Глава 6
17 августа 2023 г., 02:06
Я смотрю на Рихарда и испытываю глубокое, тянущее беспокойство, связанное с желанием ему помочь, избавить от волнений, о которых я ничего не знаю, но чувствую тонко и точно. За последние дни Круспе стал молчаливым и мрачным, тенью самого себя же. На вопросы отмахивается и надевает улыбчивую маску, которая идёт трещинами, стоит на пару секунд отвести взгляд. При всём этом Рихард не пытается спрятаться, закрыться в гордом одиночестве в собственной квартире, просто находится рядом, пожираемый чем-то горючим и пронзительным — это видно по жестам и отсутствующему взгляду в моменты, когда он думает, что его никто не видит.
По какой-то самостоятельно сложившейся традиции мы видимся едва ли не каждый день, потому что, как обещает сам Круспе, с началом тура со встречами и даже переписками станет совсем туго, друг другом хочется надышаться и насытиться. Моя обыкновенная усталость и тихая злость от долгого сосуществования с человеком в одном пространстве не приходят, хотя я и предупредила, что в какой-то момент захочу личного пространства и спрятаться от всего социума хотя бы на недельку. Но с Рихардом тепло и спокойно, его не бывает много, он сам довольно тихий и ненавязчивый. Вторая зубная щётка селится в его ванной без лишних вопросов, а в моей, помимо щётки, появляется чужой шампунь — дорогущий и пафосный, я бы в жизни себе такой позволить, наверное, не смогла. Или бы просто не захотела.
Это странное сожительство, в котором нет места честности, вызывает непонятные ощущения в груди. Я не хочу врываться в чужое личное пространство, заставляя обнажать душевные раны, но и наблюдать за угасанием жизни в глазах близкого человека — за гранью добра и зла. На губах Рихарда запёкшаяся улыбка, он невидящим взглядом пялится перед собой и курит уже четвёртую сигарету подряд, хотя три — это обычно предел перед хотя бы небольшим перерывом. За спрос, как известно, денег не берут, поэтому я собираю всю свою решительность в кулак и совершаю очередную попытку разговорить Круспе, заранее готовая к жёсткому отказу или молчаливому покачиванию головой.
— Рихард, — он даже не сразу реагирует на мой голос, и приходится привлечь внимание прикосновением к чужому колену. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?
Мой голос звучит почти жалко, потому что бесплодные попытки достучаться до чужого сердца отнимают много сил и заставляют забыть о непоколебимой прежде гордости. Кажется, что за молчанием Рихарда таится что-то поистине важное. Круспе смотрит на меня с такой серьёзной нежностью, что я теряюсь и не могу удержаться от краткого поцелуя. Рихард отвечает, но быстро отстраняется и печально ухмыляется, глядя на меня.
— Какая ты внимательная, Ви. Мне приятно, что ты беспокоишься обо мне, но, боюсь, ты ничем не сможешь помочь.
— Я могу попытаться, — наверное, если я продолжу так настаивать, Рихард может и вовсе взорваться и попросить не лезть не в своё дело, а я с упорством пьяного придурка продолжаю карабкаться на чужой забор. На это Круспе лишь умиляется и тяжело вздыхает.
— Ладно. Ты знаешь, а может и нет… У меня есть дети, и моя младшая дочь вступила в возраст полного отрицания. Мы часто ссоримся, хотя она ещё слишком мала, чтоб стать достойным оппонентом, и в последней ссоре она с присущей ей резкостью заявила, что ненавидит меня. Мол, я бросил её и всегда бросаю, постоянно пропадаю и редко заглядываю в гости.
— Она же ребёнок, ты понимаешь, что она не всерьёз… — я вздыхаю, вспомнив свои подростковые похождения. Моему отцу впору вручать орден после всего, что он пережил. Я была близка с мамой, а на отце всегда срывала гнев и совсем не стеснялась в выражениях.
— Конечно, это глупости и детский лепет. Но сейчас они переезжают, мы не сможем видеться так часто. И когда я заезжал совсем недавно, она заперлась в своей комнате и наотрез отказалась выходить, истерила, что я предатель. Я скучаю по ней, по временам, когда она была совсем малышкой. Её мать попросила меня не появляться в ближайшее время, и это… ранит, — я не нахожусь, что ответить, и лишь придвигаюсь ближе, чтоб соприкасаться коленями. Рихард благодарно бодает меня лбом в плечо и усмехается. — Ко всему прочему внутри коллектива творится чёрт-те что, я в очередной раз поцапался с Тиллем, и в преддверии тура худшего расклада даже представить нельзя. Ещё и колено больное, пёс его дери.
Я хмыкаю, потому что повредил и без того многострадальное колено Рихард во время секса, и теперь носится с ним, как с писаной торбой, тратя целые состояния на врачей, пластыри, мази и таблетки. В ответ на мой смешок Круспе беззлобно закатывает глаза и шлёпает меня по ладони.
— Извини, — я стараюсь сдерживать улыбку, но ничего не получается. — А что у вас случилось с Тиллем? Если не секрет, разумеется.
— После того, как я рассказал тебе кучу личной информации, ты остаёшься ужасно тактичной. Просто прелесть. Нет, не секрет, Вики, ты стала яблоком раздора. Точнее, отправной точкой.
Я стыдливо опускаю взгляд, и перед глазами едва заметно мутнеет, потому что больше всего на свете я бы не хотела становиться источником проблем и, тем более, конфликтов старых друзей. Чувство вины начинает потихоньку заполнять тело, начинаясь покалыванием в кончиках пальцев, но Рихард тормозит процесс поцелуем в висок. Всё потихоньку отступает под его серьёзным взглядом.
— Э, нет, не вешать нос, так не пойдёт. Мы вяло переругиваемся всю жизнь, иногда конфликты становятся чуть острее, но в этом нет ничьей вины. За исключением его и моей, конечно.
— Это из-за того, что Тилль влез не в своё дело тогда? — прямо как я сейчас.
— В том числе. Он никак не может принять, что я взрослый человек, ответственный за собственные решения, и рисковать карьерой в угоду прихоти и дурости я больше не стану. Обидно, конечно, но у него есть на это право после случившегося. Я стараюсь его понять, но эмоции частенько берут верх. Особенно после хорошей порции виски. И мне кажется, что в этом всём есть нечто большее, чем волнение только за группу.
— Наверняка. Он ведь и за тебя волнуется, как твой друг, — я беспечно пожимаю плечами и тянусь за водой.
— Боюсь, что дело не во мне, а в тебе, — я едва не давлюсь, но умудряюсь сдержать кашель и кивком прошу продолжить. — После нескольких инцидентов у нас установилось правило, что мы даже смотреть не станем на чужую женщину: его избранницы табу для меня, мои — для него. Но здесь что-то неладное…
— Ревнуешь? — с игривой ухмылкой интересуюсь я, стараясь проигнорировать суть. Мысль о том, что я могу быть интересна Тиллю как женщина, стопорит мысленные процессы и заставляет замереть в недоумении.
— Хороший вопрос, — Рихард задумчиво мнёт губами фильтр неподкуренной сигареты. — Отчасти да, отчасти нет. Ты стала для меня очень близким человеком, и мне не хотелось бы терять тебя, но если речь пойдёт о высоком и сильном чувстве… В таком случае я, наверное, уступлю. Поворчу, безусловно, буду злобно смотреть на вашу парочку какое-то время, но постараюсь смириться. Ты ведь мне ничего не должна, и наши отношения нужны нам только тогда, когда они приносят удовольствие. Когда перестанут, тогда и закончатся.
— Резонно. Я обязательно сообщу тебе, когда речь пойдёт о «высоком чувстве», — я изображаю кавычки пальцами и нарочито пафосно произношу это, и Рихард цокает, закатив глаза, — но нас с Тиллем не связывает ничего, кроме рабочих отношений. Мы даже не видимся, поэтому я не могу себе представить, в какой из версий Вселенной мы могли бы стать близки.
— Посмотрим. Спасибо, что выслушала. Оказывается, достаточно было просто выговориться, — Круспе мягко целует меня в губы и прижимается лбом к моему лбу, закрыв глаза.
— Обязательно попытай удачу с дочерью ещё разок до их переезда и твоего тура, — тихо говорю я Рихарду почти в губы. — Не старайся откупиться дорогими подарками, просто проведи с ней день, а лучше целые выходные. Думаю, рано или поздно она растает.
— Ума не приложу, чем можно заняться с девчонкой такого возраста, — с горьким смешком отвечает Круспе и отстраняется, задумчиво глядя поверх меня, будто уже прикидывает варианты.
— Хочешь, придумаем вместе, как ты проведёшь с ней уик-энд? Я была девчонкой такого возраста, наверняка смогу сочинить что-нибудь, — у Рихарда загораются глаза, и он часто кивает головой, словно китайский болванчик.
И пока Рихард вдохновенно перебирает варианты от банальных до совершенно абсурдных, в моей голове укрепляется намерение поговорить с Линдеманном вне рабочих тем, чтоб удостовериться в том, что Круспе прав, или, что более вероятно, опровергнуть его версию и жить дальше припеваючи.
***
Мы с Тиллем вдруг начинаем общаться. С моей лёгкой подачи раз в день или два мы разговариваем сперва о работе, а затем переходим к другим темам, более сложным и глубоким. Я не устаю удивляться, как много в нашем мышлении совпадает; и это при условии абсолютно разных культур, стран, в которых мы выросли, и возрастов. Мы не понимаем друг друга в некоторых вопросах, конечно, не без этого, но даже объяснения в итоге ощущаются не как назидание, а как энергетический обмен. Равноценный, приятный и наполняющий. Пока я веду переписку с Линдеманном, я практически не возвращаюсь мысленно к словам Рихарда о чувствах и ревности, потому что меня занимают вопросы культурного наследия, практики осознанных сновидений, последних прочитанных книг. Мы смотрим фильмы, которые советуем друг другу, по очереди — нечасто, но и такое иногда случается. После мы непременно созваниваемся или хотя бы ведём долгие осознанные переписки, делимся впечатлениями и мнением, задаём вечные вопросы. И я всё больше, с головой погружаюсь в этого человека. Махина и груда мышц с виду оказывается тонко чувствующим до того, что долго не может прийти в себя после просмотра «Вавилона» и не спит ночами, потому что пишет стихи. От обилия контрастов у меня кругом идёт голова. Повод встретиться с Тиллем и немного пообщаться вживую находится сам собой без моего участия. Линдеманн сам, с налётом стыда в голосе, признался, что карьера в коллективе расслабила его и лишила самостоятельности, поэтому даже проведение фотосессии и последующий выбор снимка для обложки кажется ему сложным делом. Я вызвалась помочь, при этом совершенно честно предупредив, что я не объективна, но заручилась поддержкой нашего штатного дизайнера, который всегда может быть на связи. Думать о Тилле, как о мужчине не слишком самостоятельном, странно, потому что даже в группе он кажется абсолютно исключительным участником, со своим мнением и видением. Но, помимо прочего, он оказался человеком ещё и весьма мягким, готовым на уступки, потому что он разбирается не во всём и доверяется людям сведущим. Поэтому они обзавелись армией менеджеров по всем возможным вопросам, консультантов, юристов и бог весть кого ещё. Я в эту тусовку вписываюсь со скрипом, но мне нужно было ухватиться хоть за что-нибудь, пока весёлый паровозик туровой жизни не увёз от меня Тилля в дальние дали. Рихард как раз уехал с дочерью на целых три дня налаживать контакт и заглаживать вину, и я с чистой совестью закрываю офисные вопросы и сажусь в машину, чтоб проехать через весь город в неприметную студию, где на парковке уже та же машина, которую я заметила ещё во время нашего первого завтрака с Тиллем в кофейне. Погода стоит премерзкая, поэтому я стараюсь перемещаться мелкими перебежками и паркуюсь максимально близко к входу, чтоб не испортить в лужах белые кроссовки. Несмотря на все старания, в помещение я влетаю растрёпанной фурией с мокрым зонтиком наперевес. Тилль встречает меня смешком и предложением помочь. — Мне уже ничего не поможет, — трагически заключаю я, взглянув в зеркало, и запускаю ладонь в волосы, чтоб встряхнуть их. Из-за воды на кончиках они начинают виться, и меня всегда это раздражало, но уже ничего нельзя сделать. — Давай сюда, — с улыбкой говорит Линдеманн и забирает из моих рук зонтик и вымокший благодаря порывистому ветру плащ. Я с сожалением провожаю взглядом некогда бежевый тренч до вешалки и осматриваюсь. В углу для меня находится диванчик, с которого открывается отличный обзор на саму фото-зону, фотографа, модель и монитор с готовыми снимками. Фон лаконичный, чёрный, да и на Тилле никакого рванья и эпатажа — обычная футболка, только глаза слегка подведены. Он разминается, потягивается и мелкими глотками пьёт из пластикового стаканчика какую-то бурду, по виду которой даже невозможно определить, чай это или кофе. — Хочешь кофе? — предлагает Тилль, развеивая все сомнения о происхождении собственного напитка. Я коротко мотаю головой. — Если захочешь перекурить или просто отойти, поднимайся по лестнице на самый верх, там есть пепельницы и небольшое окошко. Выходить на улицу не предлагаю, там разверзлась хляби небесные… — в подтверждение слов Линдеманна раздаётся громкий, очень близкий к нам раскат грома, и я неосознанно вздрагиваю. — Боишься? — Нет, — я гордо задираю нос, стыдясь признаться в собственном страхе. Тилль мгновенно меня раскусывает, судя по смешливому выражению лица, и кивает: — Ясно, — в голосе — насмешка. После Тилль подходит к ближайшему ко мне окну, чтоб закрыть его. Звук становится тише. Я вымучиваю благодарную улыбку и стараюсь не вслушиваться в происходящее, а уж тем более не смотреть на небо — там то и дело сверкают молнии. Завершением разговора служит продолжительное касание чужой ладони к моему плечу. Я никак не реагирую, хотя чувствую, как от места расползается ток фантомного тепла прикосновения. Животный страх перед стихией берёт верх, смешанный со странными впечатлениями от нашего взаимодействия с Линдеманном, и я усиленно ищу, за что можно зацепиться взглядом в абсолютно безликой студии; такой же, как и сотни других. Неизменно, раз за разом, я наталкиваюсь на Тилля, который спокойно переговаривается о чём-то с фотографом, и решаю остановиться всё-таки на нём. Изучаю перекатывающиеся под упругой кожей мышцы, блуждаю по чёрной ткани футболки, в которую упакована широкая спина, цепляюсь за слегка растрёпанные волосы и бесстыдно подслушиваю. Он мог бы говорить о чём угодно в контексте предстоящей съёмки, ругать дрянной кофе или рассказывать пошлый анекдот, но Тилль рассуждает об одиночестве, и он говорит моими фразами, он как будто рассказывает мне обо мне самой. И это осознание резко пригвождает меня к искусственной коже диванчика странным чувством. Будто тяга приблизиться абсолютно равносильна иррациональному страху: бежать как можно дальше или прижаться невозможно тесно. Треснуть по затылку чем-нибудь потяжелее, чтоб он больше не представлял для меня угрозы, или рухнуть самой замертво под тяжёлым изучающим взглядом к его ногам, скулить, тянуться. Говори ещё, впусти меня в свою вселенную, дай хотя бы из-за стекла взглянуть. Эти текучие мысли цепляются одна за другую, раскручивая странную воронку, затягиваясь в тугую пружину, и я совсем перестаю замечать происходящее. Раздаются первые щелчки затвора, комментарии фотографа и смех Тилля, переменившего настрой с задумчивого на рабочий, но всё это доносится словно через толщу воды, и мне потребуется приложить немалые усилия, чтоб разобрать хоть что-то. Я пребываю в абсолютном ужасе от того, что чувствую, от того, что не чувствовала это прежде или чувствовала, но молчала сама с собой об этом и прятала под грифом «Совершенно секретно» в дальние потайные ящички. Приходится усилием воли заставить себя встать и пойти в указанном направлении до «курилки», но от никотина лучше, как и всегда, не становится. Сигарета после первых двух затяжек долго тлеет без моего непосредственного участия, и я невидяще пялюсь на рыжий огонёк на кончике. На то, чтоб восстановить дыхание, уходит непомерно много времени. Я чувствую себя так, будто посреди полного, абсолютного ничего подцепила странный вирус и старательно его идентифицирую, верчу под ярким светом и никак не могу понять, с какой стороны подступиться. Всплывшие в голове размышления никак не списать на похмелье, помутнение рассудка, долгое отсутствие близких отношений или скуку. Я пытаюсь, но ни одна из версий не притягивается ни за уши, ни за другие части тела. Сродни безумному инсайту на пятом году психотерапии возникает странное чувство, рождается с десяток вопросов. Почему он? Почему сейчас? Да и что вообще происходит в этом «сейчас»? Мне будто на блюдечке протягивают кусок меня, недостающую часть пазла, хитровыебанной головоломки, и с этой частью всё абсолютно точно встанет на свои места — я этого не знаю, но я чувствую кожей. И я эту часть брать отказываюсь. Это всё бред какой-то, сюр. В сознании всплывает фраза Рихарда про глубокое чувство, и я почти смеюсь вслух, но проглатываю хохот под подозрительным взглядом кого-то, кто тоже пришёл сюда на перекур. Глубокие чувства приходят либо с первого взгляда, либо после долгого изучения, притирок, ухаживаний. А не вот так, в какой-то богом забытой студии под звуки грозы и вой шквалистого ветра. Хочется проснуться, как если бы всё происходящее было сном, чтоб несколько минут смотреть в потолок и подумать: «Какие глупости только не приснятся». Но щипки за предплечье не помогают, и я не просыпаюсь. Рихард, словно почувствовав, что я думаю о нём, присылает сообщение, в котором хвастается успехами по сближению с дочкой. Я улыбаюсь одним уголком губ, прочитав текст на шторке уведомлений, и откладываю телефон до лучших времён. Сейчас я абсолютно не способна разделить чужую радость и отвлечься от собственных мыслей, которые тяжелыми валунами ворочаются в голове и вызывают ломоту в висках и затылке. В студии как будто импровизированный перерыв, и Тилль смотрит в монитор, на котором сменяют друг друга фотографии. Завидев меня, он улыбается и жестом подзывает к себе, я нехотя подчиняюсь, будто следую на плаху. Линдеманн, вопреки хвалёной немецкой любви к личному пространству и субординации, притягивает меня к себе, взяв за талию, чтоб я совершенно не осмысленным взглядом посмотрела в монитор. — Я думаю между этой и во-от этой, — я пытаюсь сосредоточиться на экране, но весь фокус внимания направлен на то, как Тилль перебирает пальцами ткань шифоновой блузки и мимолётно задевает кожу. — Первая. Мне больше нравится первая, — выдавливаю я, едва разлепив пересохшие губы, и стараюсь отстраниться на безопасное расстояние. Даже рокот грома не заботит меня столь же сильно, как близость Тилля, который смотрит на меня с беспокойством. — Ты в порядке? Ты какая-то бледная, — с этим комментарием на меня обращает внимание ещё и фотограф, и мне кажется, что я близка к взрыву. Хочется сорваться с места и бежать, пока лёгкие не начнёт печь, пока я не окажусь на безопасном расстоянии. — Да, всё отлично, — я неправдоподобно улыбаюсь и всё-таки делаю два шага назад. Судорожно думаю, что бы ещё соврать поубедительнее, но не нахожу ничего лучше, чем действительно сбежать. — Просто мне позвонили и срочно вызвали в офис. Придётся ехать. Прости, — я обращаюсь адресно к Тиллю и умоляющим взглядом смотрю на него, прося просто отпустить. — Да, конечно. Ты на машине? Я могу вызвать такси, — он уже тянется к телефону, но я мотаю головой, а потом часто киваю. — Нет, в смысле да! То есть не надо такси, я на машине, — судя по подозрительному прищуру Линдеманна, актриса из меня ещё хуже, чем из него балерина, но он не озвучивает ничего вслух и просто кивает. Я мешком костей вываливаюсь под ливень и едва не падаю, запутавшись в собственных ногах, но добираюсь до машины и блокирую двери, чтоб упереться лбом в руль и протяжно застонать от ужаса. Я не могу чувствовать к Тиллю Линдеманну ничего, кроме базового уважения или дружеского тепла, это исключено, это бред, и это всё равно происходит. Приходится прокрутить в голове все встречи и разговоры, чтоб понять, в какой момент я проебалась, чтоб выяснить, действительно ли всё к этому и шло, но любая из версий отвергается, и точный момент определить невозможно. Что ж, я хотела чувств, хотела внезапной встряски, и я её получила. Меня накрывает приступом дурацкого смеха от этого осознания. Пока я, так и опустив голову, глупо хихикаю, в окно машины стучится Тилль. Вымокший до нитки, встревоженный, но тепло улыбающийся. Я чертыхаюсь себе под нос, потому что хотела сбежать и осталась на грёбанной парковке, и надо было хотя бы отъехать на пару километров, но теперь уже не получится сделать вид, что никого нет дома, и приходится разблокировать двери. Тилль плюхается на соседнее сидение и стирает воду с лица такими же мокрыми ладонями. Я стараюсь не смотреть в его сторону. — Поехали нормального кофе выпьем? Тебе же не надо ни в какой офис, — предлагает Линдеманн без лишних прелюдий. Я пожимаю плечами и завожу двигатель. — Ну, поехали. И одному богу известно, чем это всё может кончиться.
