Глава 13
24 февраля 2025 г., 14:25
Следующее утро опять начинается со стука в дверь. В одной футболке и трусах, с нечищенными зубами и растрёпанная я без раздумий открываю дверь. Тилль, стоящий в дверном проёме, сначала залипает, а потом делает вид, что смутился, и отворачивается. Я сонно усмехаюсь и тянусь за валяющимся неподалеку халатом.
— Проходи, — приглашаю я с зевком, завязав пояс на талии. Тилль с недоверием оборачивается, но подозрительное выражение быстро сменяется спокойным.
— Ты поедешь на съёмки? — без лишних расшаркиваний Тилль приступает сразу к делу. У меня загораются глаза.
— А я приглашена? — я искренне удивлена, потому что после вчерашнего мы вполне могли больше вообще не взаимодействовать, не говоря уже о целых днях вместе.
— Я попросил тебя разобраться в себе, но не посылал, — хмуро сообщает Линдеманн и цокает. Меня это так радует, что хочется его поцеловать, хотя бы в щёку, но я сдерживаю свой порыв.
— Сколько у меня времени на сборы? — с широкой улыбкой спрашиваю я.
— Двадцать минут, — Линдеманн пытается звучать снисходительно, но я слышу в его голосе оттенки умиления.
— Я быстро! — я оставляю Тилля в одиночестве и убегаю в ванную, чтоб умыться и переодеться.
Сегодня мой выбор падает на платье — грех не выгулять обтягивающее чёрное платье-водолазку с разрезами в такую погоду. Куртку я, конечно, прихвачу, но судя по прогнозу она мне не пригодится. Единственное, в чем выражается моё недоверие к погоде — я всё-таки надеваю чулки, а не оставляю ноги голыми.
Тилля я застаю на балконе с чашкой кофе — интересно, где он нашёл кофе, если в номерах только чайники? Я решаю не задавать лишних вопросов, а просто выхватываю у него кофе из рук и делаю пару глотков. Тилль даже не выглядит удивлённым или оскорблённым. Теперь мы квиты за вчерашнее мелкое воровство.
— Покурить успеваю? — слегка запыхавшись от быстрых сборов, спрашиваю я. Линдеманн кивает и вручает мне сигарету, после чего протягивает горящую зажигалку, прикрывая широкой ладонью язычок пламени. Я с блаженством затягиваюсь.
— Слушай, переоденься, не доводи до греха, — вдруг заявляет Тилль уже на середине сигареты, пока я наслаждаюсь солнечными ваннами, облокотившись о перила.
Это заявление заставляет меня испытать бурю эмоций, где на первый план выходит желание подразнить. Издевательски таскаться у него перед носом целый день и следить за реакцией. Это такое сладкое чувство, что удержаться практически невозможно, но если и Тилль не удержится, дальше все запутается только больше. Мне хочется получить ещё подтверждений тому, что я ему небезразлична, — хотя это вроде как очевидно, просто так к женщинам в рот языком не забираются, — и тому, что я значу больше, чем рандомная готовая раздвинуть ноги по щелчку фанатка.
Иногда кажется, что я зациклена на этих фанатках больше, чем сам Линдеманн.
— Ты будешь мне указывать, в чём ходить? — надменно спрашиваю я, развернувшись лицом к Тиллю. Он закатывает глаза и демонстративно отворачивается, потому что ему очевидно некомфортно, когда моя грудь находится на уровне его глаз. Я победно усмехаюсь. — Ладно, не буду издеваться над тобой, — на самом деле буду, но платье переодену.
У меня в чемодане ещё лежит бордовое платье, которое практически не подчёркивает фигуру. Я планировала в нём сводить родителей в ресторан, но раз такой повод — почему бы и нет. Повод покрасоваться перед Тиллем и половить на себе его жадные взгляды. Линдеманн выглядит относительно удовлетворённым, когда видит меня переодетой, и с намёком крутит между пальцами ключ от машины. Я киваю и беру сумку с полки.
***
Я говорила, что планируется нечто масштабное? Я и предположить не могла, насколько: мы приехали в, мать его, дворец. То ли особняк, то ли усадьба, наверняка старинная — сомневаюсь, что можно было так состарить современную постройку. Выглядит в любом случае крайне внушительно. Я, честно говоря, даже стесняюсь спросить, как клип про учительницу танцев может быть связан с дворцом, но это Линдеманн, он «fucking genius», с этой командой работает давно. Наверняка у них всё схвачено. Но меня всё же поражает масштаб и помпезность места. — Бал! — объявляет режиссёр, когда мы заходим на площадку, и я нервно хихикаю. Надеюсь, не бал Сатаны. Линдеманн протягивает тому руку для рукопожатия, а я натянуто улыбаюсь, стараясь скрыть лёгкую неприязнь. Даша с радостной улыбкой машет мне рукой, я отвечаю ей тем же — куда более искренне, чем в приветствии с человеком, который вчера обломал мне поцелуй на самом интересном месте. — Можешь объяснить мне, в чём концепция клипа? — всё-таки спрашиваю я, пока провожаю Линдеманна на грим. — Про то, как обычный мужчина фантазирует о своей учительнице танцев, — спокойно объясняет Тилль, и я улыбаюсь. Бал — это, получается, плод воображения. Такие финансовые вливания ради короткого эпизода! Меня восхищает самоотверженность Тилля и такая преданность своему делу. Глядя на него, убеждаешься, что этот человек точно находится на своём месте. — Массовка? Почему до сих пор не переодета? Выйти из гримёрной, это не для массовки, — командует молодой человек, указывая мне на дверь. Я хмыкаю и оборачиваюсь на Тилля в поисках защиты, но он лишь насмешливо смотрит на меня и ждёт действий, скрестив руки на груди. Тилль вряд ли понимает, о чём мы говорим, потому что парень обращается по-русски, но по интонациям и движениям всё и без того понятно. — Я не массовка. Я с артистом. — А вы артисту кто? — деловито интересуется парень, даже не обернувшись на самого артиста. — Тилль, кто я тебе? — спрашиваю я у Линдеманна на немецком. Молодой человек с интересом наблюдает за нашей беседой и ждёт результата. — Любовница. Как это на русском? — с ухмылкой спрашивает он. — Любовница, — отвечаю я сразу молодому человеку и Тиллю. Парень, слегка смущаясь, кивает головой и пропускает меня зайти дальше. — Лью-бо-ни-тса? — Почти, — со смехом отвечаю я и располагаюсь на мягком диванчике. Странно, в какой точке отношений мы оказались с Тиллем. Пожалуй, я могу поцеловать его, если захочу, но это ничего не значит, пока я не «разберусь в себе» и не приду к Тиллю с откровенным разговором. Или в откровенном белье. И пожалуй, я могу поцеловать другого человека, и Тилль не сможет на меня претендовать. Как и он может поцеловать другую, и я не посмею возникать. Сегодня как раз наверняка будут подобные сцены. Интересно, как я восприму их, наблюдая со стороны? У меня будет возможность проверить собственную реакцию. Из гримёрки уже слышно, как в зале включается «Tanzlehrerin», и я морщусь: кажется, мне будет сложно в будущем слушать эту песню без воспоминаний о вчерашних поцелуях. Стоит мне прокрутить какую-нибудь из этих сцен в голове, по спине бегут мурашки. Я давно не испытывала таких чувств и эмоций. Даже с мужчиной, за которого я выходила замуж, как мне казалось, по большой и сумасшедшей любви, ничего и близко похожего не было. Тут же меня корёжит, как под многотонным прессом, все мои защиты и маски слетают вмиг, стоит мне лишь взглянуть в глаза Тилля. Я так стараюсь быть с ним холодной и неприступной, но всё чаще мне хочется стать его рубашкой, чтоб скользить по коже и трогать плечи и крепкую спину, изучить все родинки и шрамы до одного. Хочется срастись, обнять настолько крепко, чтоб погрузиться в чужую кожу. Это какое-то сумасшествие, сдвиг по фазе. — Ви? — мои размышления прерывает голос Тилля. Я растерянно поднимаю взгляд и переспрашиваю. — Я зову тебя уже третий раз. Идём на площадку, сейчас будем начинать, — Линдеманн протягивает мне руку, и я без тени сомнения вкладываю пальцы в его ладонь. Любое прикосновение будто заряжает мою внутреннюю батарейку, и вот мне снова чуточку легче дышать. В зале так людно и душно, что я на секунду хочу развернуться и убежать обратно, но Тилль крепко держит меня за руку и лавирует между людьми так, словно он был на этой площадке тысячи раз. Эта ситуация ощущается почти так же, как концерт в Берлине, где толпа была удушающая и шумная, а я чувствовала себя беззащитной и маленькой. Тилль оставляет меня в одиночестве, заговорив о чём-то с режиссёром, и я отхожу на почтительное расстояние, чтоб найти себе какое-нибудь укромное местечко с хорошим обзором. Всё идёт хорошо и гладко, пока не приходит время снимать страстные сцены. Как я и предполагала, такие вещи с одного дубля не снимаются; в первом дубле девушка была настолько смущена, что едва не расплакалась, а во втором Тилль еле успел отстраниться, чтоб чихнуть не партнёрше в лицо. Теперь всё наладилось: Линдеманн жадно целует её на третьей или четвёртой попытке, задирает её платье, чтобы сжать бёдра, а я стискиваю зубы. Я стараюсь даже не смотреть в их сторону, с неподдельным интересом изучаю собственные заметки со сплошным списками покупок, потом принимаюсь рассматривать свой маникюр. Но даже не глядя, я будто кожей чувствую каждое его движение. В какой-то момент мне кажется, что Линдеманн так усердствует как раз чтобы позлить меня и подтолкнуть меня к какому-то решению, но я могу только подтолкнуть его под жопу за такие приколы. Режиссёр объявляет десятиминутный перерыв, в который я моментально вытаскиваю из сумки пачку сигарет и бегом направляюсь в том направлении, где по моему мнению находится выход. Однако было весьма опрометчиво надеяться на свою память и природную чуйку, находясь во дворце. Это в современном здании я ещё худо-бедно смогу сориентироваться, а здесь сам чёрт ногу сломит. Мне всегда было интересно, как в них на самом деле жили люди? Тут же пока от одной комнаты до другой дойдёшь, постареть можно. А жили в те времена не так уж долго. В конце концов меня, запутавшуюся и злобно рычащую себе под нос от отчаяния, потому что тут даже навигатор не поможет, под руку подхватывает Даша, рядом с которой бредёт Линдеманн — уставший и со следами помады под нижней губой. Я подхожу к нему и пальцем стираю помаду с его кожи, за чем Даша наблюдает с насмешливым интересом. — Если в ближайшую минуту я не закурю, прольётся чья-то кровь, — заявляет она, намекая на то, чтобы мы ускорились, потому что со своими переглядками мы с Тиллем можем надолго забыть о времени. — Что она сказала? — спрашивает Тилль. Я смеюсь и пожимаю плечами. Хоть какие-то секреты от него у меня должны быть, иначе я постоянно чувствую себя перед ним не то, что обнажённой, а вовсе без кожи, нагой настолько, насколько может и не может быть человек. — Как тебе съёмки, концепция, локации? Я почти всё это бронировала и помогала разрабатывать, поэтому мне интересно мнение человека, не причастного ко всей этой вакханалии. — А я думала, что ты просто ассистентка. Ой. Извини, это, должно быть, обидно прозвучало, — я опускаю взгляд в носы собственных туфель, но Даша лишь смеётся. — Хочешь сделать хорошо — сделай это сам. Тилль рядом едва не пыхтит от злости и того, что не может принять участие в разговоре, и меня это безумно забавляет. Сейчас он выглядит нахохлившимся воробьём, и все эти ужимки по-прежнему кажутся мне неуместными, потому что я, как выяснилось, мыслю стереотипами и по внешности определяю, как себя должен вести человек. На самом же деле я примерно знаю, сколько в нём эмоций и тепла, но продолжаю его воспринимать скорее таким, каким встретила впервые: грубоватым, тихим и замкнутым. Даша, замечая мою ухмылку, перехватывает мой взгляд и тоже смотрит на то, как Тилль с досадой пытается вслушиваться в нашу речь. — Локации фееричные, съёмки утомительные, концепция сомнительная просто по причине того, что он так страстно целуется с этой барышней… — Даша в ответ очень заразительно смеётся, и я просто не могу не подхватить. Тилль окончательно обижается, похоже, и делает несколько шагов в сторону, чтоб взять телефон и сделать вид, что занят чем-то крайне важным. Даша заливается пуще прежнего. — Тилль! Я просто рассказывала, как ревную тебя к этой твоей… учительнице, — без смущения признаюсь я Линдеманну. Он улыбается так самодовольно, что мне кажется, ещё немного, и его эго раздуется до размеров Чёрной дыры. — Хорошо, что ты вчера не открыла, — признаётся Линдеманн, когда Даша под шуршание рации удаляется обратно в особняк. Или что это такое, я всё ещё без понятия. — Когда я не открыла? Ты приходил? — я зачем-то решаю сыграть дурочку, чтоб не обижать его тем, что в очередной раз сначала прошу поцеловать меня в машине, а потом не открываю дверь. Может, он хотел поговорить и окончательно расставить все точки, а я даже шанса ему не дала. — Я слышал, что ты не спишь, — Тилль осуждающе качает головой, и я отвожу взгляд. — Прости. — Чёрт с тобой. Я был смертельно пьян, поэтому ситуация сложилась бы весьма опасная. Как хорошо было бы тоже напиться, чтоб сгорели все предохранители, которые удерживают меня, и просто отдаться чувствам хотя бы на один вечер. Самой прийти под дверь его номера и настойчиво стучать, пока он не откроет, и безрассудно пасть в его объятия. Но это слишком простой путь, который по итогу ведёт к только большим сложностям. Нужно действительно разобраться в себе и решить, готова ли я рискнуть и просто сказать «да» всему, что может и не может произойти, или я буду беречь себя и свои потенциально раненые чувства? Возможно, никаких ран и не будет вовсе, но риск есть, и он довольно высок. Тилль Линдеманн объективно не похож на однолюба, и всё, что о нём знает Википедия и пресса, лишь подтверждают это. Хотя и не факт, что там есть хоть слово правды. Резкий порыв ветра хлещет меня моими же волосами по лицу, а ко всему у меня ещё, кажется, задирается платье. Я тут же поднимаю взгляд на Тилля, который даже не пытается скрыть, что бесстыдно пялился. Я на всякий случай вспоминаю, приличное ли на мне белье. Кажется, да, не с овечками. — Она ещё и в чулках, мой бог, — мученически выдавливает Тилль и закуривает ещё одну сигарету. Я покрываюсь румянцем чуть ли не вся, но задор и желание подразнить снова побеждают. — Ты успел заметить только чулки? — игриво интересуюсь я и выхватываю у него сигарету из рук, чтоб затянуться. Боже, что со мной происходит? Я дала ёбу, это точно, у меня солнечный удар. — Да. Этого достаточно, — с прискорбием сознаётся Линдеманн. Я возвращаю ему сигарету и хочу эффектно удалиться, но, к сожалению, я скорее эффектно заблужусь, поэтому приходится терпеть стыд за собственные выходки и слушать тяжёлое дыхание Тилля. — Ты готова поговорить? — Ты очень нетерпеливый. Давай так, мы приедем в Калининград, и я тебе всё объясню, — Тилль косится на меня недоверчиво, но всё-таки кивает. — Мне нужна ещё небольшая отсрочка. — Теперь я хочу в Калининград больше твоего, — сообщает Тилль, щелчком отправляет окурок в мусорное ведро и тут же тянет меня за руку в сторону входа. — Мы уже опоздали. — Ты уже опоздал! А я даже не массовка, — хихикаю я.***
Съёмки заканчиваются, а вместе с ними заканчивается Тилль Линдеманн как личность — он выглядит едва ли живым, когда мы покидаем особняк. Он отказался есть и выпивать в компании съёмочной команды, не захотел смывать грим и переодеться согласился с боем — я едва его уговорила. Он сказал, что ему проще заплатить за этот костюм, чем совершать лишние телодвижения, но мне удалось убедить его переодеться. Разумеется, по пути в отель я не пускаю Тилля за руль и веду машину сама. Он возмущается только для вида, но стоит нам отъехать на пару сотен метров, тут же начинает дремать. Я выключаю музыку, чтоб не мешать ему отдыхать, и заодно выключаю звук навигатора. Всю дорогу до отеля я думаю о том, что совершенно не знаю, кто такой Тилль. Не имею представления, что он за человек, не осознаю, насколько у него болит, раз он пишет такие стихи, не понимаю, что стоит за каждым его действием. Мне словно вручили кубик Рубика семнадцать на семнадцать и поручили разгадывать головоломку. Я никогда не любила загадки именно по той причине, что даже с самыми простыми справлялась не всегда. С этой же я и вовсе ума не приложу, что делать. Я знаю, кто такой Рихард Круспе. За время, что мы с ним знакомы, я поняла, какой он: тщеславный, отчаянно жаждущий любви, жадный до признания, израненный и добрейший человек, периодически не знающий сам, чего хочет и на что способен. Сильный, честный, потерянный и стремящийся доказать всем, а в первую очередь себе, что он заслуживает любви. Однажды он сказал мне пьяный, что одновременно хочет и не хочет, чтобы я его любила. Тогда я ничего не поняла, но сейчас осознаю, что ему не нужна была любовь романтическая, но ему жизненно необходимо, как воздух, чтоб в него были влюблёнными — восхищались его внешностью и внутренним миром. Чесали его эго, убеждали в том, что он — невероятный. Потому что сам себя в этом он убедить долгое время не мог. Я с самого начала была готова принимать в нём всё, потому что не строила никаких ожиданий, да и чувств там было замешано куда меньше. Сейчас же, в ситуации с Тиллем, мои чувства путают все карты, вынуждают меня метаться от одной модели поведения к другой исключительно из страха. Можно было плюнуть на всё, чего я боюсь, и нырнуть в омут с головой: перезнакомиться со всеми его чертями поимённо, изучить каждую его привычку и наконец узнать, как он пишет стихи, увидеть, как летят в стену от злости карандаши, а мусорное ведро под столом заполняется обрывками бумаги. Понять, что стоит за его холодностью, сколько раз ему разбивали сердце, о чём он вздыхает и как заразительно может смеяться, когда ему безопасно. Я страшусь его силы, хотя где-то на подсознательном уровне потихоньку осознаю, что он может причинить мне огромную боль, но при этом вряд ли когда-нибудь сделает это намеренно. Виной боли помимо этого могут быть обстоятельства, разные убеждения, расхождения во взглядах и характерах, но я никак не могу представить, чтоб Тилль злонамеренно разбил мне сердце. Втоптал мои чувства в грязь потехи ради или чтоб накормить внутреннего демона. Не знаю, насколько ошибочно это убеждение, но для меня вдруг становится ясным как день, что мне интересно узнать на своём опыте, ошибаюсь ли я в нём. Эта мысль становится просветлением на грани откровения. На самом деле я не боюсь Тилля, я боюсь сил, способных нас разлучить. Мне по-прежнему хочется сбежать от него за тридевять земель и свернуться клубочком на его коленях, но мысли будто немного приобретают упорядоченность. Пока я занята собственными размышлениями, Тилль просыпается и что-то бурчит. Я останавливаюсь на светофоре и поворачиваюсь к нему. Кажется, что я смотрю на него немного другими глазами. Я совсем не пыталась его узнать, чтоб приручить свои чёртовы страхи. Я совсем не пыталась ему открыться, чтоб он узнал моих чертей и тараканов. Единственное, что я делала — бежала от возможного разочарования. Ещё пара шагов в этом направлении, и я бы столкнулась с куда более страшным разочарованием. В это мгновение, когда Тилль сонно щурится и смотрит на меня со спокойной улыбкой, я понимаю, что запросто могу его просто потерять. Если не разберусь в себе. Линдеманн вдруг протягивает руку к моему лицу и тихонько щёлкает по носу. После этого опускает ладонь на моё колено и мягко поглаживает пальцами через тонкий капрон, от чего по коже расползаются мурашки. И вот от этого я добровольно пытаюсь отказаться?
