тем труднее ему было нажать на кнопку пульта. В итоге Мерфи выматерился, и лишь сделал голос диктора еще громче. Из новостей Мерфи узнал, что сегодня утром Пентагон принял решение отправить в Южную Америку еще несколько батальонов морской пехоты. «Глупость какая-то. То же мне, «специальная операция», тьфу. Ничего они этой операцией не добьются. Такую прочно укоренившуюся заразу только война выжжет. А если это случится — то от Южной Америки останется один лишь пепел.» — размышлял про себя сержант, жуя сосиску с кетчупом. Все дело было в том, что полгода назад в Южной Америке заметно активизировались всевозможные наркокартели, словно по мановению волшебной палочки переставшие конкурировать друг с другом, вместо этого объединившись в одну огромнейшую организацию, обладавшую огромными деньгами, поддержкой местного населения, и как закономерный итог из двух предыдущих пунктов — мощнейшей армией, подмявшей под себя почти весь южный континент. Слабые и не имевшие поддержки законные правительства были тут же взяты к нарко-ногтю, и картели посмели в открытую заявить о своей власти. Само собой, это вызвало острую реакцию Соединенных Штатов, которым было крайне несподручно иметь под боком никем не контролируемую угрозу. Поэтому всеобщим решением Капитолия было постановлено начать немедленную операцию по уничтожению картелей с их бизнесами, а также установления новых, про-лояльных правительств. Тут же были развернуты два плацдарма, первым из которых являлась Панама, а вторым — Пуэрто-Рико. Оттуда США и вели последние четыре месяца то, что носило официальное название «специальная операция по нейтрализации южноамериканской нарко-угрозы». К этому делу было привлечено все, что можно: флот, авиация, целые полки спецназа и морская пехота в качестве основной боевой силы. Впрочем, опыт Вьетнама ясно давал понять, что вести войну в густых джунглях, будучи атакующей стороной — сродни самоубийству. С тех пор такое метафизическое явление как ценность человеческой жизни было пересмотрено, и прежде чем посылать солдат на очередное задание, ЦРУ в кооперации с АНБ благодаря современнейшим криптографическим и радиоэлектронным технологиям проводили тщательную разведку, дабы нивелировать преимущество картелей в знании местности, и чтобы бойцы четко знали, с чем имеют дело. Но какими бы ни были заявления Пентагона и Белого Дома, все, от мала до велика, сходились в общем мнении: если война в столь маленькой стране, как Вьетнам, шла больше десяти лет, то один лишь Бог знает, сколько она будет длиться в Южной Америке, которая была больше Вьетнама минимум в пятнадцать раз. Старший сержант Джефферсон также успел принять участие в этой «спецоперации», но не как боец, а как обладавший колоссальным опытом инструктор по боевой подготовке. Почему же он покинул так горячо любимую им службу в самый разгар конфликта, подав в отставку? Он и сам не знал. Допив крепко заваренный чай, Мерфи закурил сигарету и вышел в прихожую. Там он принялся осматривать карманы своей куртки. Выудив на свет старый, потрепанный кошелек, он вытряхнул его содержимое на уже чистый кухонный стол и принялся считать деньги. Их оказалось совсем немного. «А я-то думал, что мне полученных денег хватит как минимум месяца на три. Да, жизнь сегодня в Нью-Йорке дорогая, ничего не скажешь. Это раньше, лет двенадцать тому назад, этих денег, может быть, и хватило бы мне надолго. Но это — раньше. А сейчас, странное дело, они тают, как снег.» Сложив купюры обратно в кошелек, Мерфи налил себе еще одну большую чашку круто заваренного чая и стал пить мелкими глотками, время от времени глубоко затягиваясь сигаретой. Маленький будильник, стоявший на холодильнике, показывал, что уже наступило десять утра. А за окном, над городом небо рассекала очередная эскадрилья тяжелых серых туч, больше похожих на мешки с цементом. «Какая все-таки отвратная сегодня погода! Хотя… да и пофиг. Мне же не ехать сегодня на полигон, и кросс бежать не надо. Так что хорошая погода или плохая, мне теперь должно быть все едино. Да какая разница для отставного морпеха, какая погода нынче на улице!» — размышлял Мерфи. — «Да, погода дрянь, люди дрянь. И ходят же по улицам все, как сговорились, или в черном, или в сером, словно, объявили день национального траура.» Вернувшись обратно на кухню и щелчком пульта переключив успевшие надоесть новости на один из локальных каналов, Мерфи узнал, что сегодняшней ночью на Пятой авеню был взорван автомобиль, в котором находились известный нью-йоркский бизнесмен, его водитель и охранник. Заряд взрывчатки, по мнению криминалистов, был равен трем сотням граммам тротила. Уж кто-кто, старший сержант Джефферсон прекрасно знал, что такое триста граммов тротила, и ясно представлял всю мощь подобною взрыва. Конечно, «Бентли» — это не танк и не БТР, а трехсот граммов для такого автомобиля хватит, и даже за глаза. «Представляю, что там произошло… Наверное, всех троих разнесло в клочья». Так же Мерфи узнал, что на место происшествия прибыла группа и ведется расследование. — …Скорее всего, — бесстрастным голосом сообщил диктор, — смерть известного бизнесмена является следствием разборок преступных мафиозных семей, заполонивших весь Нью-Йорк и держащих под контролем значительный сектор банковского бизнеса. — Какие бандиты? Какие группировки? — зло пробормотал морпех. — Херня это все, ей богу. Одно время масонами пугали, потом коммунистами. А сейчас мафией, ага. Люди как люди, ходят по городу, ездят на дорогих автомобилях, все неплохо одеты. В магазинах всего полно. Какие ОПГ? Какие преступные кланы? Полная чушь! Хотя, все может быть. За месяц свободной жизни я уже многое узнал, многое повидал, но все еще никак не могу привыкнуть, что стреляют, взрывают, убивают не только на войне, а и в тылу, прямо на улицах родного города. Мир сильно изменился. Да и люди изменились Хотя, в общем, наверное, хуже не стали, ведь хуже и так было — некуда. Думаю-то я так, словно сам в этом мире отсутствовал. А что? Можно сказать, просидел в консервной банке, пока срок моего хранения не истек. Докурив сигарету, Мерфи раздавил окурок в пепельнице и пригладил ладонью коротко стриженые черные волосы. — Ну что, — спросил он сам у себя, — чем ты, отставной сержант, займешься сегодня? Опять забухаешь, как черт? Нет, пить сегодня я не буду, надо просто встретиться с ребятами. Ведь я обещал, что как только окажусь в Йорке — обязательно наведаюсь. А свое слово старик Джефферсон держит. Так что собирайся, надо проведать боевых товарищей, посмотреть чем они дышат, чем живут, чем занимаются. Портмоне оказалось во внутреннем кармане куртки. Мерфи быстро оделся и перед выходом из квартиры взглянул на свое отражение. Будучи одетым чуть лучше чем среднестатистический бомжара, у него была одна вещь, заметно прибавлявшая ему статуса. Наручные часы. Они были единственной дорогой вещью в его гардеробе, дорогой и в прямом, и в переносном смысле. Механические швейцарские часы в золотом корпусе и с массивным золотым браслетом. Эти самые часы являлись трофейными, покупать такие ему бы и в голову не пришло. Однако, как считал Мерфи Джефферсон, они были гораздо ценнее любых денег и понтов, потому что приносили ему то, в чем он всегда испытывал дефицит — удачу. Когда они покоились на его руке, он всегда остается в живых. Поэтому с часами сержант старался не расставаться. Откуда у него появились такое предчувствие и такие мысли по поводу часов, он и сам не помнил. Просто давным-давно, еще там, в Ираке, он добыл эти часы, они лежали на столике в блиндаже, рядом с телом вражеского полевого командира. Не долго думая, Мерфи взял их себе, хотя многие потом осуждающе говорили, будто он снял их с убитого. Отвечать на сплетни и домыслы старший сержант Джефферсон считал ниже своего достоинства. Он и не подозревал об их истинной ценности. Только через полгода, когда офицер из военной полиции увидел на руке Мерфи эти часы и предложил ему тысячу долларов, он понял, что часы очень дорогие. Он не продал свой трофей ни тогда, ни потом. Часы всегда были при нем, даже в госпитале, когда он раненый лежал под капельницей. Когда Мерфи уже стоял у двери, готовясь выйти за дверь, в нее внезапно позвонили. — Странно… Кого это еще принесло? — пробормотал морпех себе под нос и, даже не глянув в глазок, резко открыл на себя дверь. Перед ним стояла взволнованная чернокожая девушка с дредами и пирсингом на левой ноздре. Одеждой ей служил спортивный костюм с накинутой поверх кожаной курткой. — Доброе утро. — спокойно поприветствовал незваную гостью Мерфи. — Извините… но мне нужно с вами поговорить. — голос девушки нервно подрагивал. Мужчина отошел на шаг в глубину прихожей. — Ну проходи, раз нужно. — С-спасибо. Мерфи мгновенно узнал свою вчерашнюю знакомую — ту, которая кричала, что живет в этом доме. Девушка переминалась с ноги на ногу. Сержант смотрел на нее безмолвно, хитро улыбаясь. — Вы помните меня? — Да, помню. Ну так что расскажешь, Ева? — Меня зовут не Ева, а Триша. — Хорошо, пусть Триша. Так что скажешь? — Мистер Джефферсон, — начала девушка, — вы извините меня… нас… То есть, не меня, а моих приятелей. Они молодые еще, глуповатые. У Трипл-Бака уже есть условный срок. А человек он хороший, вы вчера могли этого и не заметить… Ой! Что я говорю! — Ну и что с того? Да проходи в квартиру, что стоишь на пороге? — Я… Знаете, мистер Джефферсон… — начала говорить Триша уже после того, как тот закрыл за нею дверь. — Просто «Мерфи». Ну, продолжай. — Мистер Дже… Мерфи… я хочу извиниться за своих приятелей. Они не хотели начинать драку. — Как это не хотели? — удивленно переспросил морпех. — Выходит, я ее начал, да? Захотел и начал? — Нет-нет, вы не поняли! Они не хотели, но начали, так бывает… — и не сдержавшись, девушка тут же расплакалась навзрыд. Она прижала ладонь к лицу, и ее плечи задрожали. — Понимаете? Бывает… — Да успокойся ты в конце концов! — сурово приказал сержант. — Не люблю слез. Особенно не люблю, когда плачут молодые, красивые девчонки. Пошли на кухню. И да, не стоит разуваться, я уже собирался уходить. — Я не вовремя? — Вчера было не вовремя. — сказал Мерфи, приобняв девушку за плечи и усадив на стул, на котором еще несколько минут назад сидел сам. — Сядь вот здесь и рассказывай, только без истерик. — Я. знаете… Трипл-Бак мне нравится, мы с ним хотим пожениться. — Так это он тебя прислал? — Нет, нет! Он лежит в больнице. Ему больше всех досталось. — Ага, понятно… в больнице. Так ты, значит, сама, по своей инициативе? — Да, сама. Не пишите заявление на моих друзей, а то их посадят в тюрьму. Понимаете, в тюрьму! И Трипл-Бака тоже! — Понимаю, посадят. И поделом будет! Может, тогда до них дойдет, что взрослым всегда надо уступать дорогу. Ну и кличка же у твоего дружка! — Мистер Мерфи! — голос Триши дрожал, а когда она отняла руки от лица, он увидел, как по ее щекам вновь текут ручьями крупные слезы. — Сказал же, не плачь. — Мерфи положил свою массивную ладонь девушке на плечо. — Значит ты просишь, чтобы я не писал заявление? Да я, к твоему сведению, и не собирался никому жаловаться. — Не… не собирались? — словно бы не поверив услышанному, Триша вскинула голову, тряхнула дредами и уже совсем по-другому посмотрела на этого сильного, уверенного в себе мужчину. — Конечно не собираюсь, я не привык жаловаться. Натура не та. — Ой, как хорошо! Так значит, их не посадят? А полицейский говорил… — Неважно, что говорил полицейский. — Ой, извините, извините, я расплакалась, как ребенок. Извините. — Ничего страшного. Хочешь чаю? — Да, хочу… хотя нет, спасибо! — тут же спохватилась девушка, поняв, что наглеет. Мерфи посмотрел на нее чуть свысока, но с каким-то отеческим участием. А затем налил ей чашку чая, бросил ломтик лимона и поинтересовался: — С сахаром или без? Конфет и шоколада у меня нет, ты уж извини. — Не надо мне ничего, ни конфет, ни шоколада. Только не пишите заявление! — Но мы же договорились. Я никому никогда не жалуюсь, сам разбираюсь со своими проблемами. — Как хорошо, что вы такой добрый! — Ладно, не надо, я сам прекрасно знаю, какой я. И твои похвалы мне не нужны. — Ой, вы не знаете, мистер Мерфи! Не знаете. Я так вам благодарна! — Скажи лучше, кто тебя научил пойти ко мне. — Никто не учил. Я уже взрослая и все понимаю. Я сама решила. — Ну ладно, сама так сама. В общем, считай, мы обо всем договорились. Теперь, когда обстановка разрядилась, а лицо Триши посветлело и высохло от слез, Мерфи позволил себе сесть напротив, и теперь они уже вдвоем пили чай и разговаривали о насущном. — В школе учишься? — спросил Мерфи. — Да, в последнем классе, совсем скоро уже буду готовиться к выпускному. — А почему сейчас не на занятиях? — ехидно поинтересовался мужчина. Девушка замялась. — Как-то… — Ну же, почему? — уже строго, так, будто перед ним была не школьница, а молодой боец его бывшего подразделения, надавил Мерфи. — Я пойду в школу завтра. Сегодня я хотела поговорить с вами. — Могла бы это сделать и вечером, после школы. Не стоит делать меня соучастником своих безобразий. — Я… я боялась, что не успею. Я всю ночь не спала, плакала… — Вот еще глупости! — словно не веря услышанному, заулыбался Мерфи. — А ты, я смотрю, хорошая девчонка. Небось, учишься неплохо? — Да неплохо. В последней четверти — ни одной плохой оценки! Но это теперь, раньше хуже училась. — Ну это же замечательно! А куда собираешься поступать? — не зная, что еще спросить поинтересовался Мерфи. — Я еще не решила. Хочу стать фотомоделью. — Кем-кем? — мужчина опешил, от чего даже чуть не поперхнулся чаем. — Фотомоделью. Только не подумайте ничего такого, я знаю, что это работа, а не развлечение и не разврат. — Интересно… — Мерфи взглянул на часы. — Знаешь что, Триша? Передай своим ребятам, что я никуда жаловаться не пойду. Никаких заявлений, никакой полиции. Объясни им, чтобы они запомнили на всю жизнь: старшим всегда надо уступать дорогу, всегда надо снимать шапку, когда входишь в дом, и всегда надо говорить спасибо, когда тебе сделали что-то хорошее. А если вновь начнут хулиганить — то я разберусь с ними лично, и полиция им уже не поможет. — Спасибо, — пробормотала девушка, явно смущаясь. Ее щеки тут же порозовели, а глаза вновь заблестели. Девушка была готова вновь расплакаться. — Ладно, тебе, успокойся. У меня еще есть дела. Пойдем. — Давайте я помогу вам по дому? — вдруг предложила Триша. — Посуду помою, пыль вытру, пропылесошу… — Да ты что! Думаешь, мистер Мерфи не может сам помыть посуду? Я что, похож на рахита беспомощного? — Нет, ни в коем случае! Я просто помочь хотела! — искренне оправдывалась девушка. — Спасибо за заботу, но не надо. — заверил Мерфи, в глубине души обидевшись, что его, здорового мужика в самом расцвете сил, только что уязвили в обыкновенной бытовухе. Но обиделся он не на девушку, а скорее на самого себя. Как только они вышли на лестничную площадку, Триша вновь принялась благодарить Мерфи. Тот лишь махнул рукой: — Да хватит тебе! Иди лучше учи уроки, а то не станешь ты никакой фотомоделью и придется идти работать водителем автобуса или разносчиком пиццы. Девушка рассмеялась. Ее смех был веселым и добродушным, что очень ему понравилось. — Да-да, я пойду. Извините за беспокойство! — сказала Триша, после чего бодро ускакала наверх по ступенькам. «Хорошая, в принципе, девчонка, только водится со всякими дураками. Хотя, может быть, это я просто чего-то в этой новой жизни не понимаю или, как говорит молодежь, не «догоняю»?» Выйдя на улицу, Мерфи вдохнул полную грудь морозного воздуха и принялся глядеть по сторонам. «Куда теперь?» — задал он сам себе вопрос и, увидев на стоянке несколько такси, заспешил к ним. — Доброе утро, вождь! — открывая дверь, пробурчал сержант, усаживаясь на переднее сиденье. — Какое, нахрен, доброе! — пробурчал водитель — пожилой таксист с индейским лицом — и посмотрел на забрызганное дождем стекло. — Да, глупость ляпнул, — согласился Мерфи, — но от моих слов оно хуже не стало. — Куда поедем? — В Куинс, на семьдесят третью улицу. — Неблизкий путь. — протянул таксист-индеец. — Да, не близкий. — Значит, и дорогой. — Не парься, вождь! Я не скажу потом, как приедем, что забыл деньги дома. Мотор взревел, и желтый кэб понесся по дороге, разбрызгивая лужи и изредка сигналя. Мерфи откинулся на спинку сиденья, вытянул вперед руки и посмотрел на ссадины на своих суставах. Те уже затянулись, но все еще отдавали слабым раздражением и едва уловимой болью. От этих ощущений, а также воспоминаний вчерашней потасовки, отставной морпех невольно улыбнулся. — Что, настроение хорошее? — спросил «вождь» чутка дружелюбнее. — Есть такое. — признался Мерфи. — Я вот и смотрю на вас, сидите, улыбаетесь. В гости, небось, едете? — А как вы догадались? — Не знаю, — пожал плечами индеец, — лицо у вас хорошее. — Хорошее? — словно бы не поверив услышанному, спросил Мерфи. — Когда человек улыбается, у него всегда выражение лица лучше, чем на самом деле. — Это точно. А вы на Пятой авеню сегодня не были? — Да, был. И видел все своими глазами. — сразу же поняв, о чем хочет спросить пассажир, сказал таксист. — Да, взорвали, такую тачку испортили… Такой «Бентли»! — Все погибли? — Вот этого знать не могу. — А по ящику трещали, что все окочурились. «Вождь» повернул ручку настройки, и в салоне раздался треск, уже через пару секунд сменившийся на звучный рок-н-ролл. А через какое-то время, уже рядом с точкой назначения желтый кэб свернул на нужную улицу и водитель, даже не поворачивая головы, торопливо поинтересовался: — Куда на семьдесят третьей? Какой дом? — Поезжай вперед, я скажу, где затормозить. — Как прикажете. — водитель прибавил газа. А Мерфи, тем временем разглядывая близлежащие здания, указал пальцем на самую обычную панельную многоэтажку и сказал: — Кажется, где-то здесь. — Не бывали тут раньше? — Никогда не был, но вот адрес вспомнил…