Mein Walzer oder Frühling in Berlin

      На задворках сознания мечется мысль, что нужно срочно его оттолкнуть. Отпрянуть и отскочить на пару метров, возмутиться, спросить, какого чёрта он делает. Сейчас же, пока не стало слишком поздно, но в ту же секунду, как наши губы соприкасаются, я понимаю, что дальше без этого жить не смогу — я нещадно подсаживаюсь. Я не в силах даже пошевелиться, не то, что отлепиться от него. Я задыхаюсь, мне до одури хочется жалко выдохнуть «нет» и жадно простонать «да». Тилль так пахнет, так касается меня, так целует, что моя голова просто потихоньку отключается. Я растворяюсь в ощущениях, пытаюсь коснуться везде, куда дотянусь: вплетаю пальцы в волосы, провожу по шершавой из-за отросшей щетины щеке, царапаю шею и хватаюсь за крепкие плечи так, словно от этого напрямую зависит моя жизнь.       Тилль ведёт себя не менее жадно, и если он продолжит в том же духе, я действительно могу начать стонать вслух. Его ладони скользят от плеч к лопаткам, съезжают до поясницы, и когда осталось совсем немного до ягодиц, они двигаются в обратном направлении вдоль по позвоночнику. Мне хочется то ли сказать спасибо, то ли проклясть его на чём свет стоит, но остатками сознания я немного понимаю, что фоном по-прежнему играет «Tanzlehrerin», вокруг люди, и они наверняка наблюдают. Ещё немного, и я, в лучших традициях худших фильмов, потащу его за собой в гримёрку или уборную на худой конец. Мне хочется его всего и сразу. Сейчас же.       Это одновременно самое худшее и самое лучшее, что когда-либо происходило в моей жизни. Я чувствую горечь этих проклятых сигарет, которые только что курила сама, сахар выпитой вновь из моей банки подслащённой воды, и этот поцелуй, кажется, непростительно сильно затянулся, раз я успеваю разобрать его на ноты. В ушах стучит, в груди печёт, сердце гулко колотится где-то в горле, и я больше всего боюсь, что это когда-нибудь закончится.       — А в кадре так сможешь? — прерывает сие действо голос режиссёра, и я пару секунд ещё тянусь на автомате к чужим губам уже после того, как поцелуй разорван. Тилль цокает и нехотя отрывается от меня, оставляя одну ладонь на талии. Я осознаю сказанное с опозданием, будто моя система перегружена и обрабатывает информацию в десять раз дольше обычного.       — Так — только с ней, — у Тилля хриплый и низкий голос, от которого я едва ли сознание не теряю, он не говорит: наполовину рычит, наполовину мурлычет. Когда до меня доходит смысл сказанного, я вспыхиваю спичкой, сама хочу замурчать и потереться щекой о чужое плечо. Скажи ещё, что я особенная для тебя, погладь моё самолюбие, отгони мои сомнения во всём, что ты делал и делаешь. Убеди меня, что я — исключительная.       — А девушка у нас… — вопросительно начинает режиссёр, предполагая, что я закончу за него.       — Не снимается, — резко отрезаю я, сама удивляясь тому, как твёрдо звучит мой голос, хотя по ощущениям у меня вот-вот подкосятся ноги, и я сползу по стеночке на холодный пол. Охладиться сейчас действительно было бы неплохо, потому что температура в помещении, по моим ощущениям, поднялась градусов на десять, если не на пятнадцать, и мне жарко, будто я — оставленное на ярком летнем солнце мороженое.       Я поднимаю взгляд на Линдеманна и чувствую, как его горячая ладонь исчезает с моей талии. Я жду, что он что-нибудь скажет, хотя бы обернётся ко мне и… не знаю, извинится? Поблагодарит? Хоть что-нибудь? Однако Тилль на меня не смотрит. Вообще. Словно выключился. Он отстраняется от меня на почтительное расстояние и смотрит куда-то в сторону с видом задумчивого мудреца, мой же взгляд мечется по всей студии: это все видели? Что обо всём этом подумали? Как теперь будет дальше? Почему он на меня не смотрит? У меня и правда голова идёт кругом немного, я делаю пару неуверенных шагов, будто по льду, и присаживаюсь на какой-то ящик. Хочется закрыть лицо руками и завыть в голос, но я просто встряхиваюсь и принимаю безразличный вид, насколько позволяет мой актёрский талант. Если верить словам Рихарда и Тилля, врать я совершенно не умею, но это единственное, что мне остаётся сейчас, пока мы в толпе людей. Глаза Линдеманна, взгляд которого я перехватываю всего на долю секунды, сковывает коркой льда, как замёрзший зимний Байкал, только это происходит не постепенно, а в одно мгновение. Мне самой становится холодно — вот и остудилась.       — Урок танцев окончен. Можем продолжать? — с лёгкой задоринкой в голосе говорит Тилль, и мне становится горько и смешно одновременно. Зачем делать вид, что ничего не произошло, если оно произошло вот только что? Неужели это настолько незначительная для него вещь, обыденность — просто поцелуй. Хмыкнув, я скрещиваю руки на груди и слегка откидываюсь назад, прижимаясь лопатками к стене. Посмотрим, чем всё это кончится.

***

      Съёмка и правда проходит так, будто ничего не было. Тилль хорошо примеряет на себя образ неуверенного в себе мужчины, люди за кадром кричат ему, что он «fucking genius», и он самодовольно ухмыляется и подмигивает в никуда. Вся студия заполнена сплошь фанатами Линдеманна. Я сижу в позе лотоса, с интересом юного натуралиста наблюдаю за суетящимися людьми, словно за подопытными мышками, и думаю, сколько ещё продлится этот цирк. Наверняка для него игра ещё не закончилась — вряд ли Тилль удовлетворился всего лишь поцелуем, наверняка захочет зайти дальше. Захочу ли я?       Захотеть — точно захочу, кого я пытаюсь обмануть, но соглашаться стану вряд ли.       Спустя пару часов приезжает актриса на замену. Её быстро и легко гримируют и отправляют в локацию танцевального класса — единственную сохранившуюся неизменной локацию. Всё остальное изменили до неузнаваемости.       До самого вечера я слушаю на репите эту проклятую «Tanzlehrerin» и наблюдаю, как Тилль смотрит куда угодно, преимущественно в камеру или на свою партнёршу, но не на меня. Сегодня, как он мне говорил, самый лёгкий съёмочный день, а завтра будет нечто масштабное. Что конкретно — он мне не говорил, и теперь я не уверена, что приглашена. Господи, на кой чёрт я взялась с ним танцевать?! Есть впечатление, что если всё и не безнадёжно разрушено, то как минимум дало заметную трещину.       К концу дня я чувствую себя не менее вымотанной, чем вся съёмочная группа. Мне хочется завернуться в плед и поплакать пару часов. Единственная, пожалуй, причина, по которой я не ушла: мы с Тиллем арендовали одну машину на все дни в Москве, и на заднем сидении лежит мой рюкзак. Если бы не он, я бы давно взяла каршеринг и уехала в отель.       Когда звучит финальное «Всем спасибо, до завтра», я выдыхаю с облегчением человека, сбросившего со своих плеч совершенно непосильную ношу. Быстро отыскав среди множества помещений свою куртку, я быстро одеваюсь и вылетаю на улицу с сигаретой в зубах. Тилль наверняка останется ещё на какое-то время, чтоб перекусить или выпить, но мне в этом участвовать абсолютно не хочется. Завернув за угол, я вижу Дашу, провалившуюся плечом к стене и окутанную плотной сизой дымкой.       — Устала? — участливо спрашиваю я, взглядом спрашивая разрешения пристроиться рядом. Даша кивает и отвечает:       — Заебалась. Однако… Завтра будет хуже, некогда сдаваться, — она усмехается и закрывает глаза, видимо, в попытке подремать немного.       Я просто сочувственно улыбаюсь Даше и затягиваюсь. Вкус этих чёртовых сигарет теперь напоминает вкус поцелуя с Линдеманном. Господь, в какой же заднице я очутилась. Я сама упорно шла в этом направлении и наконец оказалась в самом непроглядном и тёмном месте, где ни черта не видно и не ясно, хочется плакать и на ручки.       — Кошка, до завтра! — кричит кто-то со стороны двери, и Даша оборачивается. Я хмыкаю. Прелестное прозвище.       — Можно нескромный вопрос? — вдруг спрашивает Даша, когда я уже докуриваю и собираюсь уходить. Я сразу понимаю, о чём будет этот вопрос.       — Нет. Нельзя, — я улыбаюсь. Даша ничуть не обижается.       — Я даже не знаю, что тебе сказать или посоветовать.       — Можешь просто посочувствовать, — хмыкаю я. Даша кивает с пониманием. — А что, о нём ходят слухи?       — Не слухи. Всякое бывало, он с этой командой не первый год работает уже, — я не понимаю, разочарована я или злюсь. А может, я так и думала, и хочется злорадно укрепиться в своих сомнениях и теперь точно знать, что ничего не стоит продолжать. — Но нет, я не хотела тебя и его ни в чём обвинить или пристыдить. Я не сужу людей по количеству партнёров и не назову женщину шлюхой, если она спала больше, чем с одним парнем.       — А ты мне нравишься, — её убеждения совпадают с моими, и встретить единомышленника всегда приятно. Хотя нет, подождите, это же буквально то, что я сделала: сделала выводы о Тилле, основываясь на слухах и количестве партнёров. Это заставляет меня крепко задуматься.       — И ты мне, красивая женщина, — Даша подмигивает, стараясь будто заигрывать, но я вижу, что это всего лишь шутка, поэтому отвечаю немного отрешённым смехом. — До завтра, я поеду, ладно? Моё такси уже где-то тут. Ты же приедешь завтра?       — Не знаю, — честно отвечаю я. — Не факт.       Всё, что говорит Даша, вдруг теряет для меня всякий смысл. Я осознаю, что стала заложницей собственных предрассудков и так долго отталкивала человека, думая, что его цель — просто переспать со мной и идти дальше. А с чего я это, собственно, взяла? Неужели я думаю, что Тилль не способен на чувства? И мысль эта родилась буквально из пустоты, на ровном месте, основываясь на чтении интервью и сомнительных статеек в сети.       — Тогда прощай, — легко говорит Даша и кратко обнимает меня одной рукой. От её волос сладко и терпко пахнет чем-то солнечным и немного мыльным. Я отвечаю на объятие тоже одной рукой, во второй держу окурок, который пока некуда было выбросить. Следовать примеру Даши и бросать его на землю я не хочу.       — Прощай! — говорю я растерянно из-за нелёгких мыслей и отпускаю Дашу на поиски такси.       Я всего минут десять пинаю носком кроссовка приглянувшийся камешек около машины, пока рядом не материализуется Тилль. Он по-прежнему избегает зрительного контакта и совсем без комментариев открывает передо мной дверь машины. Я так же молча сажусь и пристёгиваюсь. В машине душно, она весь день жарилась под солнцем, но Тилль, кажется, ничего не замечает и просто плюхается на водительское сидение и сверлит взглядом ясное небо.       — Я тебя поцелую? — неожиданно спрашивает Тилль после пяти минут сидения в незаведённой машине. Я не знаю, обрадоваться или оскорбиться, поэтому просто спокойно шёпотом отвечаю:       — Наверное, не стоит.       — Вот опять. Почему ты так себя ведёшь? Почему столько неоднозначности? — Тилль не кричит и не рычит, он спрашивает это устало и тихо. Наверное, это хуже, чем скандал. — Ты говорила Рихарду, что твоё сердце выбирает… что ты… — Линдеманн тяжело вздыхает и трёт веки пальцами. — Я подумал, что я тебе небезразличен. И ты отвечаешь на мои касания и не оттолкнула, когда я поцеловал тебя. Если бы ты меня оттолкнула, я бы всё понял, все твои «нет». А так… Словно твоё тело говорит «да», а сознание говорит «нет». Я не понимаю. Я устал.       Предательское тело в очередной раз меня подвело, в этом он прав. Но вот в чём он не прав — моё сознание тоже говорит «да». Всё моё существо тянется к Тиллю, но меня останавливают грёбанные предрассудки и страх быть покинутой. Это, наверное, какие-то застарелые травмы, в которые я никогда не хотела лезть и разбираться с ними.       — Я не готова на такие откровения сейчас, — честно признаюсь я и опускаю голову, как провинившийся ребёнок. Тилль цокает.       — А я не могу больше гадать, что у тебя на уме, — он опускает голову и утыкается лбом в руль. Это выглядит как отчаяние.       — Тилль, — тихо говорю я и осекаюсь. Мне нечего сказать.       Я, пожалуй, тоже в отчаянии, потому что не могу ничего сказать: как я объясню человеку, что хочу его, во всех смыслах, до трясучки, но при этом боюсь до одурения? Боюсь слишком глубоко погрузиться, боюсь обжечься, боюсь стать «очередной» — себя я вижу исключительной и хочу быть особенной для каждого, кто сближается со мной. Думаю, это детские желания и потребности, но внутреннего ребёнка, говорят, нужно удовлетворять.       Тилль выглядит уязвлённым. Холодный и неприступный с виду, будто каменная глыба, будто скованный льдом, он вдруг становится хрупким и ранимым, таким живым и трепетным. Мне жаль, что я стала причиной этому, всем этим американским горкам. Я ведь прекрасно понимаю, как измываюсь над живым человеком, не подпуская его и не отталкивая.       А может, плюнуть на всё?       Я зажмуриваюсь, как перед прыжком в неизвестность, и тихо говорю:       — Поцелуй меня.       — Сначала разберись в себе, — отвечает Тилль довольно строго, и я открываю глаза. Вопреки собственным словам он в ту же секунду тянется ко мне и целует, но уже гораздо более целомудренно и мягко, практически неощутимо. Я не успеваю закрыть глаза и наблюдаю, как трогательно подрагивают его ресницы.       — Я возьму другую машину, хорошо? — говорю я и разворачиваюсь, чтоб забрать рюкзак. Линдеманн не протестует, только выходит из салона, чтоб открыть мне дверь. На прощание он снова прижимается губами к моим губам. Я, напрочь сбитая с толку, просто накидываю на плечо лямку рюкзака и открываю приложение каршеринга на телефоне. Мне нужно покататься по городу и послушать музыку. Желательно не «Tanzlehrerin».

***

      Один отель на двоих неизбежно приводит к столкновению в коридоре. Я выхожу из номера, чтоб заглянуть в бар внизу, а потом у меня в планах позвонить сестре и вспомнить, зачем я прилетела в Россию. Уж точно не для того, чтоб лобызаться с каким-то немцем. Возможно, я ещё приму ванну, раз Тилль Линдеманн расщедрился и оплатил для меня номер с ванной и, кстати, шикарным балконом.       — Виктория, — с почтением говорит Тилль и уступает мне первой войти в лифт.       Становится смешно, когда мы выходим из лифта и оба направляемся к бару-ресторану. Я тут же делаю вид, что мне в другую сторону, и выхожу на улицу. Я не звезда, мне не страшно сходить в обычный человеческий бар. По соседству с отелем находится несколько питейных заведений, я выбираю то, что ближе всего. На входе нет никакой очереди, и экран умных часов напоминает, что на дворе — среда, не самый популярный день для того, чтоб напиться. Но и я напиваться не собираюсь.       В самом баре очень уютно: тёплый свет, столики у широких подоконников с подушками, дружелюбная хостес и тихий джаз фоном. Я присаживаюсь на подоконник, облокачиваясь спиной на стекло, и заказываю сидр: кажется, я угодила в заведение, на нём специализирующемся, потому что сидра в меню тут просто море. Мой взгляд падает на полусухой сидр с гранатом. Пока мой заказ готовят, я проверяю телефон; в одном из мессенджеров сообщение от Рихарда:

      Рихард, 20:53

Как дела дома?

      Мне так приятно, что он помнит. Наша связь, которую он попытался разорвать, снова укрепляется понемногу. Мы смогли выбросить всё романтическое, но остаться близкими людьми.

Вики, 21:48

Я ещё не совсем дома, но Москва — просто супер. За два дня событий больше, чем за год жизни

Рихард, 21:50

И даже с учётом меня?

Вики, 21:52

О да. Расскажу, когда вернусь. Как с Марго?

Рихард, 21:55

Расскажу, когда вернешься. Но если вкратце, всё очень хорошо.

      Я тепло улыбаюсь экрану телефона, когда мне приносят стакан, заполненный до краёв. Кисловатый сидр сразу после первого глотка заставляет расслабить напряжённые плечи; даже если это самовнушение, я довольна. Я делаю несколько фотографий бара и своего напитка и едва не выкладываю в соцсети, но там всё увидят сестра и мама — я не могу так рисковать и выдумывать, где это в Берлине такие бары с русскими надписями над стойкой.       Разговор с Рихардом немного успокаивает меня, потому что пример наших с ним отношений — яркий пример того, что если всё закончилось плохо, значит, просто ещё не закончилось. Я надеюсь, что с Тиллем всё тоже как-нибудь разрешится. Одна проблема — без моего активного участия не решится ничего, мне нужно всё обдумать и хорошенько взвесить. Но точно не сегодня.       Вечер течёт спокойно и размеренно под мягкий вкус сидра и тихую музыку. Мне даже не хочется возвращаться обратно в отель, когда второй бокал подходит к концу, и я решаю прогуляться. Хорошо, что я взяла с собой кожанку: вечерами на улице ещё довольно прохладно. Я решаю идти, куда глаза глядят, и надеваю наушники.       Прогулка затягивается на добрых два часа, и в отель я заваливаюсь ближе к полуночи. Ноги гудят, но ветер приятно остудил меня и выдул из головы дурные мысли. Созвониться с Ксюшей так поздно не получится, она укладывает ребёнка спать в десять, поэтому я решаю сразу перейти к водным процедурам. Только я накидываю халат на голое тело и направляюсь в сторону ванной, в дверь стучат. Я могу себе представить, кто может заявиться ко мне в столь поздний час, и из соображений самосохранения выбираю проигнорировать стук, притворившись спящей. Хватит с меня потрясений на сегодня. Открыть ему и скинуть халат было бы приятно, но наутро это бы мне аукнулось, поэтому я на цыпочках крадусь в ванную и жду, пока стук стихнет.