Сезон лосося (II).
14 мая 2023 г., 22:06
'Cause all my life is wrapped up in today No past or future here If I find my name's no good I just fall out of line But I miss you But there's no comin' home There's no comin' home With a name like mine And I still think of you But everyone knows Yeah everyone knows If you care, let it go «Ghost Towns» — Radical Face
Страна Железа жила и дышала умеренностью. Серо-зелёная палитра природы, высокие сосны, как море спичек, воткнутых в землю; низкие горы; острые скалы и камни; бледный солнечный свет, бесконечные угольные шахты, частый моросящий дождь по тёмному дереву крыш, влажные камни сельских домов. Пригородная тишина, тяжёлый солёный воздух, изморозь по утрам. Поющие на ветру сосны, молчаливые люди. Ни одного яркого зонтика. Вся одежда серая, болотно-зелёная, чёрная, коричневая. И только в борделях красные фонари — не бумажные, в таком климате убытки от них, но стеклянные. Завораживающие. Канаде не сразу отправилась с Шинго в страну Железа. Несколько дней кряду Куниеда готовил её ко въезду. — Нельзя разговаривать громко, нельзя смеяться на улице, если не хочешь привлекать к себе внимание, нельзя материться. Смотреть прямо в глаза мужчинам тоже лучше не надо, — поучал он. — Надо кланяться при приветствии. Носить кимоно. Чавкать нельзя, вступать в публичные споры нельзя, а ещё комендантский час с одиннадцати вечера, в это время надо быть у себя дома, и так до половины шестого утра. — То есть все радости запрещены, и выделяться категорически запрещено, — сложив руки на груди, неверяще уставилась Канаде на своего «учителя». — Именно, — кивнул он. — Индивидуализм страна Железа не поощряет. — И тем не менее, ты хочешь, чтобы я там училась. — У них ведущий университет, — пожал он плечами. — Для мужчин, правда, но женщинам и так, и так образование дают со скрежетом, куда ни глянь. У них хотя бы есть что-то вроде курсов для представительниц прекрасного пола, и курсы эти — не пустой звук. Более того, тебя там точно не будут искать! Если бы Сила не настаивала на том, что поездка была правильным решением, Канаде предпочла бы остаться в маленькой, скромной, но искренней стране Волн. Тем не менее, к воле судьбы следовало хотя бы прислушиваться. Досмотра на границе Канаде не боялась. Самураи не смогли бы заподозрить в ней куноичи, хотя бы потому, что ещё в Кири далеко не все ниндзя узнавали в ней «свою». На то было несколько причин, произросших из тревоги и паранойи. Во-первых, фуиндзюцу. Когда-то давно, ещё в пограничном лагере, Иширо рассказал Канаде об искусстве печатей, и среди потока информации она схватилась обеими руками за самые базовые концепции — за оригинальность и индивидуальность знаковой системы, а также за тот факт, что искусство печатей на бумаге являлось самым популярным для не особо просвещённых, чтобы было проще копировать. Канаде не забыла, что существовали разные стили и даже разные манеры фуиндзюцу. К экспериментам её подтолкнула непосредственно Ширагику, обронившая как-то мысль: «истинная красота женщины зиждется в её неочевидности». Поскольку Канаде со времён войны старалась прятать свою чакру в волосах, идея утаить тот факт, что она что-то скрывает, показалась ей весьма логичной. И Окабе разработала простую систему печатей на дереве. В конце концов, кто по-настоящему присматривается к вырезанным загогулинам на заколках для пучков? Только редкие женщины, но они никогда не посмотрят на них слишком пристально, если аксессуар уже задействован в причёске. Аналогичным образом Канаде разработала систему печатей путём простого вышивания, опять же узнав от Ширагику, что в старину шпионки из матриархальных кланов ниндзя, интегрированные в аристократический двор, шифровали собранную информацию в рукоделии из ниток. Мужчинам так и не удалось понять, как именно передавались сведения, и что в них было указано, поскольку система у каждого матриархального клана была своя — кто-то искусно вышивал, вязал или ткал, используя язык символов или метафор, не поддающихся трактовке рационального мужского взгляда, а кто-то, наоборот, прятал информацию в грубых ошибках, путая цвета, оставляя неровные или распущенные петли, допуская дырки в рукоделии. — Красота и уродство, радость и боль — две стороны одной монеты, — объяснила ей Ширагику в тот разговор. Белые тонкие пальцы куноичи клана Юки вышивали тюленей на пяльцах шёлковыми нитками. — И тайна монеты состоит в том, что у женщин есть и то, и другое, но корень у всего этого один — подрезанные крылья, золотая клетка, боль и невыносимая тоска по свободе. — Мужчины так и не узнали об этом способе, потому что пойманные куноичи отказывались выдавать свои методы? — догадалась Канаде. — Они убивали себя до того, как попасть в руки шиноби, при малейшем риске утечки «способа», — серьёзно кивнула Ширагику. — Лучше смерть, чем предательство права на выбор тех, кто так редко может хоть что-то в своей судьбе решить. И Канаде научилась у возлюбленной своего сенсея искусству вышивки. И, конечно, наложила на нитки искусство фуиндзюцу — это оказалось даже проще, чем вырезать по дереву, потому что заколки требовали больше индивидуализма в трактовке символов, а в подкладках к одежде и в обратных сторонах карманов можно было использовать даже базу, только в правильном порядке и незаметно. Печати на волосах она носила, в основном, чтобы только на них и обращали внимание. Но после побега нужда в них отпала. Во-вторых, гендзюцу. Игра с восприятием. Если чакра сокрыта достаточно хорошо, чтобы сенсоры не смогли отличить резерв чакры от гражданского, если есть навык обращения с природной чакрой, искусство иллюзий становилось ещё одной игрой, в которой по-настоящему женственные куноичи не знали конкуренции. Грубые масштабные гендзюцу всегда очевидны. Канаде они не были интересны, потому что использование таковых выдавало силу, способности, талант и сноровку атакующего, а Окабе всю свою жизнь в Кири стремилась только к одному — скрытности. Так её научила жить Амеюри Ринго. Нет ничего сложного в том, чтобы, даже не складывая печатей, прятаться на видном месте или привлекать внимание к тому, что не имеет значение. Таким принципом руководствовались настоящие куноичи, когда наносили макияж, или надевали ту или иную одежду. Грязные волосы? Губы ярче. Круги под глазами? Спрятать под пудрой, не пожалеть румян. Переговоры с благородным мужчиной? Глаза, за счёт туши и естественных теней, больше, круглее. Тяжёлый разговор с мерзавцами? Или броский и смелый макияж, или, наоборот, чрезвычайно женственный и нежный; или вульгарная одежда, очевидная в своей сексуальности, или «невинная», но такая, на которую клюнет подонок, которому нравится видеть женские слёзы — прямая конфронтация, или неожиданная. Одно из двух. Канаде нравилось выглядеть невинной, тихой и скромной, скрывая от большинства свои искренние мысли и чувства, доверяясь только хорошим знакомым. В свои шестнадцать она уже была красавицей; грудь ещё не до конца выросла, и прочие нежные округлости ещё не до конца «налились соком», но подростковый период обошёлся с ней ласково — она быстро вытянулась, не набрав лишнего веса, и прыщи обошли её стороной. Более того, несмотря на тот факт, что она была бесклановой и бесфамильной, то есть не имела за плечами никакой очевидной селекции, генетика наградила её прекрасной фигурой в виде сбалансированных «песочных часов», нежными ключицами и потрясающими ногами с идеальными ляжками, переходящими в приличную попу. И нос у неё был симметричным и ровным, не большим и не маленьким. Глядя на неё, сложно было предположить в ней крестьянку, генетика которой располагала к тяжёлой работе в полях, отображаясь в крепком телосложении или в сильных плечах; и торговка в ней угадывалась только едва, хотя по ширине бёдер она не подходила под идеальные стандарты их «плодородной» красоты. За счёт мозолей на ладонях она могла бы сойти за ремесленницу, хотя руки у неё огрубели от катаны, а не от той же вышивки; но, если бы не они, её принимали бы за дочь какого-нибудь аристократа, хотя бы внебрачную. Так или иначе, Канаде знала, на что стоило обратить внимание в своём облике при легальном пересечении границы страны Железа. Если бы не Сила, она не поехала бы туда по собственной воле — как же ей не хотелось обрезать себе едва приобретённые крылья свободы. Но… она была открыта к переменам. Надо — значит, надо.***
Границу пересекли быстро. У самураев не возникло к ней лишних вопросов — скромная традиционная одежда, большой неряшливый пучок с деревянными заколками и аккуратно подчёркнутые «невинные» глаза сделали её почти невидимой для них. Пограничники разговаривали только с Куниедой. Канаде всё равно удивилась, узнав, что он в итоге зарегистрировал её въезд с настоящим именем, но с вопросами она повременила до того, как кибитка, в которой они ехали, не остановилась в ближайшем городке на обед. Путь в столицу лежал долгий. — Так будет лучше, — тихо объяснил Шинго, когда оба удалились в сторону шумящих на ветру сосен, чтобы не подслушивали. — Мне тут шепнули, что оригиналы твоих документов в Кири и в столице страны Воды уничтожены, а поскольку тебя не выпускали на официальные миссии, так просто не выследишь, если не по знакомству. Ниндзя сюда вход закрыт, если только это не дипломатическая делегация; те же торговцы вынуждены оставлять свою охрану, состоящую из шиноби, чтобы въехать. Нарушение карается астрономическим штрафом и прочими неудобствами. — Тебе когда успели рассказать про мои документы? — нахмурилась Канаде. — Когда ты переодевалась, на нашей предпоследней стоянке до границы. Источник надёжный, — заверил её Шинго. — Верится с трудом. — Но верить нужно. Честно говоря, когда начнёшь публиковать идеи, было бы лучше видеть имя настоящего автора, сама понимаешь. — И это, по-твоему, никак не повлияет на мою анонимность? — Послушай, самураи как не придают тебе внимания, так и не будут, потому что ты женщина! Раз ты со мной и при моём клане, как видишь, вопросов нет никаких. — Почему? — взметнула вверх брови Канаде. — Разве женщины не могут быть опасными? Могут. — Да, но ты попробуй объяснить это местным традициям, — со вздохом покачал головой Куниеда. — Здесь и в стране Огня у женщин прав меньше всего, насколько мне известно; хуже, чем в пустыне. Торговым кланам это не нравится, но, поскольку войны не касаются Железа, никто ничего не может с этим поделать. Благо, полтора года назад здесь официально признали тот факт, что женщина может быть главой торгового клана. Иностранного. Местным дамам до сих пор запрещено наследовать недвижимость, не говоря уже о бизнесе. — А как же вдовы? — Если у вдовы есть сын, то наследует он, — пожал плечами Шинго. — Если дочь, она и её мать уходят к ближайшим родственникам, где мужчины в семье не умерли; или дочь выдают замуж, если совершеннолетняя; если нет, вдова обязана организовать себе новое супружество. Если вдова бездетна, ей тоже надо замуж выйти в ближайшие двести дней со смерти мужа. По возрасту не проходит, слишком стара, или не хочет — её путь лежит в какой-нибудь из специальных женских монастырей. — Отвратительно, — выплюнула Канаде, едва сдерживая желание покрыть местные уклады многоэтажной тирадой богатого матерного запаса. — Зато никогда нет войны, — заметил Шинго. — Идеальной страны для жизни не существует. Есть только та, к укладам которой лучше привыкаешь. — Ты сказал, в стране Огня позиция женщин не лучше? — в воспоминаниях невольно всплыла Рин. — Ну-у, там они могут наследовать недвижимость, но вот толку-то, если с них берут больше налогов из-за статуса «вдовы» или «незамужней». Системы в стране Огня так организованы, что редкие женщины могут позволить себе быть птицами свободного полёта. Некоторые куноичи, актрисы и певицы, в общем-то, вот и всё. — Хм-м, потому что стране постоянно требуется свежее мясо, — мрачно проговорила Канаде. — Так что женщины должны рожать, пока могут. — Думаешь, из-за этого? — с искренним любопытством спросил Шинго. — Знаю, — коротко ответила Канаде. — Не понаслышке. — В общем, — кашлянул Куниеда, когда неловкая пауза затянулась. — Твоим будущим публикациям бояться нечего в любом случае. Мы будем печатать тебя самиздатом и распространять среди своих. Самураи до текстов не доберутся. Они им ни к чему. — Хоть что-то обнадёживающее, — криво улыбнулась Канаде.***
Жители страны Железа, как выяснилось после поступления в женскую Академию Клёна, очень любили формальность. Они не знали многословности как понятия, и в манере общения держались прямолинейно, но не скрытно; говорили только когда было, что сказать — мужчины, разумеется. У женщин было принято молчать, скромно опустив глаза, пока к ним не обращались. Канаде возненавидела отношение нации самураев к молодым девушкам с самого первого дня обучения, когда ей даже не разрешилось представиться самостоятельно перед однокурсницами — седой преподаватель, с виду скучнейший человек, наверняка не доставивший несчастной жене ни одного оргазма, преподнёс новую ученицу собравшейся аудитории, как «несчастную душу, которой не посчастливилось родиться в стране, где водятся одни только мужланы и своевольные проститутки». Она поймала себя на мысли довести его до психдиспансера ночными кошмарами о пассивном гомосексуализме, вызванными гендзюцу, но сдержалась от выполнения импульса. Но очень хотелось; тем более, что поводы седой преподаватель дарил, в последствии, очень щедро. Тем не менее, проблема была не только в нём, а во всём учительском коллективе; и, что печально, в большинстве учениц, которые только и делали, что безропотно потакали правилам и порядкам. И ведь ученицы Академии Клёна находились в привилегированном положении. Их учили не только домоводству, но и этикету, чтению, письму, танцам и даже математике, чтобы выпускницы смогли достойно выйти замуж за самурая, владельца отеля или онсена, или торговца. Их учили петь, играть на музыкальном инструменте по выбору и заставляли цитировать вслух пространную банальную поэзию. К Канаде большая часть из однокурсниц отнеслась по-снобски. На неё искоса поглядывали, находя в чужом поведении непозволительную дерзость, и если шепотки за спиной становились невыносимы, Окабе с самыми ядовитыми барышнями разбиралась незаметно, используя, как отмазку, карму. Заставить какую-нибудь зазнобу чихнуть в самый ответственный момент чайной церемонии путём лёгкого незаметного гендзюцу, или вынудить споткнуться на зачёте по танцам, или громко икнуть, чтобы вызвать гнев преподавателя — и девушки, завистливые к чужому чувству свободы, оказывались в опале. Тонкое искусство иллюзий даёт достаточно пространства для воображения. Помимо Канаде только одна ученица прятала улыбку за рукавом, наблюдая за крахом репутации заносчивых барышень. Такая же, как она, официальная беженка из страны Воды, Хара Аюри, с тяжёлыми волосами цвета благородного тёмного лакированного дерева, со светло-серыми глазами и белыми руками, с кукольным фарфоровым лицом. Очевидная аристократка. И хотя они специально садились рядом на занятиях, и хотя Сила шептала про Аюри только хорошее и даже подталкивала к ней, Канаде никогда не начинала разговоров между ними, и не звала выпить чаю после учёбы, до того, как пойти в один из домов клана Куниеда. Она не умела нарочно заводить дружеские отношения, только случайно. И сама мысль сделать первый шаг Канаде почему-то пугала. Свободными вечерами только и оставалось, что упиваться чувством одиночества, красноречиво переписывать собственные мысли, молиться; периодически ходить в библиотеку государственного университета в сопровождении Шинго, чтобы избежать ненужного внимания самураев и клерков; думать о пустой квартире в серой башне, о деревьях на маленьком частном кладбище, о Райге, Джузо и Забузе, о Ширагику, которой по сроку предстояло совсем скоро рожать, о Кисаме и спасённых детях, о сенсее и Мей-чан, которых она так давно не видела — и плакать в подушку. Успокоившись, пить чай с лавандой или горячий ром со специями. Заниматься фуиндзюцу. Сбегать на окраину, чтобы тайком тренироваться. Но было и хорошее. Шинго и его родственники хоть и давали ей личное пространство, но и старались скрасить чужое одиночество рассказами, байками и шутками. Особенно Канаде нравилось слушать про страну Ветра. Пустыня её почему-то завораживала. Может, потому что в стране Железа регулярно стояла холодная сырость из-за частых дождей? Или из-за снега в холодные месяцы? Канаде плохо себе представляла море дюн без шума волн. «Интересно, — думала она, — помнит ли песок былые времена? Как он звучит в Силе?», — потому что океан, лес и горы Окабе уже слышала и слушала, но пустыня обещала совсем другую мелодию. Она ведь ни на что не похожа, как природное явление, только на саму себя. А потом, в один вечер, Канаде нашла себе ещё одно маленькое удовольствие, когда заглянула в скромную немноголюдную таверну, недалеко от центра города, в которой женщинам позволялось находиться без сопровождения. Едва она села на пустой террасе, грея ладони о кружку с горячим ромом, из-за поворота медленно, словно железная лодка, выплыл трамвай, освещая фарами потоки мокрого снега, тающего от поцелуев с землёй. Серая грубоватая машина, блестящая от отражений ночных огней, с равномерным стуком проехала мимо. До того, как скрыться за новым поворотом, водитель позвонил в колокольчик три раза. Канаде не нужно было прикрывать глаза, чтобы увидеть образ своего далёкого прошлого. На Корусканте не пользовались ни трамваями, ни поездами, но через всю планету ходил тьюб, что-то вроде среднего арифметического наземного общественного транспорта. И мчался он не по рельсам, как-то иначе назывались его пути. Вагоны тьюба, помнила Канаде, были яркими — днём от светлого каркаса, а вечером от бесконечных движущихся экранов рекламы внутри и снаружи. Их, юнглингов клана Сквал, катали на нём несколько раз: в корускантский зоопарк, в Сенат с экскурсией, на концерт благотворительного симфонического оркестра и даже в детский театр. Грея ладони о кружку с горячим ромом, Канаде позволила себе несколько долгих минут ностальгии, погружаясь в воспоминания. Когда была жива Ринго, она запрещала приёмной дочери думать о Храме; точнее, разговаривать о нём. Но маленькие дети ведь думают вслух. А потом в жизнь Канаде пришла война, или она сама пришла в войну, и там было не до мыслей о прошлом. Как странно, что от себя нельзя убежать, но, если хочется к себе вернуться, требуется то ли побег, то ли смена обстановки, чтобы воздух заставлял лёгкие дышать иначе. Как странно, что легче всего понять кто ты, заглядывая в глаза незнакомцев. Канаде позволила себе вспомнить, каким мир казался большим и светлым на Корусканте. Высокие стены и потолки Храма, высокие джедаи, высокие идеалы, возвышенная речь — и они, маленькие дети, такие несуразные и смешливые, на фоне метафоры вечности. И ведь где-то там, за затянутым облаками небом, на какой-нибудь яркой, очень далёкой, звезде, в Храме каждый день шли занятия, и дети становились такими же высокими, возвышенными и степенными, как те же небоскрёбы. Башни столицы Республики давным-давно победили природу. В отличие от Кири, никакая горная корона не напоминала людям о своём бессилии, не учила скромности. Канаде осторожно отпила из своей кружки. — Эволюция массового сознания происходит из-за эволюции философской идеи, — чуть слышно проговорила вслух сама себе. В своих мыслях она уже какое-то время назад пришла к осознанию, что джедаи, наверное, называли себя орденом, а не просто религиозной организацией, потому что их объединяли общие постулаты мировосприятия и мировоззрения, которые, в свою очередь, диктовали паттерны поведения, создавая таким образом культурный код. Детям в Храме подобные сложные мысли не объясняли, только взрослым. Канаде уже не была ребёнком; она не могла назвать себя джедаем, потому что ей не хватало понимания джедаев; и ниндзя она тоже могла назваться с натяжкой, поскольку доказательства, причислявшие её к воинскому сословию, отсутствовали — нет профиля в книжке Бинго, раз стала нукенином, нет нужды и жить, как нукенин, бесконечно озираясь по сторонам, ища работу через чёрный рынок. Для крестьян она была плакальщицей, отпевающей мёртвых так, что даже те, кто не был достаточно чуток к чакре, всё равно чувствовал, как души уносятся ввысь. Для торговцев она была юным философом с немного вульгарной манерой речи; каждая неделя, проведённая в стране Железа, вымывала из неё привычку выражать свои мысли с грубой прямолинейностью. Для чужих ниндзя её формально не существовало, для своих она исчезла, залегла на дно, но не погибла — те же Ширагику и Кисаме знали, что с ней всё в порядке. Для мужчин она была красивой девушкой со всеми вытекающими ассоциациями и умозаключениями. Для женщин — одной из своих, только юной, и к ней относились или по-доброму, или с завистью; чаще с завистью. «Великая Сила, направь меня, — в который раз за последнее время попросила Канаде, почтительно склонив голову. — Укажи мне мой путь и не дай мне сбиться с него. В подвешенном состоянии так сложно сделать шаг в пустоту». Сила промолчала на просьбу, давая таким образом ответ: «ты уже в пути, и ты идёшь в верном направлении». Но куда? Канаде не знала наверняка, поэтому, как обычно, ей оставалось только верить. Когда ром был допит, она задумчиво, как в полусне, поплелась к дому, в котором её разместил клан Куниеда, смотря под ноги, чтобы не намочить таби из тонкой шерсти. Огни ночного города блестели в лужах, и громко стучал о серый зонтик редкий, но крупный мокрый снег. Пахло влажной землёй, и сырость норовила залезть под кожу, чтобы пропитать горячее сердце равнодушным холодом. Она пыталась вспомнить запах вечернего Сада Тысячи Фонтанов, но не могла, как ни силилась. — Вода… вода… вода, — очень тихо пробормотала, чавкая слякотью своими гэта. — Кругом одна вода, но совсем не такая, как в Кири. А мне бы воздуха… воздуха. Сила, ей показалось, будто добродушно хмыкнула, и Канаде нахмурилась, не найдя ничего странного в озвученной вслух мысли.***
В ту ночь ей снились барханы бесконечной пустыни под чистым небом и только один человек на их фоне, старец в выцветшей коричневой юкате, на краю очевидной метафоры вечности, жизни и смерти. Его седые волосы и борода казались совсем белыми под палящими лучами светил-близнецов. — Воздух… воздух… воздух, — тихо проговорил он, щуря знакомые глаза в незнакомых морщинах. — А мне бы воды… воды…
