Живая вода

Я когда-то умру — мы когда-то всегда умираем        Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом        Убиенных щадят, отпевают и балуют раем        Не скажу про живых, а покойников мы бережём        В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок        И ударит душа на ворованных клячах в галоп        В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок        Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб        Прискакали — гляжу — пред очами не райское что-то        Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел        И среди ничего возвышались литые ворота        И огромный этап — тысяч пять — на коленях сидел        Как ржанёт коренной! Я смирил его ласковым словом        Да репьи из мочал еле выдрал и гриву заплёл        Седовласый старик что-то долго возился с засовом        И кряхтел и ворчал, и не смог отворить — и ушёл        «Райские яблоки» — В. Высоцкий

              Из-за постепенного приближения к океану, климат постепенно менялся. Пока они бежали от предыдущей стоянки, в поле зрения замелькали какие-то колючие чахлые кустики, которые не имели ничего общего с кактусами, а потом пейзаж с золотого переменился на жёлто-серый — растения зелёными назвать было никак нельзя. — Это полупустыня, — объяснил Раса своей спутнице, когда они остановились смочить горло. — А если подняться севернее, там степь. Вообще, чем ближе мы к океану, тем живее пейзаж. — Интересно, почему, — задумалась Канаде. — Из-за того, что реки впадают в океан, и поэтому они отгоняют пески? — И да, и нет. Согласно легендам, давным-давно, около тысячи лет назад, пустыня была дивным тропическим лесом. Но… потом случилась страшная война. Если посмотреть на карту, то можно даже проследить, где она проходила, судя по зонам пустошей. Началась она, где находится пустыня. Затем перекочевала в страну Земли и, скорее всего, на какое-то время задержалась — у местных жителей там, если поверишь, ещё большая беда с земледелием, чем у нас. И закончилась она в стране Молнии. — Почему не наоборот? — поинтересовалась Канаде. — Как ты это вычислил? — Руины старой цивилизации всё-таки у нас, хотя исследовать там особо нечего, — пожал плечами Раса. — А Кумо никогда не брезговала хвастаться некоторыми артефактами, которые со времён той войны остались. У Камня же нет ни того, ни другого, — и развёл руками. — Логика. Следующую остановку они устроили в городе Нацумеяши. Что было логично из названия, там росло много фиников. Другие деревья тоже имелись, поэтому местный воздух после нескольких дней в пустыне казался насыщенным из-за поднявшегося уровня влаги. На этот раз на местном базаре Канаде ничего не приглянулось. Раса, как и раньше, особо ни на что не смотрел. Единственный прилавок, у которого он позволил себе задумчиво зависнуть, продавал товары для детей — книжки с картинками, плюшевые игрушки, наборы для творчества. — Тебе помочь что-нибудь выбрать? — спросила Канаде, заметив его опущенные в глубокой задумчивости брови. — А? — он растерянно моргнул, выдернутый из собственных мыслей. — Э-э. Нет. Пока нет. В его ауре почему-то отразился стыд. «Для себя, что ли, выбирал? Так ведь ничего страшного». Но Канаде вместо расспросов решила просто предложить пообедать. В её характере отсутствовала черта требовать от людей ответов, на которые она не имела права. Устроившись поудобнее в одном из многочисленных вентилируемых шатров ресторана, они коротко обсудили гастрономические предпочтения, сошлись в них и заказали меню на двоих. Выбирал, разумеется, Раса, потому что ему было лучше знать и он хотел, чтобы Канаде успела поглубже познакомиться с местной кухней. Им быстро принесли раскочегаренный кальян с двумя шлангами и ещё пепельницу, на всякий случай. Потом на столе появился огромный графин с холодным лимонадом, мятой и колотым льдом. Девушка-официантка, смуглая и улыбчивая, каждый раз, подходя к их шатру, окидывала Расу таким пылким взглядом, что Канаде становилось и смешно, и немного неприятно одновременно. Впрочем, она знала, что у флиртующих женщин, в отличие от мужчин, порой вообще не было ни стыда, ни совести. Когда им принесли еду — здоровенный котелок какой-то вкусно пахнущей каши под загадочным названием «кускус», тушёные овощи в соку, куриный шашлык, томлёную баранину, тефтели из говяжьего фарша, несколько баночек со специями и ещё острые соусы, — Раса, наконец, булькая кальяном, обратил внимание на то, что на него обращали внимание. — Чего это она? — ошарашенно и одновременно подозрительно поинтересовался он, когда официантка удалилась. — Чаевых, что ли, надо больше оставить? — Ты просто красивый, — усмехнулась Канаде, опуская на стол свой стакан с лимонадом. — Я?! — и опять затянулся. — Не, ну а что? Ты, — Окабе нервно облизнулась, старательно придумывая комплимент. И тут её взгляд упал на еду. — Ты как шашлык, вот! Раса поперхнулся дымом. — Сочный, прожаренный жизнью, но не обуглившийся, — с энтузиазмом продолжила Канаде, — полезный, ещё и с овощами работаешь. — Смерти моей хочешь? — просипел он между смехом и кашлем, почти такой же красный, как собственные волосы. Потом, отложив шланг, многозначительно шмыгнул носом. — Мадам, — хрипло проговорил, — вы с этой вашей прямолинейностью… хоть предупреждайте. — Надо или говорить то, что думаешь, или сначала думать перед тем, как говоришь. Но тогда то, что ты говоришь, может оказаться не субъективной правдой, а искажением фактов, — приподняла на него бровь Канаде. — Это не значит, что нужно провоцировать у людей… «отсутствие присутствия», — его щёки ещё не перестали гореть. «Ну да, видимо, очень сильно закашлялся», — виновато подумала Канаде. — Извини, — печально улыбнулась она. — В следующий раз подожду, пока ты докуришь. Раса на неё осуждающе уставился. — То есть ты всё-таки нарочно? — Что «нарочно»? — Ай, — вздохнул он, отмахиваясь. — Значит, не нарочно. Боги, — и устало почесал голову, глядя на небо. — М-да… — Не понимаю, — нахмурилась Канаде. Раса поспешно затянулся из шланга, явно не желая ничего объяснять. — Всё-таки есть в вас, в песчаниках, какая-то загадка, — вздохнула Окабе, подперев голову локтем и уставившись в никуда расфокусированным взглядом философа. — Вы как ковёр… красивый такой, мягкий, с диковинными узорами… А то, что в свёрнутом ковре может быть контрабанда или труп твоего врага — это изюминка. И Раса опять закашлялся. — Да что я такого сказала?! — возмутилась Канаде. — Это метафоры, понимаешь? Метафоры. И попей уже лимонада, сколько можно? Мне что, молчать? — Ради всего святого, — прохрипел Раса, потянувшись к своему стакану, — не драматизируй. И, успокоив кашель, отвёл взгляд в сторону. Отодвинул немного от себя кальян. — Я… вдовец, — неловко признался он. Как будто ему очень не хотелось раскрывать этого о себе, но и утаивать больше не было сил. — А. — Ты не подумай, — спешно добавил, стрельнув в её сторону какой-то сложный взгляд. — Это… Ай, — устало взъерошил волосы. — Ладно. Ты заслуживаешь честности. У меня кеккей генкай. — Ну да, связанный с золотом, которое периодически с тебя сыпется. Я догадалась. — Я хожу сейчас без специального контейнера для него, — буркнул Раса. — Для анонимности. Пока работает. Неважно. В общем… помнишь свою статью… «Женское многоголосие»? — Разумеется. — Да, — он нервно облизнул губы. — Разумеется. В общем, — Раса категорически не хотел встречать её взгляда. — Она была сестрой моего друга. Её собирались выдать замуж за другого, но тот «другой» погиб на войне. Брак по расчёту, никакой любви, всё для продолжения кеккей генкаев. У неё имелся свой улучшенный геном, пусть она и была гражданской, а у меня… мой. Нас поженили, когда нам было по восемнадцать. Я не был готов для брака. Более того, война требовала постоянно личного участия. Мы планировали так: она рожает двух, а потом мы разводимся. Дети остаются при ней. Если кто-то из них наследует мой кеккей генкай, то я их потом, в будущем, тренирую и обучаю. — Но не получилось, — догадалась Канаде с сочувствием к умершей женщине. — Нет, не получилось, — тяжело вздохнул Раса. — Ни первый ребёнок, ни второй не унаследовали ничего. Старейшины Суны отказали в разводе. И настояли на третьем, — он помрачнел. — Им очень хотелось, чтобы родился кто-то статистически значащий, будь они прокляты. Карура… моя жена… умерла родами. Мальчик выжил. Из-за вмешательства старейшин в беременность… он родился… странным. Опасным. С одной стороны, он такой же ребёнок, как и все. С другой… эти старые ублюдки делают всё возможное, чтобы заполучить себе новое боевое чудовище. — А Казекаге? — Бессилен, — резко ответил Раса, ударив кулаком по столу. Спустя несколько мгновений, после тяжёлых вдохов и выдохов, к нему вернулось самообладание. — Так или иначе… я не привык к женскому вниманию. Вдовец-трудоголик, едва бывающий дома, с тремя детьми-погодками — не самая лучшая реклама. — Давай, — после затянувшей паузы осторожно предложила Канаде, — мы пообедаем, а потом вернёмся к тому прилавку с игрушками? — Получить подарок от безучастного отца — такая себе перспектива, — поморщился Раса. — Не тебе решать, как они отреагируют, — заметила Канаде. — Если бы мне моя приёмная мать при жизни хоть что-нибудь подарила, кроме имени, изматывающих тренировок и строгости, мне было бы чуть легче думать о ней. — Она умерла? — сочувственно посмотрел на неё Раса. — Да, — коротко ответила Канаде. — Давно. Она… любила меня. Как умела и очень по-своему. Но всю оставшуюся жизнь я буду думать о ней, как о женщине, чей язык любви мне не удалось понять в детстве. Будь лучше, чем она, Раса. Ты не хочешь оставить своим детям такое наследство. И многозначительно принялась накладывать еду к себе в тарелку, давая таким образом понять, что тема закрыта. К прилавку с игрушками они потом всё-таки вернулись.

***

Говорят, если сделать первый шаг в правильном направлении, потом сложно остановиться. Кому хочется терять попутный ветер, настигший паруса, когда уже не осталось никакой надежды выйти из штиля? То же самое и с откровениями. Тяжесть секретов прячется в натруженных плечах и шее. Едва появляется возможность доверить их человеку, неспособному предать, по тем или иным причинам — делишься одним, хочешь остановиться, но не можешь, пока не облегчишься, пока не выдохнешь, пока не разожмётся невидимая ладонь вокруг горла. После «тихого часа», проведённого в сени тропических деревьев местного парка, во время которого Раса беззаветно дремал, обнимаясь с подарками для своих детей, а Канаде, озарённая внезапным вдохновением, писала, спутника прорвало на монологи. Окабе ничего не имела против того, чтобы дать человеку возможность выговориться. Тем более, что Раса даже жаловался так, что интересно было слушать. Другое дело, что он действительно очень много говорил. Закат застал их вернувшимися в тот же самый ресторан, где они обедали. На этот раз, впрочем, пили кофе, приготовленный на песке, и ели местные сладости. И Раса уже третий час рассказывал, как в Суне всё было плохо — как некоторые чуунины жили почти впроголодь из-за того, что даймё предпочитал нанимать чужаков, а у местных, из-за отсутствия репараций со стороны Конохи и страны Огня, не хватало денег для оплаты задания ранга С и Б; что дождей пустыня не видела очень давно, поскольку, как он считал, некий Шукаку был справедливо зол; что старейшины свирепствовали с традиционализмом. И так далее. В какой-то момент, впрочем, даже у Канаде закончилось терпение так долго молчать. — У вашего Казекаге нет копии договора между даймё, лидером Скрытой Деревни и кланами, что ли? — перебила она него. — Что? — мотнул головой в её сторону Раса с внезапным осознанием, что, возможно, заболтался. — Ну, договор. Почти все проблемы, которые ты мне описал, решаемы через него. Даймё темнит? Скорее всего, какую-то кляузу нарушил, может даже несколько, и не хочет, чтобы его раскрыли. Репараций нет? Через договор можно воззвать к совести Хокаге, потому что в документе прописано про воинскую и лидерскую честь; невыполнение обещаний сулит в дальнейшем официально испорченными дипломатическими отношениями. Старейшины невыносимы? Так вот, их «невыносимость» по закону карается. — У Четвёртого нет копии, — ответил он, когда Окабе, не дождавшись быстрого ответа, вернулась к булочкам с финиковым вареньем. — Что? Как это «нет»? — опешила она. — Не может такого быть. При создании Скрытых Деревень ведь… — Я знаю, я знаю, — перебил он. И устало обмяк в кресле, тяжело проведя ладонью по лицу. Горечь его ауры обожгла сенсорный радар Канаде. — Ты знаешь, что случилось с Третьим Казекаге? — спросил Раса после затянувшегося молчания. — Нет, — осторожно ответила Окабе. — Только что… он ушёл с должности довольно внезапно, насколько помню. — Он не ушёл, — скрипнул зубами Раса. — Он исчез. Растворился в воздухе, не оставив ни следов, ни зацепок в самый, чёрт возьми, ответственный момент, — ещё один тяжёлый вздох. Ещё одна долгая, долгая пауза. Старая боль, старая растерянность ноющим шрамом в золотой ауре. — Дело шло к окончанию войны. Третий был молод, талантлив и полон сил… Ему почти удалось подмять под себя старых маразматиков нашего совета… У него получилось заслужить уважение ныне почившего даймё… И при нём не было ни одной битвы, которая принесла бы Суне настоящее поражение… Но когда мир уже виднелся за барханами, он внезапно и без объяснений исчез. И документ, о котором ты говоришь, исчез вместе с ним. — Вот как, — задумчиво, не без сочувствия, пробормотала Канаде, опустив глаза. — Ты не понимаешь, — продолжил Раса, но вдруг осёкся. Стрельнул сигарету из чужой пачки. Очевидно, тема была для него крайне болезненной, но ему хотелось кому-то выговориться, облегчиться. Опереться на плечо человека, способного понять. — Ты не представляешь, как нам пришлось тяжело из-за его исчезновения, — сделав несколько затяжек, глухо проговорил он, опустив голову. — Тесса… Сабаку но Тесса был молод. И чертовски силён. Лучшего человека для позиции Казекаге было не найти. Все думали, что он будет править до глубоких седин. Управление сталью, за счёт кеккей генкая, делало его практически непобедимым на поле боя. Никто не мог ожидать, что он… просто исчезнет. — Ты знал его лично? — тихо спросила Канаде, почувствовав в чужой ауре, помимо отчаяния, горькую тоску. — Конечно, знал, — невесело усмехнулся Раса. — Несмотря на то, что мы с ним не самые близкие родственники по крови, он был для меня… почти старшим братом. Холодным и резким, как его сталь, гордым, но глубоко принципиальным и благородным. Понимаешь, — Раса, затянувшись и выдохнув, уставился невидящим взглядом в потолок, — эта утрата… эта потеря… стала отправной точкой в кризисе Суны и страны Ветра. Нового Казекаге не успели подготовить к обязанностям. Ему просто швырнули шляпу в лицо и сказали: «надевай, больше некому взять эту ношу»… Старейшины накинулись на Четвёртого, у которого не было ни влияния, ни власти… и он не смог им противостоять. Не сразу, по крайней мере. Он был, ко всему прочему, ещё и слишком молод. Результат — череда неправильных решений. А когда война закончилась, умер старый даймё, и трон унаследовал нынешний. И всё, — Раса развёл руками, расплываясь в печальной сардонической улыбке. — Вместо надежд на восстановление — одни разочарования. — Ну, — помолчав несколько минут, заговорила Канаде, задумчиво барабаня пальцами по столику. — Давай так. Мне тебя попытаться утешить? Или… скажем, ты хочешь… совет? — Совет? — фыркнул он, опуская бычок в пепельницу. — Разве здесь что-нибудь посоветуешь? — Ты же какой-то важный человек в Суне, — пожала плечами Канаде. — Совет не столько для тебя, сколько для Казекаге. Передашь ему, если сочтёшь нужным. Только учти, — она смерила его серьёзным взглядом, — от кого ты этот совет получаешь. — Иллюзиями себя не тешу, — скрестил руки на груди Раса. — Ну? — Во-первых: старейшины идут нахер, — прямо сказала Канаде, встретив его взгляд. — Каге решает, как править Деревней. Они его сами выбрали. Так что, если новой «шляпной» кандидатуры не появилось… психдиспансер или смерть, если вставляют палки в колёса. Есть такой общий пункт в отдельном договоре между первыми Каге и кланами, в котором даймё ещё не фигурирует, называется «о несубординации». Если этот документ не исчез вместе с Третьим… — Исчез, — перебил её Раса. — Без него нельзя ни в чём их напрямую обвинить. — Тогда второй совет, — и глазом не моргнув, продолжила Канаде. — Попросить даймё о копии утерянных договоров. — Отказано, — он покачал головой. — Казекаге много раз просил. — Ага. Понятно, — Канаде задумчиво потёрла подбородок. — Ну, а связи у вашего правителя Суны есть, через которые можно эти копии получить у кого-нибудь другого? — Это у кого? — нахмурился Раса. — У иностранных даймё. — Ты издеваешься? — невесело усмехнулся он. — Кто даст? Коноха с её биполярной политикой? — и помрачнел. — Они будут только рады узнать, что Суна едва сводит концы с концами. — Есть кто-нибудь другой на примете? — Ты не глупа, — резко ответил он. — Кто в здравом уме поможет теоретическому врагу? Суна гибнет. Остальные только радуются её трагедии. Всё, на что мы можем рассчитывать сейчас, так это на медленную смерть с благородным лицом. Казекаге без этих документов бессилен. Копии документов дали бы ему возможность прижать и старейшин, и даймё. Кому это выгодно, кроме него самого? Канаде со вздохом прикрыла глаза, мысленно прося совета у Силы. — А ты… знаком лично с нынешним Казекаге? — Да. «Правда с определённой точки зрения, но не полная. Этого недостаточно». — Он хороший человек? — Разве Каге могут быть хорошими людьми? — она почувствовала в Силе его горькую улыбку. — Не знаю, — она пожала плечами. — Но ты всё равно скажи. Как ты считаешь, Казекаге… если бы ему дали шанс помочь Суне… он бы взялся за него обеими руками? — Глупый вопрос. Он бы за него умер, — абсолютно серьёзно ответил Раса, и в этих словах истина была чистой и трагичной. Перезвон в Силе. Предупреждение: «он и умрёт, если камень не падёт в воду». «Кто умрёт?» — насторожилась Окабе. «Раса», — шепнула Сила. Пещера, спрятанная в скалах пустыни. Жертвоприношение будущему. Нежелание жить. Отчаянная попытка уйти хоть слабаком, но так, чтобы новая глава была лучше предыдущей. Встреча с очевидным исходом. Запах сырости и змей. Распростёртое тело лицом вниз, до боли знакомое. «Недопустимо», — Канаде сжала кулаки. — А если, — медленно проговорила она, открывая глаза, — я скажу, что копии есть у меня? Раса уставился на неё непонимающим взглядом. — Это, по сути, копии копий, — медленно, осторожно, чувствуя точку невозврата, проговорила Канаде. — Мне разрешили их снять для моего философского труда. Я могу создать точно такие же через печати. Ты… придумаешь что-нибудь, утаишь, откуда они у тебя. А я никому не скажу, что поделилась ими с тобой. — Врёшь, — неверяще, со страхом надеяться, почти пролепетал Раса. — Так не бывает. Канаде неторопливо выудила свиток из печати, вшитой в изнанку юкаты. Развернула. Прикусив палец, капнула кровью на необходимый пункт каталога, и перед ними на столе возникла стопка бумаг. Прошерстив их, Канаде извлекла несколько, под скрепкой, и протянула Расе. Он держал их дрожащими руками, пока его глаза судорожно бегали по тексту. — Здесь стоит апостиль, — поднял на неё круглые глаза. — Да, это идеальная копия нотариально заверенного манускрипта, что хранился во дворце даймё страны Воды. — И … ты… ты мне просто её отдашь? — Ну, создам через печати копию с неё. Как будто это сложно. — Канаде, — у него заблестели глаза. — Так не бывает. Ты… ты хочешь, чтобы я остался в твоих должниках до гробовой доски? Я останусь. Но так не бывает. Этого не может быть. Не может быть… И, аккуратно опустив бумаги на стол, спрятал лицо в ладонях. — Мне не сложно, — ей было больше нечем себя оправдать. Возможно, она вообще предавала своё государство. Но смерть Расы казалась ей недопустимой. — Только никому не говори, откуда у тебя это, и мы в расчёте. Иначе… у меня могут быть проблемы. Наверное. Раса молчал, не отнимая рук от лица. Его плечи дрожали. — Ты ведь передашь эти бумаги Казекаге? — спросила она нервно. — Раса? — Передам, — глухо ответил он. — И в долгу ни перед тобой, ни перед твоим народом не останусь. Обещаю. Клянусь. — Перестань, — отмахнулась Канаде. — Ты не можешь давать мне таких высокопарных обещаний. Просто не бросай себя на жертвенный алтарь, если вдруг захочется. Мне этого вполне достаточно. Эй. Эй, ты… плачешь, что ли? Боги, да ладно тебе… Поднявшись из-за столика, она подошла к нему, чтобы ободряюще похлопать по плечу, но сильные мужские руки вдруг притянули её на колени. И Раса, плачущий тихо, выдавая себя только дыханием и дрожью, уткнулся носом ей в плечо. Он держался за неё, как человек, неумеющий плавать, за спасательный круг. Канаде гладила его по спине, как ребёнка. — Проси у меня, что хочешь, — тихо проговорил Раса. — Всё исполню. — Перестань, — Канаде кротко, по-матерински, коснулась губами его макушки. — Не плачь, ладно? И не волнуйся за меня. Если ты никому не расскажешь, откуда у тебя документы, тогда я буду в безопасности. Большего мне не надо. — Проси, что угодно, — повторил он, поднимая на неё лицо. Бледный, с опухшими глазами и влажными щеками, он казался… обнажённым в своей искренности и по-тихому одухотворённым. Такая благодарность была в его взгляде, что Канаде пробила непонятная ей дрожь. Она аккуратно вытерла рукавом его слёзы. — Раса, — сказала ему очень тихо. — Ты уже подарил мне прекрасную дружбу. Этого вполне достаточно. — Нет… нет, этого мало. Ты не понимаешь… это… Канаде мягко погладила его по затылку, отмечая про себя удивительную мягкость чужих волос. — Тогда, может, будешь чаще отдыхать? Или просто постараешься быть счастливым? — Боги, попроси что-нибудь для себя, — почти взмолился он. — Я так не могу! — Мне от тебя больше ничего не нужно. Просто… сохрани в тайне, от кого документы, и… В общем-то, всё. Ах да, и не умирай раньше времени. Меня же иначе на похороны не пустят. — А говоришь, что не ангел, — сказал он, расплываясь в слабой, но проникновенной улыбке. И что-то было в его тёмно-бордовых глазах. Какая-то сила, яркая и чистая, как вспыхнувший маяк, или свеча в тёмной комнате, или огонь в лесной чаще. Какое-то обещание самому себе. Какое-то осознание. — Будешь меня смущать, я тебя ущипну, — пригрозила Канаде. И, вспомнив, что сидит на коленях у симпатичного мужчины, поспешно выпуталась из чужих рук и вернулась на своё место, категорически не краснея. За утешения не должно быть стыдно. Они за физический контакт не считаются. — Так я снимаю тебе копии с моих копий? — деликатно кашлянув, спросила Канаде, потому что Раса всё ещё смотрел на неё этим непонятным, загадочным, глубоким взглядом, и аура у него переливалась яркими красками, словно гора самоцветов. — Да, пожалуйста, — тихо ответил он. И продолжил смотреть. Как ей тогда показалось — с благодарностью. А на самом деле, с личным осознанием и с клятвой самому себе, благородство которых входило в категорию вечности. С точкой невозврата.