Mein Walzer oder Frühling in Berlin

      Я в порядке.       Почти.       Разумеется, расставание с Рихардом не могло сломать меня — слишком много пережито, чтоб уход одного человека поразил меня смертельным выстрелом в висок. И тем не менее, я отчётливо ощущаю пустоту, которую раньше заполняли наши долгие разговоры по телефону или глаза в глаза. Мою жизнь никогда нельзя было назвать оглушительно яркой, поэтому чужие краски здорово разбавляли мою личную серость. Стоит только представить, как круто перевернулся привычный ход дней после одной только встречи со Стивеном в кафе, как я чувствую, что эту часть жизни у меня отобрали. Беспардонно, нагло и очень не вовремя. Хотя нельзя сказать, что когда-нибудь такое могло быть «вовремя».       Тур нещадно и неостановимо мчится по городам и весям, из-за чего Тилль практически не выходит на связь: либо готовится к концерту, либо играет концерт, либо отсыпается перед подготовкой к следующему концерту. Работа над сборником приостанавливается, как и наше общение. Иногда Линдеманн пишет мне сам, начинает делиться впечатлениями от прошедших концертов, но быстро засыпает, обрывая диалоги почти на полуслове. Я потихоньку, со скрипом, возвращаюсь в свой старенький потёртый «футляр», в который так долго себя встраивала, пытаясь соответствовать. Снова начинаю каждый день ездить в офис, забывать пообедать в суматохе, забивать свободное время бурчанием телевизора на фоне, не воспринимая сюжетов сериалов и фильмов.       Периодически моя коллекция музыки проверяет меня на прочность и подсовывает песни Emigrate, пока я еду за рулём. Рука не поднимается переключить, но и слушать это просто невыносимо; так и еду с перекошенным от печали лицом и тихо подпеваю.       Я искренне, изо всех сил стараюсь не слишком тосковать, потому что хорошо действительно было. А то, что это завершилось — закономерно, так работает жизнь. Всё имеет свойство заканчиваться: и хорошее, и плохое. Раньше эта мысль здорово выручала меня, когда я сидела на невыносимо долгих совещаниях, когда переживала болезненные разрывы и стояла в огромных очередях, даже в счастливые моменты мысль об их конечности позволяла ощутить их ценность на полную. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что на сей раз беспечность сыграла со мной злую шутку. Я словно не успела вдоволь проникнуться и насладиться, и теперь пожинаю плоды. Если бы всё вернулось на круги своя, я бы вела себя иначе, обязательно.       Желание написать Рихарду и попросить созвониться порой становится невыносимым, но он чётко дал понять, что пока не готов, а как только будет готов — проявится сам. По совершенно невероятному стечению обстоятельств самым близким человеком, который знает обо мне больше всех в этом огромном городе, стал Рихард Круспе. Уму непостижимо. Стал человеком, с которым можно было разделить и радость, и печаль, и последнюю сигарету из пачки. Тоской по нему я не могу поделиться ни с кем, кроме сестры, но та лежит в больнице с сыном и не готова выслушивать мои стенания. Да и есть ли о чём плакаться? Это было отличным приключением.       В несладких размышлениях, печалях и рассуждениях проходит вся первая половина тура. Поначалу казалось, что эта весна, в которой я счастлива и свободна, навсегда. Но неизбежно наступает лето, перерыв между городами, и теперь меня колет осознанием того, что Рихард совсем рядом — в получасе езды на машине. Занимается своими делами, отсыпается в огромной постели, ходит в зал и ужинает. Возможно, не один. Я, залипнув в настольный календарь невидящим взглядом, не сразу замечаю телефонный звонок, который вырывает меня из мыслей о Рихарде.       — Слушаю, — слегка устало отзываюсь я, приняв до этого уже с полсотни звонков от коллег и партнёров. Голос на том конце линии заставляет встрепенуться.       — Как ты относишься к позднему кофе или вину в компании очень уставшего человека? — в голосе Тилля слышится улыбка, и я невольно её отзеркаливаю, хоть не вижу лица говорящего.       — А какой сегодня день недели?       — О, понятно. Не я один устал и замотался. Сегодня пятница! — Линдеманн старается, чтоб фраза звучала радостно и торжественно, но выходит до того ненатурально, что я невольно закатываю глаза.       — Уже? А, точно, — я сверяюсь с календарём, на котором сверлила взглядом дату, напрочь игнорируя день недели. — Отношусь положительно, но с одним условием.       — Что бы ты ни предложила, я уже согласен, — мне слышатся в этом игривые нотки, и я совсем не узнаю Линдеманна: не могу сказать, что такой топорный флирт в его стиле. Это скорее похоже на Рихарда. Вот опять у меня в голове Круспе! Тилль тяжело вздыхает. — Слушай, нет, я погорячился. Я не согласен на активный отдых, поход в горы, двухчасовую прогулку по Берлину…       — Я хотела сказать, что хочу провести вечер дома, — перебиваю я, пока Тилль продолжает сочинять варианты. — Не против выпить кофе с вином на моей кухне? — я вытягиваю ноги, сбросив с них тесные лодочки, и расстёгиваю пуговицу пиджака.       — Я настолько не против, насколько может быть человек. Буду у тебя в восемь, — Тилль отключается, не попрощавшись, и мне видится, как он откладывает телефон и расслабленно откидывается на спинку стула. Я поступаю так же.

***

      Я в очередной раз по старой традиции, с которой я успела расстаться, но лишь временно, задерживаюсь в офисе, с головой зарывшись в бумажки. Честно говоря, я бы ещё посидела над договорами, но вовремя в сознании всплывает мысль о том, что я могу опоздать. Куда конкретно — я вспоминаю на пути к лифтам, и чем ниже я спускаюсь, тем ниже сползает моё сердце. К моменту выхода из бизнес-центра кажется, что сердце уже болтается в пятках. Мне так волнительно от перспективы встречи после разлуки, что даже ладони потеют и едва не соскальзывают с руля.       Когда я подъезжаю к дому, под окнами уже стоит знакомая машина, и я бегом направляюсь ко входу, едва не потеряв туфли. У двери в квартиру сидит Тилль, подпирая спиной стену, с бутылкой вина. Его голова низко опущена, отросшая чёлка прикрывает глаза, и создаётся впечатление, что он задремал. Я немного стесняюсь его тревожить и даже думаю, не пнуть ли его легонько носком, но краткое звяканье закрывающегося лифта заставляет Линдеманна встрепенуться. Я усмехаюсь уголком губ, наклонив голову, и наблюдаю за тем, как Тилль старается подняться на ноги, удержав при этом бутылку в правой руке, и левую — под курткой, словно он прячет что-то за пазухой. Без опоры у него плохо получается.       — Так и будешь наблюдать, как я барахтаюсь, как упавший на спину жук? — ворчит Тилль, нахмурив брови, и вновь старается оттолкнуться от стены спиной.       — Да, — спокойно отвечаю я и приваливаюсь плечом к двери.       — Это подло, — сердито говорит Линдеманн и наконец достаёт из-под лёгкой ветровки руку. В ладони оказывается зажат букет цветов: слегка помятый, но от этого не менее прелестный. Я не разбираюсь в цветах и едва ли могу отличить розу от пиона, но этот букет кажется самым трогательным из существующих.       — Мне? — осторожно интересуюсь я, пока Тилль продолжает дуться. Только вот он больше не пытается встать, и картина выглядит комично.       — Возможно, я передумал, — язвительно отвечает он, но цветы всё-таки даёт мне. Я беру букет в одну руку, а вторую протягиваю Тиллю. Он цепляется за ладонь и дёргает на себя, я едва не падаю сверху, проскользив плечом по стене. — Прости, не удержался.       Когда Тилль наконец поднимается на ноги, я долго смотрю на него, заворожённая. От него с дребезжанием, как трескучий ток, расползается на всё пространство вселенская усталость, которая словно затапливает и меня; хочется отменить вино и кофе и просто улечься спать под аккомпанемент чужого мерного дыхания. Линдеманн не торопит меня и просто ждёт, пока я сама опомнюсь и начну рыться в сумочке в поисках ключей. Он усмехается и, кажется, что-то говорит, но я не слышу и не переспрашиваю, занятая вознёй с дверью, а затем и с цветами.       — Чувствуй себя как дома, — говорю я, наблюдая за тем, как Линдеман вновь неловко мнётся на кухне, словно без позволения не может даже сесть на стул. После этой фразы у него действительно плавно опускаются напряжённые плечи, он начинает копаться по ящичкам в поисках штопора и заглядывать в верхние шкафы, чтоб достать бокалы. — Я скоро вернусь, хозяйничай.       Наскоро ополоснувшись, я переодеваюсь в домашнюю одежду и смываю косметику: пожалуй, Тилль в состоянии пережить меня ненакрашенной. Я несколько минут подсматриваю за Линдеманном из коридора, слежу, как он старается красиво расставить бокалы и параллельно с этим нарезает сыр, берёт с подоконника пепельницу и никак не может спокойно усесться. Только присев, он, спохватившись, подскакивает и берёт вазу, чтоб её тоже водрузить на стол, и только после этого остаётся доволен собой и спокойно усаживается на стул. Затем он на пару сантиметров передвигает бутылку и цокает, но бросает затею выставить всё идеально.       В интерьере моей довольно маленькой кухни он смотрится абсолютно инородно, то и дело задевает плечами, локтями и бёдрами углы, морщится, шёпотом матерится себе под нос и сам с собой чему-то усмехается. Мне кажется, я часами могу наблюдать за ним в этой обстановке, как он волнительно суетится, вздыхает и крутит вазу в попытках расположить букет наиболее выгодно напротив моего места. Именно это действие и вызывает умилённый смешок, на который Тилль оборачивается и осуждающе качает головой.       — Ты подсматривала за мной? Это неприлично, — в ответ я просто пожимаю плечами.       — Ты голоден? — спрашиваю я, усевшись на стул и подобрав под себя одну ногу. Тилль мотает головой. — Хорошо, я тоже. Как тур?       — Как работа? — одновременно с моим вопросом произносит Линдеманн, и мы неловко усмехаемся. — Ты была первая. Тур, как всегда, прекрасно. Громко, нарядно, ярко.       — А у… — я, замявшись, откашливаюсь. Как-то неловко спрашивать о таком у Тилля, но я стараюсь проигнорировать внутренний голос, рекомендующий промолчать, и всё же спрашиваю. — А у Рихарда как дела?       — Всё замечательно, — бездумно отвечает Тилль, а затем медленно поворачивает голову, и его глаза расширяются. — Погоди, вы что, поругались? — последнее слово он слишком явно выделяет интонационно, как будто я сообщила сенсацию.       — Неужели он ничего тебе не рассказал? — с недоверчивой улыбкой переспрашиваю я, и Тилль качает головой. — Разошлись.       — О. Мне стоит посочувствовать или порадоваться? — у Линдеманна в глазах пляшет озорной бесовской огонёк, и голос звучит слишком уж довольно. — Прости. Мне жаль, но я же говорил тебе, что добром это не кончится.       — Всё кончилось хорошо, — заверяю я и запиваю собственное враньё глотком вина. — Ладно, главное, что у него всё в порядке. Я тоже отлично справляюсь.       — Очень убедительно, — я цокаю и хочу возразить, но Тилль машет рукой. — Давай сменим тему, — Линдеманн тоже прикладывается к своему бокалу и смотрит на меня исподлобья. — Только не о работе, ради всего святого. Без твоих «мы просто коллеги, мы сотрудничаем», — Тилль изображает кавычки пальцами, скривившись, и у меня в груди всё болезненно ёкает.       — Ауч. Ладно, я поняла. Никакой работы, никакого сотрудничества, никакого Рихарда Круспе… Я ничего не забыла? — голос начинает тихонько дребезжать, хочется добавить что-нибудь ещё, да поязвительнее, но Тилль не даёт мне этого сделать.       — Ничего не забыла, — с мягкой улыбкой говорит он, прерывая мою тираду, у которой есть потенциал стать гневной: он ещё и темы определять будет для разговоров! Нашёлся хозяин.       Тилль накрывает своей ладонью мою руку, и этот жест оказывает магическое действие — я замолкаю и замираю. Как в ожидании прыжка, мышцы болезненно натягиваются, словно струны, а на лбу едва не выступает испарина.       Я зря согласилась впустить хищника на свою территорию, теперь моя безопасность и неприкосновенность под угрозой, причём настолько масштабной, что сопротивляться ей я практически не в силах. Тилль смотрит на меня так, что хочется зажмуриться, чтоб не задохнуться от шторма, происходящего внутри меня, не потерять управление и контроль, но я не могу. Я продолжаю неотрывно пялиться, переворачиваю руку ладонью вверх, переплетаю пальцы и смотрю, смотрю, смотрю. Улыбка медленно сползает с губ Линдеманна, выражение лица приобретает оттенки печальной нежности, и, наверное, я схожу с ума. Мне это все мерещится.       В этот момент я ни на секунду не сомневаюсь, что целью Тилля является лишь одно — затащить меня в постель, поставить очередную галочку в воображаемом списке целей и двигаться дальше. Я тоже смогу двигаться дальше, безусловно, но какой ценой?       Стоит ли оно того?       Пока вопросы роятся в моей голове, Тилль отставляет свой бокал в сторону второй рукой, свободной от моей ладони, разворачивает корпус и слегка прищуривается. Меня как примагниченную тянет к его губам, и хватка на его руке становится крепче — я напрягаюсь всем телом в надежде саму себя остановить, отпрянуть в последнюю секунду, лишь глотнув крохотный кусочек общего воздуха.       Стоит ли оно того?       Я скольжу взглядом с его губ на глаза и с оглушительной скоростью падаю в металл чужих глаз, запнувшись о зрачок, в голове пульсирует лишь тихое-тихое «Нет, не стоит», но я ему противлюсь и отгоняю подальше от себя. Предохранители, державшие меня на дистанции, плавятся и сгорают, я почти тянусь за поцелуем, чтоб, возможно, в нём и задохнуться, но какая-то неведомая сила оттягивает меня в сторону. Тилль тоже будто приходит в себя от гипноза и поворачивается в сторону входной двери. Мне на мгновение кажется, что теперь он вновь сбежит, на этот раз справится с замком, и теперь уж точно не вернётся, но он остаётся на месте и продолжает пялиться в тёмный коридор. Темнота смотрит на него в ответ и как-то странно позвякивает.       Очнувшись, я соображаю, что звучит звонок в дверь, и это исключено, единственный человек, который мог прийти ко мне в гости, сидит на соседнем стуле и также удивлённо прислушивается. Я думаю проигнорировать звонок, сделать вид, что оглохла, никого нет дома, вернуться к так и не начатому, но Тилль встаёт сам, чтоб проверить, и я следую за ним. И правда хозяйничает, как я и сказала.       — Вики! Открой, пожалуйста, я умираю, — звучит на этаже пьяный вдрызг знакомый голос. Линдеманн, покачав головой, возвращается на кухню и прикрывает за собой дверь, а я спешу открыть замок, одновременно удивлённая и радостная.       В квартиру сначала заходит невыносимо плотный запах алкоголя, и лишь следом в прихожую вваливается Рихард, запинаясь о порожек. Я подставляю руки, чтоб поймать его тушку, но он сам хватается за тумбу и встаёт вертикально, едва не снеся все мои сумки по пути.       — Привет, — с вопросительной интонацией говорю я. Круспе так пьян, что едва держится на ногах, и он даже не смотрит на меня — лишь отпихивает бедром и протискивается в туалет. Теперь ясно, что значило «я умираю».       Стоя посреди коридора, ровно посередине между Тиллем и Рихардом, я тихо хихикаю, прикрыв ладонью рот, пока это не перерастает в полноценный смех. Может, это от облегчения, а может от абсурдности ситуации, но я никак не могу перестать сотрясаться от хохота.       Слева — проём в кухню, где в щель видно Тилля, ссутулившегося и курящего рядом с букетом цветов, справа — дверь в ванную, за которой пьяный до полусмерти Рихард моет руки и чем-то громыхает. Надеюсь, не моей новой сывороткой. Ситуация до того нелепая, что я даже и не знаю, куда пойти и что сделать.              — Бог мой, — Рихард выкатывается из ванной, по лицу и шее стекают капли воды, и его взгляд становится чуть более осмысленным. Теперь он, кажется, осознаёт, где очутился. — Вики…              — Привет, — снова говорю я. Перестать улыбаться от уха до уха после приступа смеха невозможно, в то время как Рихард выглядит одновременно поражённым, виноватым и напуганным. Он заглядывает через моё плечо на кухню, наверняка видит Тилля, после чего закрывает лицо руками и глухо стонет в кожу.              — Я по привычке приехал к тебе. Прости. Просто на автопилоте сказал таксисту адрес, твой адрес, — бормочет Рихард по-прежнему скорее себе в ладони, чем обращаясь ко мне. Спустя минуту тишины он поднимает голову и ухмыляется самодовольно, словно не было сейчас этого приступа отчаяния. — Не хочется быть противным, конечно, но Тилль, цветы и вино. Ты пришла в себя куда быстрее, чем я думал... О, дерьмо, я же вам наверняка помешал.              Как бы он ни старался казаться трезвым, у него по-прежнему невнятная речь, напоминающая блеяние, и расфокусированный взгляд. Я едва ли понимаю, что он говорит, но общую суть вычленяю: автопилот, прости, Тилль, я помешал.              — Ты всегда можешь приехать ко мне. Это ведь было твоим решением больше не видеться, — я протягиваю руку, чтоб мягко провести костяшками по линии нижней челюсти. Рихард печально улыбается.              — Думаю, оно было правильным, — Рихард походкой новорождённого оленёнка подходит ко мне, заключает в кольцо рук, обдавая запахом виски, и, кажется, не дышит совсем. У меня же ощущение, что я от его запаха пьянею — не в романтическом смысле, а в прямом. — Я подумаю об этом всём на трезвую голову, но сейчас мне хочется улететь на другую планету, лишь бы подальше от тебя.              От такого заявления у меня сами собой размыкаются губы и распахиваются глаза, и Круспе мелодично и мягко смеётся, закрывая мне рот с негромким «клац».              — Вики, миллионы фанатов выбирают его, а не меня. Чтоб обожать, боготворить, поддерживать, представлять перед сном, рисовать его лицо, вышивать бисером, заучивать тексты. И ты, — он тыкает меня пальцем в грудную клетку, и я тихо айкаю, — сделала это тоже.              Мне становится до одури жалко того Рихарда, который всю жизнь мечтал стать великим, а теперь чувствует, что стоит в тени великого, вглядывается в толпу и видит, что бо́льшая часть взглядов обращена совсем не на него. Я не обижаюсь на его обвинения, ревность и обиды, но у меня щемит сердце от осознания, как тяжело ему далось решение расстаться, как сильно у него болит. Рука Рихарда по-прежнему лежит у меня на груди, и я цепляюсь за неё в попытке лучше донести суть того, что собираюсь сказать.              — Я не делала этого, Рихард Цвен Круспе, ты искажаешь факты в угоду своим комплексам, — тихо говорю я. Он фыркает мне в лицо, и меня словно окатывает запахом виски, как волной пенящейся морской воды. Рич уже собирается отнять руку, но я держу крепко. — Я считаю тебя удивительным: талантливым, весёлым, красивым, мудрым. Тебе просто сложно поверить в это, потому что моё сердце выбирает другого человека. Но это не значит, что я хочу или когда-либо хотела отказаться от тебя, наших разговоров, поисков несуществующего в мире набора косметики для твоей дочери... Меня бы устроил расклад, при котором мы исключаем телесное из наших отношений, убираем романтическую составляющую, но остаёмся.              — Не хочу так, — едва не хнычет Круспе, и сейчас он больше всего похож на маленького ребёнка, которому говорят «Нет». Ребёнка, который столкнулся с какой-то невыносимой и непонятной частью вселенной, где существует не только он и его желания.              — Жениться на мне хочешь?              — Ни за что, — выпаливает Рихард и тут же прикрывает рот. Я смеюсь, запрокинув голову. — Упс. Это не обидно?              — Наоборот, — Рихард облегчённо вздыхает и перемещает руку на моё плечо.              — Вообще я ехал… Я помню, что назвал твой адрес, потому что хотел поделиться с тобой радостной новостью, и мне тогда совершенно не пришло в голову, что мы разошлись и не хотели больше общаться, — я набираю в лёгкие воздух, чтоб его поправить, но Круспе справляется первым. — Да-да, я не хотел.              — Что за новость?              — Мы встречались с Марго… У нас было свидание, — Рихард опускает голову, словно провинившийся подросток, пока я улыбаюсь. — Я сам не понимаю, чего хочу тогда от тебя. Мне не нужна твоя любовь, но… нужна. Понимаешь?              — Не очень, — я продолжаю улыбаться и наконец делаю шаг в сторону спальни, чтоб усадить Рихарда на диван и продолжить разговор хотя бы сидя. Он без слов понимает мой намёк и сам проходит в комнату, а я тем временем бреду к Тиллю, жестом показав Круспе, что сейчас вернусь.              Я думала, он сидит на кухне и злится на меня, уничтожая сыр, вино и сигареты с нахмуренными бровями, но он выглядит… довольным?              — Ты не против, если я ещё немного поговорю с Рихардом, а потом отправлю его домой на такси? — умоляющим голосом прошу я, игнорируя выражение абсолютного удовольствия на его лице. С этим можно разобраться позже. Линдеманн явно не собирается никуда сбегать.              — Не против, — он улыбается и протягивает мне руку. Я на автомате протягиваю свою в ответ, но вместо ожидаемого простого прикосновения Тилль кратко целует меня в костяшки и отстраняется, устремляя взгляд в окно. Я вижу его самодовольную ухмылку и беру свой бокал, чтоб уйти с ним.              Спустя пару секунд возвращаюсь, чтоб долить до краёв, ещё раз смотрю на Тилля и думаю, стоит ли верить глазам своим? Какого Дьявола он такой… радостный? Ладно, позже.              Рихард обнаруживается спящим поперёк кровати, без футболки и носков. Джинсы остались на нём. Я, сдавленно простонав через сжатые зубы, щёлкаю выключателем и оставляю его в темноте. Выйдя из спальни, я приваливаюсь спиной к косяку и думаю, что делать с этим телом. По коридору с обеспокоенным видом бодро шагает Линдеманн.       — Я услышал, что ты выключила свет, и пошёл проверять, не слишком ли вы бурно миритесь, — сообщает Тилль, и я хихикаю, положив руку ему на плечо. Как будто на автомате. — Вырубился?       — Как труп, — отвечаю я.       — Я разберусь, — мягко говорит Линдеманн и подталкивает меня в сторону кухни. Я пожимаю плечами и отправляюсь в указанном направлении, чтоб наконец отдохнуть и спокойно попить вина.

***

      Когда Рихард разбужен, упакован и отправлен на такси домой, а время на часах перевалило за полночь, мы с Линдеманном наконец-то оказываемся в исходной позиции: только вдвоём на моей кухне. Атмосфера рискованной близости окончательно развеялась, и теперь мне не так страшно находиться с ним рядом. Мы обсуждаем произошедшее с Рихардом и тихо смеёмся. Я не хочу задавать никаких вопросов, выяснять отношения и снова оказываться в положении, где я уязвлена, мне страшно и хочется плакать. Тилль, кажется, тоже растерял запал и больше не планирует смотреть на меня голодным хищником или побитым псом.       Вино, даже из моего мини-бара, довольно быстро заканчивается, в отличие от тем для разговоров. Мы словно пытаемся охватить всё, о чём не находили времени и возможности поговорить, навёрстываем упущенное. Кажется, если держаться на нейтральной территории, где нет места чувствам и нам двоим, это весьма безопасно. Это не может продолжаться вечно, нельзя бегать от сути, но пока хочется закрепиться на этой позиции. Тилль, кажется, всё понимает.       — Не хочешь полететь со мной в Россию? — этот вопрос звучит, как гром в самый безоблачный день. Я в ошеломлении поворачиваю голову и переспрашиваю. — У меня съёмки, чем не повод присоединиться и посетить родные места?       — У тебя наверняка съёмки в столице, не такие уж это и родные места для меня, — на автомате поправляю я, хотя мысленно уже падаю в объятия сестры и родителей.       — Времени хватит на всё, — заверяет Тилль и, воспользовавшись моментом моей растерянности, кладёт руку на моё колено. Не слишком высоко, чтоб это показалось пошлым, но сжимает достаточно крепко. — Я всё оплачу!       — Господи, — тихо говорю я на русском и прячу лицо в ладонях. — Я подумаю, — после долгого молчания обещаю я. Тилль, довольный и таким ответом, устраивает голову на моём плече.       Дальше разговор не клеится, потому что я не могу думать ни о чём, кроме России. Линдеманн, похоже, совсем не обижается. С лёгкой улыбкой он убирает последствия наших посиделок, даже посуду моет, и собирается уезжать. Я даже не сразу замечаю, что он уже стоит в прихожей и с насмешкой во взгляде наблюдает за мной.       — У тебя неделя на раздумья, — говорит он, когда я подхожу ближе, и обнимает меня. Я задерживаюсь в объятьях наверняка дольше положенного, но сегодня можно. Тилль гладит меня по спине и тесно жмётся ласковым котом, отодвигается на пару секунд, но лишь чтоб коротко поцеловать меня в лоб, и снова заключает меня в кольцо рук.       — Иди, — просяще говорю я, когда внутри нарастает безумная потребность никуда его не отпускать, и с явным нежеланием легко отпихиваю Линдеманна.       — Доброй ночи, — отвечает он с улыбкой и покидает квартиру.       У меня неделя на раздумья.