Глава 11
21 января 2025 г., 19:08
У меня была целая неделя на раздумья. Я морщусь, силясь вспомнить, чем занималась всю эту неделю, но в ушах стоит непрерывный нарастающий гул, и ни одна мысль не посещает мою прелестную голову. По правой руке меня поглаживает Линдеманн, и я бы обязательно, клянусь, непременно что-нибудь съязвила, но я не могу даже мяукнуть. Самолёт уже набирает скорость, чтоб взлететь, и если я не потеряю сознание от страха, это будет просто чудо. Тилль замечает моё оцепенение, старается как-то отвлечь, словно погремушкой перед ребёнком он трясёт передо мной бокалом просекко, но я лишь чувствую, как меня покрывает липкий ледяной пот. Внутренности скручиваются в тугой морской узел, потом разлетаются по неправильным местам по всему телу, а затем снова стягиваются в одну точку. В висках пульсирует, и единственное, что держит меня в сознании, это слабо брезжущее на задворках сознания воспоминание о том, что я лечу в Россию. Домой.
Когда самолёт набирает высоту и начинает ровно плыть, меня понемногу отпускает. Я разжимаю намертво прицепленные к подлокотнику пальцы и щёлкаю суставами, пытаясь вернуть рукам чувствительность. Тыльной стороной ладони утираю лоб от выступившей испарины, глубоко вздыхаю и поворачиваюсь вправо. С выражением неподдельного, истинного ужаса на лице Линдеманн неотрывно наблюдает за мной. Когда он замечает, что я, видимо, потихоньку оживаю, его выражение лица приобретает злобные оттенки.
— Ты могла бы предупредить, что настолько боишься летать! Я думал, ты сейчас умрёшь прямо здесь, — Тилль медленно выдыхает и откидывается на спинку своего сидения, стягивает кепку и взъерошивает волосы. После он раздражённо расстёгивает куртку, про которую, видимо, благодаря мне успел забыть.
— Что бы ты сделал, если бы я тебя предупредила? — с привычной насмешкой в голосе спрашиваю я, а это и правда значит, что худшее позади.
— Напоил бы тебя до беспамятства, не знаю, дал бы успокоительного…
— Если бы я была пьяная, я бы ещё и кричала от ужаса, — сообщаю я, и Линдеманн тяжело вздыхает. — Всё, я боюсь только взлёта и посадки, у нас есть несколько часов передышки. Шампанского?
— Боже, дай мне сил, — бормочет Тилль, но бокал мне всё-таки протягивает и ухмыляется.
***
За время полёта мы успеваем посмотреть фильм в одной паре наушников на двоих, и это показалось мне таким интимным и важным, что я проворонила половину сюжета. К счастью, на одном из эпизодов, когда экран затемняется, я увидела в отражении, что Тилль и вовсе дремлет, так что мне почти не стыдно. Посадку я переживаю с тем же священным ужасом, в поту и бледная, но на этот раз Линдеманн не пытается ничего сделать; просто крепко сжимает мою руку, которой я в свою очередь сжимаю подлокотник. Все встают со своих мест, начинают вытаскивать сумки и застёгивать куртки, а меня толстыми нитками пришивает к сидению осознание: я дома. Всю прошедшую неделю, да даже в полёте это казалось мне несбыточным и очень далёким, но путь позади, и я в России. Пока всего лишь в Москве, но и с нарядной столицей у меня связано много приятных воспоминаний. Тилль взглядом сверяется со мной, готова ли я выходить, и подаёт мне мою ветровку: на дворе сентябрь, прогноз обещал солнце и тепло, но на всякий случай у меня с собой кожанка и свитер, разумеется. Я, охваченная приступом мелкой дрожи, еле попадаю руками в рукава. Тилль выправляет из-под куртки мои волосы и почти невесомо пробегает пальцами по плечам. Я благодарно улыбаюсь. У самолёта нет трапа, поэтому мы попадаем сразу в аэропорт, где всё гудит, пиликает и болтает. Я с замирающим от восторга сердцем слышу такое приятное слуху «Бля, мы паспорта взяли?» и выдыхаю. Я действительно дома. В Германии единственной возможностью поговорить с кем-то русскоговорящим была видеосвязь с семьёй, но живых, не искажённых сетью голосов, матерящихся на родном языке, я не слышала очень-очень давно. Тилль, натянув кепку по самый нос, быстро лавирует среди людей и тащит меня за собой. Мне хочется одёрнуть его, попросить притормозить, но это наверняка чревато и для него, и для меня, поэтому я послушно шлёпаю следом, перепрыгивая каждый шаг через свой развязавшийся шнурок. Секунда промедления не стоит того, чтоб проснуться звездой желтушных заголовков про новую русскую пассию рок-звезды. Только оказавшись в машине, Тилль выдыхает и внимательно смотрит на меня. Я как сумасшедшая улыбаюсь от уха до уха и прилипаю носом к стеклу, чтоб всю дорогу не отрываться от пейзажей родины.***
Мы сразу договорились: сначала делаем творческие дела Линдеманна, потом занимаемся моими ностальгическими. Я не сказала о своём приезде никому из родственников, но билеты в Калининград уже куплены. Осталось вытерпеть всего лишь несколько дней съёмок клипа, и я смогу рухнуть в объятия мамы и расплакаться. — Чай, кофе, виски, сигарету? — по-немецки спрашивает у меня девушка, кажется, ассистентка. Она тут должна ублажить всех иностранных гостей, но я сразу даю понять, что я не из этих. — Ничего не нужно, спасибо. Просто покажи мне, где кулер и холодильник, — мирно предлагаю я на русском. Девушка, закатив глаза, вздыхает. — Свои. Какое счастье. Пойдём, — она уводит меня в соседнее помещение студии и указывает пальцем в дальний конец комнаты, где накрыт стол, расставлен алкоголь и прочие напитки. Она протягивает мне руку. — Даша. — Вика. Можно просто Ви, — я пожимаю протянутую ладонь. Рация Даши надрывается хрипами, в которых невозможно разобрать ни слова, но она цокает и немного извиняющимся тоном сообщает: — Мне пора. Я спокойно отпускаю новую знакомую и принимаюсь изучать местный ассортимент. Выпивать я не собираюсь, поэтому изобилие алкоголя сразу пропускаем, а вот чего-нибудь попить было бы славно. Мой взгляд падает на банку какой-то воды с соком. — Ты уже тут, — как будто с осуждением произносит Тилль. Я пожимаю плечами и открываю банку, которую Линдеманн тут же перехватывает и в несколько глотков осушает. — Спасибо. Я, опешив, даже забываю ответить и что-нибудь съязвить. Банка летит в мусорное ведро через всю комнату, и Тилль с усмешкой щёлкает колечком новой. — Держи. Мы скоро начнём, хочешь понаблюдать в студии или побыть где-нибудь здесь? В гримёрке можно поспать, — в голосе Тилля слышится желание позаботиться, и от этого мне становится очень радостно и тепло. — Конечно, хочу понаблюдать. Обещаю не шуметь! — Шуметь буду я, — ухмыляется Линдеманн и невзначай берёт меня за руку, чтоб проводить до съёмочной площадки. В последнее время этот жест стал для него привычным, а у меня по-прежнему из раза в раз провоцирует приступ аритмии. В студии очень людно и шумно, невозможно представить, что после команды всё стихнет. Тилль довольно быстро переключается, его лицо становится застывшим и сосредоточенным, живость в нём выдают только поблёскивающие от предвкушения глаза. Я с удовольствием наблюдаю за тем, как он погружается в процесс, выныривает из реальной жизни и окунается в творчество. Фоном уже играет песня, на которую будет сниматься клип; я её уже слышала. Тилль включил её в машине и даже остановился в переулочке, чтоб внимательно наблюдать за моей реакцией. В этот момент он был похож на ребёнка, который принёс маме поделку, но вместо нелепой аппликации моему вниманию предстаёт красивая по звучанию и звеняще-пошлая по содержанию песня, под которую хочется плавно танцевать и пошло ухмыляться. Едва я нахожу себе местечко, где незаметно примоститься, в студию вихрем влетает длинноволосая девушка, на бегу извиняется за опоздание на английском и быстро скидывает с себя верхнюю одежду. — Ещё успею на грим? — еле дыша, спрашивает она у всех и ни у кого одновременно. Даша с видом человека, познавшего суть мироздания, закатывает глаза и потом кивает. — Бегу! Девушка, видимо, актриса, действительно бежит по направлению к гримёрным, но практически на выходе цепляет ногой какой-то провод и феерически летит, едва успев подставить себе руки, чтоб не разбить голову. Все хором ахают, рядом сидевшие мужчины бросаются на помощь, а девушка сдавленно стонет и бормочет про ногу. Кутерьма со скорой помощью затягивается на добрых сорок минут, девушка, она же Юля, сидит, прикладывая лёд к пострадавшей ноге, и безостановочно плачет. — Это была моя мечта, — стенает бедная, как выяснилось, танцовщица, а по совместительству безумная поклонница Линдеманна. По задумке она должна была как раз исполнять роль учительницы танцев и преподавать уроки Тиллю. Даша сочувственно гладит бедолагу по плечу, но по ней видно, что она устала просто чертовски, и эта травма посреди ничего — последняя капля. Я искренне сочувствую Даше даже чуточку больше, чем Юле. Когда девушку увозят в травмпункт, съёмка пытается вернуться в колею. Тилль с режиссёром загадочно переговариваются и поглядывают в мою сторону. Едва я перехватываю один взгляд, тут же принимаюсь яростно мотать головой и размахивать руками. Если им и правда взбредёт в голову загнать меня в кадр, я рехнусь и точно решу, что живу не по-настоящему, а на страницах какой-нибудь книжки. Ущипнув себя за плечо и шикнув от боли, убеждаюсь: я реальная. А в реальной жизни таких поворотов просто не бывает, им место в ромкомах наряду с одним номером вместо двух для заклятых врагов, которые через пару глав будут неистово лобызаться. — Вики, сокровище… — заискивающе начинает Тилль, и я сразу хочу крикнуть «Нет», причём на трёх языках подряд, но решаю сперва всё-таки выслушать суть предложения. — Ты умеешь танцевать? — Только вальс, — признаюсь я и тут же зажимаю рот ладонью. Вот кто меня за язык тянул? Режиссёр с облегчением вздыхает, а Тилль солнечно улыбается. — Но что бы ты ни предложил дальше, я отказываюсь. — Просто потренироваться. Эта юная леди действительно должна была сначала дать мне немного основ, а потом уже входить в кадр. Для кадра мы найдём замену, но поучиться было бы неплохо уже сегодня — завтра мы никак не успеем уложиться. А сегодня для этого выделен целый час. Я хныкаю, зажмурившись, и надеюсь, что всё это — немного затянувшаяся шутка, но Тилль выглядит весьма серьёзным и даже капельку виноватым. Я сдаюсь под его умоляющим взглядом. — Ладно, только учитель из меня так себе, — предупреждаю я, и режиссёр издаёт победное «Хвала небесам!», на что Тилль реагирует лёгким недоумением. — Ну, ученик из меня, возможно, ещё хуже. Посмотрим, — Линдеманн подмигивает.***
Раз, два, три. Раз, два три. Пока идёт съёмка другой сцены, я в коридоре сама с собой вспоминаю, как это делается. В последний раз вальс я танцевала, кажется, на свадьбе университетской подружки с её поддатым братом. Он был страшно неуклюжим и отдавил мне все ноги. Теперь, по всей видимости, меня ожидает та же участь. За занятием танцами меня застаёт Даша и хмыкает. — И тебя припахали. Каждый должен быть чем-то занят! — с назидательным видом произносит она, а я заливаюсь краской, кажется, по самую макушку. Мне ужасно неловко. — Я бы пригласила тебя на танец, красивая женщина, но спешу, — девушка подмигивает и скрывается в лабиринте коридоров. Какой неоднозначный намёк — растерявшись, я забываю о неловкости и продолжаю на автомате двигаться. Раз, два, три, раз, два, три. Повторив по кругу движения около двух сотен раз, поборовшись с головокружением, опустошив ещё полторы банки воды с манговым соком, трижды сбегав в туалет и четырежды — покурить, я наконец-то слышу команду «Стоп», и песня, звучавшая до этого непрерывно, затихает. Кажется, теперь она будет звучать в моей голове вместо внутреннего голоса; сегодня я услышала её столько раз, что сейчас уже помню наизусть от начала до конца. Тилль выглядывает из студии, будто в поисках чего-то, и наткнувшись на меня, сидящую в уголке, успокаивается и расплывается в улыбке. — Я ужасно устал, но через полчаса готов приступать к занятию. Давай сначала покурим? — Линдеманн и правда выглядит довольно замученным. Я киваю и залезаю в карман, чтоб достать пачку сигарет и вытащить одну, а потом зажать между зубами. Больше одной сигареты я точно не выкурю, меня и без того уже подташнивает. Укачало от всех этих «раз-два-три», и это я ещё даже не начала учить Тилля. На улице так тепло, что можно выходить на перекур без верхней одежды, и я с удовольствием подставляю щёки ласковому ветру и делаю глубокий вдох. В России, всё-таки, совсем иначе, даже воздух другой. Или мне из-за моей сентиментальности так кажется. Тилль тоже с блаженством жмурится под солнцем, и его солнце красит не меньше, чем пасмурная и дождливая погода. В полумраке и среди туч он выглядит уместным, привлекательный своей холодной красотой, тени обостряют его черты, будто высеченные из камня. Благодаря солнцу же открываются детали, менее заметные глазу: с улыбкой и под лучами солнца становятся яснее искрящиеся глаза, на щеках видны ямочки, а замечая слежку Тилль очаровательно и немного забавно поджимает губы. Если бы я умела рисовать, я бы круглосуточно писала с него картины, но всё, что мне остаётся — запечатлевать его глазами, надеясь не растерять эти воспоминания никогда. Я осознаю, что не сделала ни одной затяжки, и вся моя сигарета превратилась в сплошной столбик пепла, который в любую секунду норовит улететь. Фильтр почти обжигает пальцы, и я отбрасываю его в сторону мусорного ведра. Тилль, заметив это, протягивает мне свою пачку сигарет. В последнее время я очень часто стреляю его сигареты: то забываю, то теряю свои, то просто хочется чего-то покрепче. — Я так привыкла к твоим сигаретам, что почти не могу курить свои, — бездумно заявляю я и перехватываю пачку из чужих рук, чтоб сфотографировать марку. Когда пытаюсь вернуть, Тилль её не принимает. — Оставь себе, у меня ещё есть, — и в качестве подтверждения залезает в задний карман джинс и достаёт новую, нераспакованную пачку. Докурив в тишине, мы без лишних слов направляемся в студию. В коридоре, по мнению Тилля, слишком тесно, и с его габаритами это вполне резонное замечание: я двигалась по крошечному квадрату без партнёра, не учитывая чужую ширину плеч. Линдеманн заводит меня в студию, где перестраиваются декорации под чутким руководством и под русский мат. В одной из локаций, кажется, всё готово, на полу нет лишних проводов и предметов мебели, поэтому мы, не сговариваясь, решаем расположиться там. Это стандартный зал танцевальной студии: зеркала во всю стену и станок. Я достаю телефон с открытыми схемами шагов и начинаю заумно вещать про квадрат, приставные шаги (это словосочетание мне даже пришлось искать в онлайн-словаре) и прочую базу. Тилль несколько минут слушает меня с очень сложным лицом, а потом прерывает на полуслове: — Я ничего не понимаю. Просто покажи, — умоляюще просит он. Я встаю в ту же позицию, в какой провела кучу времени коридоре, и начинаю двигаться. — Нет, покажи со мной. Тилль встаёт, приосанившись, и раскрывает руки, как для объятий. Я замираю всего на секунду, но потом смело делаю шаг вперед и угождаю в облако терпкого аромата, чувствую тёплую ладонь на лопатке и вкладываю свою руку в чужую. Это ощущается довольно странно, но при этом абсолютно правильно и уместно. Мы находимся так близко, что наши дыхания смешиваются. — Готов? — спрашиваю я абсолютно твёрдым голосом, хотя сама внутренне дрожу. Тилль кивает, и я начинаю. — Раз, два, три. Линдеманн повторяет: — Раз, два, три, — с немного неуклюжим акцентом, но у него всё равно неплохо получается. Я неловко хихикаю и начинаю двигаться. Тилль двигается нелепо, но очень старательно. Я никак не могу донести до него, куда и как переставлять ноги, поэтому начинаю злиться. Линдеманн же напротив настроен позитивно, смеётся и утыкается мне лбом в плечо. На протяжении ближайшего как минимум часа я вынуждена буду терпеть такой тесный тактильный контакт и не взвыть: задача практически невыполнимая. Хочется льнуть к нему, прижиматься и ластиться, но нужно сосредоточиться на вальсе. Это совершенно невозможно, и чем дольше я танцую, чем больше Тилль наступает мне на ноги, тем громче становится белый шум в моей голове. Надо мной будто какую-то мистическую власть имеет весь Тилль, его запах, его голос, тепло его кожи. В это мгновение мне кажется, что если я сейчас его не поцелую, я упаду замертво к его ногам, и меня будет уже не спасти. Линдеманн смотрит мне в глаза так, будто чувствует то же самое, но я никак не могу заставить себя поверить в это. Образ Тилля, его репутация, его манера поведения — всё это кричит о том, что постоянным, долгосрочным отношениям в его жизни нет места, а мне не подходит разовая связь, тупой секс без чувств, мне это неинтересно. Тем более, после таких экспериментов отношения чаще всего катятся по пизде, а я по-прежнему люблю свою работу. Если я упущу это сотрудничество, Альберт больше не будет делать мне поблажек и точно отправит меня восвояси с плохой рекомендацией. Мне до чёртиков страшно и неприятно только от мысли о том, что я стану очередным трофеем в длинном послужном списке рок-звезды. Пока я думаю обо всём этом и неровно дышу, Тилль накрывает мои губы своими.
