Глава 16
9 апреля 2025 г., 17:43
Дереализация — это болезненное переживание изменённости окружающего мира: все вокруг непонятным образом изменилось, стало «чуждым», «не таким, как прежде», «нереальным», «искусственным», «призрачным», будто «все лишь снится» или «существует в воображении». Именно это испытываю я, когда просыпаюсь под чужим изучающим взглядом. Открыв глаза, я вижу довольное лицо Тилля. Ого.
— Доброе утро, — осипшим после сна голосом урчит Линдеманн и улыбается. Я думаю невзначай ущипнуть себя за предплечье, чтоб убедиться в реальности происходящего, но Тилль сбивает меня, звонко чихнув. Я от неожиданности и испуга вздрагиваю. Сердце бьётся как у маленькой птички весьма реалистично.
— Доброе утро, — отвечаю я и переворачиваюсь на спину. Потолок не выражает ничего подозрительного, что могло бы натолкнуть меня на мысли о том, что это всё не по-настоящему. Похоже, я действительно оказалась в ситуации, где мы с Линдеманном просыпаемся под одним одеялом обнажённые.
У Тилля блаженный вид, лицо выражает благостное ничего, руки закинуты за голову, поза расслабленная. Он выглядит совершенно довольным жизнью. Мне пока неясно, что чувствовать по поводу происходящего, поэтому я тоже расслабляюсь и позволяю себе прислушаться ко всем ощущениям. Почувствовать запахи, всмотреться в обстановку номера, ощутить кожей мягкость ткани постельного белья, услышать чужое размеренное дыхание.
Мне в эту секунду так отчаянно хорошо, что хочется мурлыкать. От переизбытка эмоций даже немного хочется всплакнуть, но я держусь. Господи, неужели эти догонялки наконец закончились? Почему я не сделала этого раньше?
— Теперь сбежишь? — уточняет Тилль, и мне неясно, всерьёз он это или нет.
— Куда? — со смешком переспрашиваю я, будто у меня действительно есть возможность сейчас подскочить и без одежды сигануть в окно.
— От меня, — добавляет Линдеманн таким тоном, будто это очевидно. Моя улыбка тихонько меркнет под гнётом опаски в его голосе. — Ты пришла, но это мог быть очередной порыв. Ты пришла, потому что я пригрозил тебе финалом. Ты бы не пришла сама.
— Я бы пришла, — уверяю я, повернувшись на бок и подперев голову рукой. Тилль зеркалит позу и прямо смотрит мне в глаза, хотя это всё напускное, по взгляду видно, что ему по-настоящему боязно, не лгу ли я. — Да, это бы произошло, но позже. Возможно, сильно позже. Вчерашний разговор напомнил мне о том, что у чужого терпения есть пределы. Я слишком заботилась о себе, чтоб подумать о твоих чувствах. Это нечестно. Прости, — я говорю это на одном дыхании, боясь упустить хоть слово, и чем дальше я захожу, тем шире становится улыбка Тилля.
— Ви, — перед тем, как продолжить, Линдеманн набирает в лёгкие побольше воздуха, но вместо продолжения фразы снова чихает.
— Я знаю, что наломала дров, — продолжаю я, не дав Тиллю сказать, — но я буду стараться исправиться. Как минимум прекращу от тебя бегать, как от прокажённого.
— Почему ты убегала?
— Потому что слишком боялась того, насколько сильно меня к тебе тянет, — я вновь погружаюсь в то ощущение, когда мне хотелось врасти в его тело и не приближаться на расстояние выстрела. Одновременные противоречивые сигналы мозга доводили до сумасшествия. — У меня, кажется, никогда такого не было.
— Я понимаю. Мне тоже было страшно, — Тилль ложится на спину и привлекает меня в свои объятия. Я кладу голову на его грудь и слушаю нестройный стук сердца. — С самого начала.
— Ты вёл себя очень смело, — с долей уважения заключаю я, вспомнив, как Тилль охотно касался меня и смело инициировал разговоры.
— Страшнее было, что ты исчезнешь. Откажешься от сотрудничества, расстанешься с Рихардом и пропадёшь со всех радаров. Я боялся этого больше, чем инициативы, — мне становится искренне стыдно, что я не думала о перспективе потерять его, а лелеяла лишь свои личные беспокойства. В качестве немого извинения я приподнимаюсь, чтоб поцеловать его за ухом и пробежаться дорожкой поцелуев до ключиц.
— Мне не стоило отталкивать тебя, — говорю я тихо.
— Ты имела право бояться, это нормальное человеческое чувство, — отвечает Тилль, поглаживая меня по голове. — Главное то, в какой точке мы оказались сейчас.
Я хочу его поцеловать, но вспоминаю о нечищеных зубах и неохотно сбрасываю с себя одеяло. Тилль провожает меня до ванной очень похотливым взглядом. Пока я стою с зубной щёткой во рту, из номера доносится ругань: половины речевых оборотов я даже не знаю.
— Что произошло? — с пастой на губах спрашиваю я, распахнув дверь ванной.
— Мы опаздываем на самолёт, — Тилль забегает в ванную и отпихивает меня от раковины бедром, чтоб достать из шкафчика за зеркалом зубную щётку и выдавить на неё остатки пасты из маленького тюбика. Настаёт моя очередь выругаться и поразить Тилля своим словарным запасом — уже в русском языке. Он с улыбкой и щёткой во рту неумело повторяет за мной «ебучий случай», чем заставляет меня расхохотаться.
***
Я не успеваю заметить, как спокойно моё сердце в Германии, какое тут стылое небо, потому что мы совершенно бессовестно проспали почти сутки с перерывами на еду и секс и чуть не пропустили предпоказ документального фильма о «Rammstein» — Тилля разбудил лишь звонок разъярённого Стива, который заметил, что Линдеманн с позавчерашнего дня не выходил на связь. — Да, еду, — сонно лепечет Тилль, натягивая трусы. — Собирайся. Я отрываю голову от подушки и обвожу неосмысленным взглядом комнату. Это не моя спальня. Точно. Я у Тилля. У меня даже не было возможности изучить интерьер, потому что я изучала чужие эрогенные зоны и открывала новые в себе. Теперь я медленно прохожусь по коридору и с любопытством заглядываю в многочисленные уютно обставленные комнаты. Мимо то и дело проносится Линдеманн, ругающийся себе под нос. Я была в душе с пару часов назад, перед тем, как мы последний раз отрубились, а Тилль тогда поленился — приходится бегать. Я же принимаю волевое решение не краситься, поэтому лишь натягиваю джинсы, вытащенные со дна чемодана, и ныряю в чужую объёмную футболку. — Готова? — наконец спрашивает одетый Линдеманн. Я в этот момент сижу на кровати и скроллю ленту со скучающим видом, боясь снова заснуть. — Да я давно готова, — хмыкаю я. Мы молча едем до места проведения мероприятия, неизменно целуясь на каждом светофоре — я никак не могу поверить в реальность происходящего и насытиться Линдеманном. Предпоказ проводится в каком-то, видимо, лофте, внутри прохладно и пахнет сыростью, но по мере приближения к нужному помещению в коридоре усиливается гул, и к запаху сырости примешиваются запахи чужого парфюма, алкоголя и сигаретного дыма. — Явились! — с напускной радостью в голосе извещает Стивен, и все взгляды устремляются на меня и Тилля. У Рихарда очень комично меняется выражение лица: он выпучивает глаза, его брови медленно ползут вверх, а рот открывается в немом вопросе. Я не сдерживаюсь и начинаю хихикать, глядя на него. Он очень выразительно указывает взглядом на руку Тилля, покоящуюся на моей талии, и пытается что-то одними губами спросить, но я отмахиваюсь. От оскорблённого «Ах!» и прижатых к груди рук мне становится ещё смешнее. Я сажусь на краешек дивана и утыкаюсь взглядом в дыру в обивке, явно прожжённую сигаретой, стараясь отвлечься от своего смущения. Тилль пристраивается рядом и вообще не пытается соблюдать никаких границ — располагает руку на моём плече и тесно прижимается. На нас с изумлением смотрит Стивен, Рихард по-прежнему играет бровями и едва из штанов не выпрыгивает, остальные же выглядят абсолютно безразличными, и это скорее хорошо. Непонятно пока, в каком статусе я сюда явилась, могу ли присутствовать на тусовке чисто своих, но присутствие Марго рядом с Круспе меня немного успокаивает. — Давайте смотреть, раз уж все собрались, — призывает Стивен и с пульта запускает проектор, который проецирует изображение почти во всю стену напротив нас. Все разворачиваются в сторону экрана и предвкушают. Тилль на всякий случай прячется в капюшон худи, стараясь защититься, и я знаю, что сегодня он спасается от собственного внутреннего критика, который всегда беспощаден к Линдеманну.***
— С премьерой, ура! — Рихард поднимает бокал виски, и звон льда растворяется в нестройном всеобщем «Ура!». Я наблюдаю, как вся команда на дотлевающих остатках адреналина обсуждает получившийся фильм, жмёт друг другу руки и хохочет. Мне приятно и немного неловко быть частью этого шума. Тилль привлекает всеобщее внимание негромким, но требовательным «Друзья!», и десятки взглядов устремляются на него. Он произносит очень пафосную, но тем не менее трогательную речь, озвучивая благодарность каждому из присутствующих членов команды за определённый вклад в создание документального фильма о группе. Он не забывает никого, и пропускает только тех, кто пришёл за компанию и не приложил руку к созданию самого фильма. Документалка вызывает во мне бурю чувств и эмоций, я до сих пор остаюсь под впечатлением от увиденного и не могу перестать улыбаться от уха до уха. «Rammstein» — абсолютные, стопроцентные легенды, и мне невероятно повезло жить с ними в одно время и в одном пространстве. Документальный фильм отлично демонстрирует масштабы работы, которую проделывает огромная команда для того, чтобы люди могли слышать и видеть свою любимую группу. Я даже не могу сказать, что наиболее меня впечатлило в просмотренном, потому что каждая минута демонстрирует ни с чем не сравнимый масштаб проделываемой работы. В творчестве этой группы есть место и упорству, и тяжёлой работе, и веселью тоже. Рихард под всеобщий шум наконец не выдерживает и тащит меня за руку на улицу, по пути набрасывая на меня своё пальто, насквозь пропахшее сигаретами и его повседневным парфюмом с нотами алкоголя, сухофруктов и кожи. Я глубоко вдыхаю смесь ароматов и не сдерживаю улыбки, когда Круспе поднимает воротник и закутывает меня в одежду, словно маленькую. — Рассказывай сейчас же! — громко требует Рихард. — Сначала ты плачешь мне в трубку, что всё рухнуло, а потом приходишь в обнимку с Тиллем! Это что такое? Я смеюсь, потешаясь забавному выражению лица Рихарда и истерическим ноткам в его голосе. Он нервно прикуривает сигарету и зажмуривает один глаз от летящего дыма. Я плотнее запахиваю пальто и ёжусь от порыва холодного ветра. Рихард же выглядит разгорячённым просмотром и виски, поэтому не замечает ни холода, ни начинающего накрапывать дождя. — А что тебе рассказывать? — беспомощно спрашиваю я, потупив взгляд. Рихард возмущённо пыхтит и фыркает. — Ну, он меня выгнал, потому что я ему надоела со своей неопределённостью, а потом я пришла и дала ему эту определённость. — Пришла и дала ему себя? — хмыкает Круспе. Я, кажется, краснею. — Рич! — возмущаюсь я, и он заливисто смеётся в ответ. — Какая пошлость. Круспе протягивает мне открытую пачку и зажигалку, намекая покурить вместе с ним, и я с удовольствием принимаю предложенное. — А что ещё произошло в России? — интересуется Рихард спустя пару минут курения в тишине. Я думаю, с чего бы начать, и приступаю к рассказу. Круспе реагирует ярко, вздыхает и посмеивается в соответствующие моменты, и он выглядит по-настоящему заинтересованным. Мне приятна такая вовлечённость. — Вот так, — подытоживаю я и с удовольствием наблюдаю за тем, какой Рич по-кошачьи плавный: он потягивается, зажав сигарету между губ, и тихонько постанывает от удовольствия, будто мяучит. Хорошо, что Рихард остался в моей жизни, иначе это было бы по-настоящему большой потерей. На улицу выходит Тилль, тоже без куртки, как Рихард, и на ходу прикуривает сигарету. Я сразу расплываюсь в улыбке, как вижу его, и он подходит ко мне, чтоб приобнять за плечи. — Кошмар, мы нарушили наш договор, — с прискорбием заключает Рихард, насмешливо глядя на Линдеманна. Тот посмеивается в ответ. — Оно того стоило, — говорит он с уверенностью. Круспе утвердительно кивает головой и отвлекается на звонящий в кармане телефон. Кратко извинившись, Рич переходит на другую сторону улицы, чтоб поговорить в приватной обстановке, окружённый лишь облетающими деревьями.***
— Получается, это наше первое свидание. Спустя столько времени, — Тилль хмыкает и поднимает бокал, предлагая выпить. — Спасибо, что согласилась. — Спасибо, что пригласил, — вежливо откликаюсь я и делаю глоток. — Я прочитала все материалы по сборнику, — делюсь я. Тилль смущённо опускает взгляд. — Не смущайся. Это очень пронзительно. Только вот… мне показалось, что в тебе живёт много боли, раз ты пишешь вот так. Тилль вздрагивает, словно от лёгкого удара током, и окончательно отводит глаза. Мне становится неловко за такое бесцеремонное вторжение в чужое личное пространство, и я уже хочу извиниться, но Линдеманн тихо произносит: — Знаешь, даже больше, чем ты можешь себе представить, — у меня сердце сжимается от такой искренности и от того, какое раздробленное в крошку стекло в глазах Линдеманна. Я съёживаюсь, как от хлёсткого ветра, хотя в ресторане более чем тепло. — Но с этой болью можно договориться о сотрудничестве. Чья-то боль складывает ноты в музыку, создаёт картины и снимает трогательные фильмы. Моя рождает стихи, и я вытягиваю эту боль из себя строчка за строчкой, освобождаясь. — И рисунки? — я вспоминаю зарисовки в блокноте. — Рисунки просто упорядочивают мысли, помогают сосредоточиться. Но они часто соседствуют со стихами, — на этой фразе подходит официант, и я опасаюсь, что момент может быть упущен, но Тилль спокойно продолжает под тихое позвякивание убираемых приборов. — Если бы не творчество, я бы давно сошёл с ума. Хотя многие уверены, что я уже. Я хмыкаю и качаю головой, беззлобно осуждая каждого, кто делает поспешные выводы, основываясь лишь на сценическом образе Линдеманна. Даже если просто всмотреться в их песни глубже, можно увидеть нескончаемый поток нежности и тоски, который бывает скрыт за песнями провокационными и злыми. Нужно лишь немного погрузиться. Я и сама поначалу не понимала, в чём феномен группы «Rammstein», пока не стала внимательнее изучать их творчество и не наткнулась на множество произведений, которые по определению не могут оставить равнодушным никого. Тилль умеет хлёстко и безапелляционно бить прямо в лицо прямолинейностью, грубостью, обличением людских пороков, но помимо этого он умеет быть поразительно нежен и тонок. Меня удивляет и восхищает он, его душа, в которой сокрыто столько всего. Почему-то дальше за одним откровенным вопросом следует ещё более откровенный, и мне постепенно открывается та сторона Тилля, о которой многие могут лишь размышлять, а остальные и вовсе не догадываются. — Расскажи, из-за чего ты в последний раз плакала? Если не считать прощаний с семьёй, — уточняет Тилль, предугадав мой ответ. Я задумываюсь и рассматриваю крупинки сахара на бокале с моим коктейлем. Когда я вспоминаю, мне не удаётся сдержать смешка. — Мне попалось трогательное видео про собак, — признаюсь я, и Тилль смеётся с умилением. — А что бы ты сказал себе двадцатилетнему? Какой совет бы дал? — мне интересно, как Линдеманн оценивает свой путь, как он изменился и какие основные выводы сделал. — Никуда не торопиться, — Линдеманн улыбается снисходительно, словно не осуждает себя и до сих пор понимает, куда спешил тот парень. — Потому что всё будет хорошо, рано или поздно. — Хорошо — это как? — Так, как я мечтал. Точнее так, как я даже не смел когда-то мечтать. Меня трогает такой ответ, потому что я представляю себе двадцатилетнего Тилля, совсем зелёного, спешащего успеть всё и сразу, мечтающего, очарованного и разочарованного взрослой жизнью. Я вспоминаю и себя в двадцать лет, когда я тоже больше спешила, стремилась взять от жизни всё предложенное, всё возможное. Даже перед началом всей этой кутерьмы с Тиллем и Рихардом я так же спешила, не позволяя себе замереть и осмотреться по сторонам. Теперь я гораздо чаще останавливаюсь и стараюсь уловить себя в «сейчас»: понять, что я чувствую, вслушаться в звуки. Очень важно осознавать себя в текущем моменте, а не гнаться постоянно за призрачным «потом». — Скажи, а что самое лучшее ты по-твоему написал? — спрашиваю я спустя несколько минут мирного, не тягостного молчания. — Я думаю, что самое лучшее ещё не написано. Иначе если я уже выдал максимум, зачем продолжать? — повисает недолгая пауза, в которую я согласно киваю. — Думаешь, можно будет уходить, когда ты поймёшь, что лучше уже не напишешь? — Думаю, что никогда не буду полностью удовлетворён и никогда не решу, что сделал лучшее. Поэтому я никуда не уйду. Пока смерть не разлучит нас, — с ухмылкой заключает Линдеманн и делает глоток виски. В конце концов я осознаю, что нельзя продолжать топтаться около такой важной темы, обходя её стороной, и решаю обсудить сказанное недавно Тиллем. — Ты всё ещё боишься, что я сбегу? — я спрашиваю это таким виноватым тоном, что самой становится немного смешно от своей неуверенности и неловкости. Тилль берёт меня за руку и кивает. — Я думаю, что буду долго этого бояться, но я не собираюсь отдавать тебя ни богу, ни чёрту, — со всей серьёзностью заявляет Тилль, и моё сердце пропускает несколько ударов подряд. Это звучит серьёзнее, чем признание в любви или свадебная клятва, и от такого у меня начинают подрагивать пальцы рук. — Только ничего не говори. Я сам знаю, что это может звучать слишком. В этом, похоже, весь Тилль: он невыносимый романтик, сам при этом осознающий, что не все люди такие же, как он. Мне всё-таки хочется ответить чем-то настолько же проникновенным, но я не могу подобрать слов. Всё-таки слова — оружие Тилля Линдеманна. Свидание не завершается в ресторане. После того, как Тилль закрывает счёт, он помогает мне надеть пальто и тащит меня за руку по хитросплетениям коридоров и лестниц. Я окончательно путаюсь в подъёмах и спусках и просто покорно следую за Тиллем, заинтригованная, чем же закончится это путешествие. В конце концов Тилль открывает тяжёлую дверь, и мы выходим на крышу отеля, в котором расположен ресторан. Меня едва не сшибает с ног сильным ветром, но Тилль крепко держит мою руку. Линдеманн протягивает мне свой шарф, но эта вещь очевидно создана для красоты, а не для практичности. За неимением лучшего варианта, я принимаю предложенное и заматываю шею, после чего поднимаю ворот пальто и прячу нос от ветра. С крыши открывается абсолютно умопомрачительный вид на Берлин, и сейчас я ощущаю себя единым целым с этим городом; кажется, будто эти рыжие реки огней текут по моим венам. Тилль тоже заворожённо любуется видом, и я приближаюсь к нему, чтоб закрепить это мгновение поцелуем, зафиксировать его в своей памяти именно таким: в абсолютном спокойствии и чувстве безопасности.
