Глава 14
12 марта 2025 г., 19:37
Автомобиль несёт меня по знакомым улочкам, но есть что-то, что неуловимо изменилось в них, как нечто изменилось во мне за прошедшие годы. Калининград вызывает мороз по коже и непреодолимое желание расплакаться, и сидящий рядом Тилль тактично молчит всю дорогу, даже если слышит, что я шмыгаю носом. Я моментально забыла о пережитом в самолёте стрессе, как только спустилась с трапа. Странное ощущение: я словно вернулась не совсем домой, потому что этот город успел стать мне чужим, и лететь в Берлин не означает для меня возвращаться домой, Берлин не смог стать мне полноценным домом. Я и там, и там чужая и своя одновременно.
Сегодня я не планирую ехать в гости к сестре или родителям, потому что мне нужно немного отоспаться и морально подготовиться к встречам. Тилль пообещал не беспокоить меня и развлекаться самостоятельно все предстоящие три дня, но я абсолютно убеждена, что не смогу провести всё время с семьёй. Мне нужны будут короткие передышки, иначе от приступов ностальгии и сожалений об ушедшем я могу тронуться умом. Не хотелось бы.
Линдеманн помогает мне с чемоданом и удаляется в свой номер, позволяя мне немного прийти в себя после дороги. Я неспешно направляюсь в душ, где долго стою под кипяточными струями и пытаюсь представить себе, как могут пройти встречи. Я ожидаю радости со стороны родных, ожидаю, что обрадуюсь сама, но на самом деле как всё будет? Я боюсь, что эта поездка может принести мне разочарование или боль сильнее, чем та, когда я обливалась слезами в аэропорту и клялась приезжать минимум два раза в год. Я не прилетела ни разу. Теперь мне доведётся вспомнить, какие тёплые руки у мамы, какие крепкие отцовские объятия, как нежно пахнет счастьем Ксю. Возможно, терять это во второй раз будет ещё труднее.
Но теперь есть Тилль. Та самая причина, по которой я просто не смогу бросить Германию и остаться здесь исключительно из сантиментов. Остаться с семьёй, найти ничем не примечательную работу, проводить дни напролёт в компании родителей и сестры, это всё безумно соблазнительно, но слишком нереалистично и… не нужно. Даже если у нас с Тиллем не будет ничего и никогда, я буду счастлива просто жить с ним под одним берлинским небом. Этого будет мне достаточно. И для этого придётся снова покидать Россию.
Я немного подсушиваю волосы отельным феном, заплетаю косичку, переодеваюсь в спортивный костюм и располагаюсь на диванчике, вооружившись пультом. Болтовня на русском успокаивает меня, мне становится гораздо приятнее бродить по номеру и заваривать чай, слушая даже просто рекламу, но на родном языке. Когда я устраиваюсь с чашкой травяного чая на диванчике, голова снова начинает гудеть тревожными мыслями о предстоящих встречах, о том, как пройдёт завтрашний день, как я выдержу его. Хочется выключить звук в голове, как выключается звук телевизора — одной кнопкой, без лишних заморочек.
Когда я дохожу до критических отметок своей тревожности и начинаю размышлять, а любят ли меня по-прежнему родители, в дверь стучат. Никого, кроме Тилля, там быть не может, и я рада его компании сейчас.
— Привет, — с улыбкой говорю я, открыв дверь. Тилль выглядит смущённым и будто немного виноватым. Я делаю шаг вглубь номера, приглашая гостя пройти, и он радостно проскальзывает внутрь, закрыв за собой дверь.
— Подумал, что ты переживаешь, и решил выпить с тобой немного вина, — Линдеманн показывает маленькую бутылочку белого сухого, и я улыбаюсь.
— Ты прав, я действительно переживаю.
— Ты давно не была в России? — спрашивает Тилль, когда мы располагаемся на диванчике с бокалами под мерный тихий бубнёж телевизора. Я вздыхаю и делаю глоток вина, чтоб смочить пересохшее горло. Оказывается, это довольно больная тема, и мне сложно на неё говорить.
— У моей сестры уже есть муж и ребёнок, а я не видела их вживую никогда, — Тилль сочувственно поджимает губы, но не перебивает меня, позволяя выговориться, если мне это необходимо. — Когда я уехала в Германию, мне казалось, что я обязана успеть всё, раз уж я вырвалась. Такой шанс выпадает далеко не каждому, и я старалась оправдать такую удачу, доказать, что эта возможность не зря досталась именно мне. Поступила в престижный университет, выскочила замуж, развелась, нашла работу, долго строила карьеру, снимала квартиры в районах получше, лишь бы успеть взять от этой жизни всё. В этой погоне я забыла о доме и только сегодня поняла, чего мне так отчаянно не хватало. Я все эти годы была одинока.
— Даже замужем? — уточняет Тилль, подливая мне вина. Я молча отвожу взгляд. — Понял. Не хочешь об этом говорить.
— Да нет, просто… как будто и нечего рассказывать. Я вышла замуж за однокурсника, он из России, как и я. И это, кажется, единственное, что нас по-настоящему роднило. Всё остальное мы в силу возраста себе выдумали: страсть, любовь, общие темы. Когда столкнулись с суровой реальностью, быстро разбежались и больше никогда не разговаривали.
— И с ним ты была одинока?
— Он абсолютно не мой человек. Сначала я была от него без ума, а потом начала всматриваться. Многие его привычки стали меня раздражать, его точка зрения по любому вопросу казалась мне абсолютно бредовой, но мне даже спорить с ним было не интересно. Мы начинали, как герои турецкого сериала, с кучей эмоций и страсти, а закончили холодно и сухо.
— Мне жаль, — говорит Тилль. Я качаю головой в отрицании.
— Мне не жаль. Это просто часть пути, — отвечаю я и отпиваю ещё немного вина. Линдеманн крутит между пальцев зажигалку и тоскливо посматривает в сторону балкона. Я намёки понимаю, тем более такие толстые, поэтому накидываю кожаную куртку и направляюсь на маленький, но очень уютный балкончик с плетеными креслами и стеклянным столиком.
— Угостить сигаретой? — немного насмешливо интересуется Тилль, и я утвердительно киваю.
— Я привыкла к твоим сигаретам, — пожимаю плечами и тяну руку к чужой пачке. Я усаживаюсь в кресло, подобрав под себя одну ногу, а Тилль остаётся стоять, опершись на перила, и изучает взглядом сонную улочку.
В густой тишине этого вечера я хочу рассыпаться на одни ощущения, не испытывая никаких чувств. Отделиться от своих тревог и рассуждений, остаться только в горечи табачного дыма, в кислинке вина на кончике языка, в касаниях ветра к открытым участкам кожи. Хочется застыть в этой тишине и замереть на несколько часов.
— Я замёрз, — Тилль разрушает мою идиллию и трёт руки друг о друга. Я в куртке, поэтому не замечаю, как прохладно стало на улице, но Тилль в одной футболке, и на его коже мурашки. В номере он снова устраивается на диване, предварительно щёлкнув кнопкой электрического чайника.
— Чёрный, зелёный, травяной?
— Чёрный, — отвечает Линдеманн и дышит в сложенные лодочкой ладони тёплым воздухом.
Я сажусь рядом и беру его ладони в свои руки, чтоб согреть, но Тилля не устраивает такой уровень близости, и он пытается приблизиться для поцелуя. Я тут же отшатываюсь и ухожу заваривать чай. Я не могу сказать «Нет», но и «Да» сказать язык не поворачивается. Линдеманн разочарованно вздыхает, но ничего не говорит.
— Держи, — я протягиваю ему чай и устраиваюсь рядом на диване. Тилль делает несколько глотков и отставляет чашку, чтоб заключить меня в объятия. Я позволяю себе просто не думать и расслабляюсь под звук чужого мерного дыхания, вдыхая аромат чужой кожи.
***
Я просыпаюсь от боли в шее из-за сна в неестественной позе, до сих пор крепко схваченная Тиллем, на электронных часах половина четвёртого. Жаль будить Линдеманна, но если я не разомнусь, то останусь в таком положении навсегда, вероятно. Я пытаюсь тихо выбраться из кольца рук, но Тилль держит крепко, и когда я начинаю кряхтеть и бороться за жизнь слишком отчаянно, он вздыхает и приоткрывает один глаз. Я сползаю с дивана и вытягиваю руки, чтоб размять затёкшие мышцы, и стоит моей толстовке задраться за миллиметр, под неё тут же скользит ладонь Линдеманна. — Нет, — строго говорю я и сама поражаюсь твёрдости собственного голоса. Тилль цокает. — Объясняй. Сколько можно меня изводить, — он говорит это жёстко и безапелляционно, мягкость из голоса растворилась совсем, оставив лишь сталь. По моему позвоночнику пробегают мурашки, и мне хочется сделаться маленькой и исчезнуть совсем. Рано или поздно он должен был поставить вопрос ребром, это справедливо, но как собрать мысли в слова в три часа ночи? — Хорошо. Только сделаю кофе, — предупреждаю я и отлучаюсь на несколько минут. Всё это время Тилль сидит на том же месте в той же позе. Я не представляю, с чего можно начать такой разговор, я не готовилась к нему абсолютно и была беспечно уверена, что время этих объяснений придёт когда-нибудь потом, позже. Теперь Тилль смотрит на меня испытующе и нетерпеливо, пока я топлю взгляд в горячем кофе и пытаюсь получить ещё хотя бы секундочку отсрочки. Однако, судя по напряжённой позе и серьёзному выражению лица, Тилль не намерен делать мне поблажки. Я делаю глубокий вдох и выдаю первое, что приходит мне в голову по теме. — Я не хочу секса. — Что? — Тилль искренне удивляется и разве что воздухом не давится от поражения. Я хихикаю, поняв, что ляпнула не совсем то, что хотела, но не успеваю объясниться. — А как же Рихард? Это ты после него стала… как это молодёжь называет? — Асексуальной, — со смехом отвечаю я, и Тилль активно кивает. — Да-да, асексуальной. Что он такого сделал, что отбил тебе желание? — Линдеманн искренне выглядит озабоченным этим вопросом, в его голосе ни капли весёлости, а я никак не могу угомониться и продолжаю глупо посмеиваться. — Тилль, дело не в этом. Я не хочу секса с тобой, — я ухмыляюсь. Лицо Линдеманна вытягивается, он даже руки на груди скрещивает. — Это грубо. Могла бы сказать как-то более изящно… — в ответ на эту реплику я снова начинаю хохотать и усаживаюсь рядом с Тиллем на диван, согнувшись пополам от смеха. — Слушай, прекращай, так нельзя. — Погоди, — говорю я, загнанно дыша, и смахиваю выступившую в уголке глаза слезинку. — Господь. — Очень мило, — строго говорит Линдеманн и поднимается на ноги, намереваясь уйти, но я дёргаю его за руку и рывком заставляю сесть обратно. Он едва не падает на пол вместо нагретого места на диванчике, но всё заканчивается благополучно. Он смотрит на меня обиженно и оскорблённо; у меня в горле продолжает кипеть хохот, но я сглатываю его. Сделав глубокий вдох, я перекидываю ногу через ноги Тилля и устраиваюсь на его коленях, чтоб вовлечь в долгий и тягучий поцелуй. Сначала он не отвечает, растерянный, но спустя всего несколько секунд запускает руку мне в волосы и крепко сжимает пряди, заставляя выгнуться и немного жалко застонать. Я позволяю касаться везде и кусаться как угодно, но спустя какое-то время всё-таки отстраняюсь и тяжело дышу, прижавшись лбом к чужому лбу. У Тилля абсолютно поплывший неосознанный взгляд. — Меня не интересует просто секс с тобой. Меня интересуешь ты, Тилль Линдеманн. И я боюсь, что знаю, кто ты такой. — Да? — интересуется Тилль и отстраняет меня несильным толчком. Я слезаю с его коленей и сажусь рядом. У Тилля истерзанный вид и слишком очевидный в спортивных штанах стояк. — И кто же я такой? — Что будет потом, Тилль? После секса, оргазма и душа. Ты отправишься дальше снимать девочек на афтерпати, снимать эскортниц, отбирать фанаток в нулевой ряд по размеру груди и длине юбки, а я? Где окажусь я? Просто останусь гордиться тем фактом, что однажды побывала в одной постели с солистом Раммштайн? — Остановись, — резко обрывает Линдеманн, и я замолкаю. — Почему всё это мало волновало тебя, когда ты трахалась с Рихардом? — При чём здесь вообще Рихард? — А ты знаешь, кто ты такая? — отвечает Линдеманн вопросом на вопрос и смотрит на меня в упор исподлобья. — И кто же? — Маленькая трусливая девочка, которая больше всего на свете боится того, что ей разобьют сердце. При этом ты притворяешься, что сердца у тебя нет, или оно выковано из железа. Но это враньё. Это больно слышать, потому что это правда. Я съёживаюсь, как от холода, и скрещиваю руки на груди в попытке защититься. Я не сомневалась, что Тилль тоже умеет быть жёстким, но надеялась, что меня это не коснётся. Ну, что ж, это заслуженно. — Но ты никогда, ни единого раза не позволила мне показать, насколько бережно я умею обращаться с чужим сердцем. Даже бережнее, чем со своим собственным. — Да, у тебя наверняка внушительный опыт, — это вылетает будто по инерции. Я хлопаю сама себя ладонью по лбу. — Слушай, почему ты так привязалась к эскорту, фанаткам, нулевому ряду, моему опыту? Я об этом не думаю столько, сколько думаешь ты. — Представь себе, что ты — женщина, — Тилль хмыкает, — и ты находишь человека, в которого хочешь вгрызться зубами, лишь бы не потерять, а он в свою очередь просто любит секс, просто заимел кучу детей по всему миру и в длительных надежных отношениях замечен не был. — Тебя противно слушать. Ты думаешь, что ты самая умная? Узнала, кого и как я любил, из СМИ? Выпотрошила все тайны из моей души благодаря Википедии? Выяснила, какая потаскуха Тилль Линдеманн? — Нет, — я отвечаю дрожащим голосом, едва не плача, и хочу срочно сделать что-нибудь, чтоб исправить ситуацию. Бросаться с поцелуями — глупый вариант, который ничего не решает, а слова просто разбегаются из головы, и я не могу ничего адекватно сформулировать. — Я разочарован. Думал, ты посмотришь глубже и дашь мне шанс самому показать, кто я такой. Ты же просто изучала сомнительные источники и делала выводы, основываясь на них. — Нет, Тилль. Это не про выводы. Это про страх. — Ты боишься чёрного человека, которым тебя запугали родители, но его не существует, понимаешь? — выдыхает Тилль и вплетает пятерню в волосы с утомлённым видом. — Я хочу спать, — наконец говорит он, когда тишина затягивается. — Оставайся здесь, — предлагаю я, надеясь, что это хоть как-то спасёт положение. Тилль горько усмехается, но к моему огромному удивлению кивает. — Никакого секса, — заключает Линдеманн, и непонятно, кого он отговаривает: меня или себя. Я хихикаю, но Тилль выглядит совершенно серьёзным. Я накидываю куртку, чтоб выкурить ещё пару сигарет на балконе. Вернувшись, я обнаруживаю Тилля мирно спящим в моей постели. У него такой умиротворённый вид, что мне даже завидно становится, как сладко ему спится после таких разговоров.***
— Ксюня, пожалуйста, открой курьеру, — у моей старшей сестры вот уже полгода не работает звонок в дверь, а я, любительница радовать её цветами, стабильно раз в пару-тройку недель звоню с такими просьбами. Сегодня в качестве курьера за дверью стою я. У меня не просто трясутся, у меня ходят ходуном руки, букет едва не рассыпается на листья и лепестки, а в ушах неумолимо нарастает гудёж. Ключ в замке проворачивается, в дверном проёме показывается моя Ксю: такая красивая и домашняя, что я уже хочу расплакаться. Первым делом Ксюша смотрит на цветы и расплывается в улыбке, а потом уже переводит взгляд на моё лицо и застывает, как вкопанная, с вытянутой рукой и глуповатой полуулыбкой. — Ты?! — истерически восклицает Ксюша и хватает меня в охапку вместе с букетом. Мне кажется, я слышу хруст собственных ребёр, который начинает смешиваться со всхлипами. Хочу подколоть сестру за излишнюю сентиментальность, но осознаю, что плачу тоже. — Так, что за вой? — раздаётся у меня над ухом низкий голос с хрипотцой — это Андрей, муж Ксюши, я слышала и видела его по видеосвязи. Я хочу что-то ответить, но после вдоха у меня не получается выдохнуть, и ни одного звука издать не получается. — Девочки, умоляю, зайдите в квартиру, не пугайте соседей! Андрей без особого труда сгребает нас двоих в квартиру и захлопывает дверь. Мы ещё несколько минут не можем расцепиться, подвывая и шмыгая. Андрей терпеливо ждёт объяснений. — Это Ви-и-и-ика, — тянет с рыданием Ксюша, и Андрей удивлённо поднимает брови. Я смотрю на него и криво улыбаюсь из-за плача. — Да ладно! Та самая! Я думал, ты ниже, — усмехается муж сестры. — И глаза, я думал, у тебя другого цвета. Всё-таки не идеально ещё техника передаёт… — Где Тошка? — спрашиваю я, стирая слёзы со щёк. Ксюша выпускает меня из объятий и отходит на полшага, чтоб отдышаться. — Антон у родителей до завтра, — сообщает Андрей за Ксюшу, потому что она, кажется, не в состоянии разговаривать. — Девочки, не затопите никого, ладно? Я буду в гостиной, идите болтайте, — понимающе говорит муж сестры и удаляется. Ксюша, кажется, не в состоянии ничего говорить, но выглядит уже чуть более осмысленно, чем минут пять назад, когда она вся была слезами, а не человеком. Спустя пару минут сестра приходит в себя и, коротко обняв меня ещё разок, уходит в ванную, где шумно сморкается. Я хихикаю и сама тру нос тыльной стороной ладони. — Ну ты и сучка, — подытоживает Ксю, усевшись на стул возле меня на кухне и заварив нам чаю. Я едва не давлюсь. — Вот вам и благодарность, — театрально вздыхаю я и отставляю чай в сторону. — Я ради тебя такой путь проделала, а ты… — Ой, не паясничай, — хохотнув, пихает меня в плечо Ксю. — Хочу всё знать, мелочь, с кем ты приехала, надолго ли, как вообще твои дела, как на личном фронте? Я тысячу лет не слышала ни про одно свидание. Ты что, заделалась в монашки? — В карьеристки, — тихо отвечаю я, прячась за чашкой с чаем. Ума не приложу, как можно рассказать Ксю обо всем, что произошло у меня на личном фронте за последние этак полгода. — Так, давай по порядку. Я прилетела не одна, на три дня, дела прекрасно, на личном фронте без перемен, — отбиваюсь я. Хотя, конечно, сложно назвать это всё отсутствием перемен. — Не одна? О, выкладывай сейчас же, — Ксюша радостно потирает ручки и отставляет свою чашку с чаем, готовая внимать. Я туплю взгляд в стол и думаю, что и как можно сказать, чтоб не выдать себя с потрохами. — Он немец, мы вместе… мы вместе работаем, — за всей этой кутерьмой не сложно забыть, что я на самом деле ещё и сотрудничаю с Тиллем, но работа над книгой медленно и верно продвигается, на работе меня только и делают, что хвалят, хотя я забила на семьдесят процентов обязанностей и занимаюсь делами сердечными. — Ты с ним спишь? Признавайся, — сестра ехидно посмеивается, и я тоже не сдерживаю смешка. Я спала с ним в обнимку всю ночь, но Ксюша явно не это имеет в виду. — К сожалению, нет, — честно выдаю я, и сестра сочувственно вздыхает. — Но ещё не вечер, — заговорщицки говорю я и подмигиваю. Ксю смеётся, запрокинув голову. — Это моя девочка! За тебя, — говорит она и протягивает чашку чая, чтобы чокнуться. Как я могу ей отказать? Разговоры льются так легко, будто мы с Ксюшей никогда не расставались дольше, чем на пару дней. Мы делимся всеми возможными историями и сплетнями, обсуждаем даже моих коллег и злорадствуем над её бывшей подружкой, которая сначала предала Ксюшу, а потом сразу же потеряла работу. Тост за мгновенную карму звучит так громко, что если бы дома был ребёнок, он бы очень испугался. Ближе к вечеру мы заказываем пиццу и располагаемся в гостиной уже втроём, где ребята предлагают сыграть в настолку. Я сначала со скепсисом отношусь к этой затее, но спустя пару раундов так втягиваюсь, что моему азарту любой картёжник позавидовал бы. Мы заканчиваем играть и хохотать только ближе к ночи, и я уезжаю с ощущением приятной усталости. За всё время, что мы общались с Ксюшей и Андреем, я ни разу не вспомнила про Тилля, не захотела с печальным видом потупить в стену, и это приятно, потому что в последнее время я только и занимаюсь тем, что размышляю над нашими гипотетическими отношениями, которых вообще может не быть. Утром Тилль проснулся раньше меня и куда-то сбежал, не оставив записки и не написав сообщения. Я не слишком расстроилась, потому что особо и не ожидала, что Линдеманн будет дрыхнуть со мной аж до часу дня. Наверняка у него были свои планы, раз уж он обещал развлекаться самостоятельно. Может, на экскурсию какую-нибудь уехал. Я еду в такси как накуренная и ошалело улыбаюсь всему, что вижу, даже щербатым скамейкам и страшным лебедям из покрышек. Этот город вызывает мороз по коже и желание плакать настолько же сильное, насколько сильно́ моё желание улыбаться ему. Однако чем ближе я подъезжаю к отелю, тем тусклее становится моя улыбка. В горле скапливается горячий комок от воспоминаний о том, каким жёстким вышел вчерашний разговор с Тиллем. Мы оба были достаточно суровы в выражениях, и неизвестно, к чему это всё приведёт в долгосрочной перспективе. Приехав в отель, я долго вслушиваюсь в тишину за стенкой в соседнем номере, но так ничего и не расслышав, засыпаю.
