Тосты с джемом из голубики

                    — Хенджин-а-а...       Тихий смех куда-то в шею заставляет Хвана вздрогнуть и сильнее обвить пальцами тонкую талию. Он делает это не в первый раз, но каждый раз нервничает и дрожит, особенно когда его обнимают в ответ.       — Сынмин-и, — Хван урчит и жмется ближе. Знакомый сдерживаемый жар окутывает всё его тело, но он сопротивляется ему. Ещё нельзя. Поэтому он просто притягивает ближе к себе, разваливаясь с Сынмином на пустом футбольном поле.       Вокруг уже давным-давно никого нет, только они и июльское небо, полное звёзд. У Хенджина как всегда была напряженная тренировка после основных тренировок с командой, а Сынмин... Сынмин спровадил своих товарищей по клубу и остался ждать. А если точнее, то не выдержал — пришел подглядывать за тренировкой и прятаться на трибунах. Но Хван увидел его, хоть и почти в самом конце тренировки, и уже не мог сдержать улыбки.       Семестр заканчивается через несколько дней, и их ждет жаркое лето. Их последнее лето в школе. Последнее свободное и — Хенджин очень надеется — счастливое. От предвкушения которого почему-то всё внутри тянет.       Хенджин покачивается с Сынмином в объятиях и смотрит на небо, пока Ким рассказывает ему про созвездия.       — Чего же ты не знаешь, Ким Сынмин? — Хенджин завороженно слушает и смотрит в точку, на которую Сынмин указывает их переплетёнными пальцами, очень-очень сильно пытается увидеть там Большого Пса, но видит только их соединенные руки. И от этого Хенджину тепло.       — Что такое любовь, — Сынмин говорит тихо, но Хенджин слышит и туго сглатывает, а Сынмин продолжает. — Но говорят, что это больно.       Хенджин вздрагивает крупно, думая о словах Кима.       Первые недели их знакомства они делали вид, что им просто интересно вместе, хотя общих тем для разговора и не было почти что вовсе, если только несколько музыкальных групп. В основном Сынмин спрашивал Хенджина о футболе, а тот в свою очередь кивал с умным видом, когда Ким отвечал на его вопросы о науке или моделировании. А потом Хенджин понял, что с каждым разом всё быстрее и острее жаждет новой встречи. К Сынмину тянуло, просто с ним рядом Хенджин чувствовал себя иначе. Возможно, счастливее. Возможно, спокойнее. Но это точно было иначе. И смеяться с ним рядом хотелось, и молчать, и слушать. Хотелось узнавать и думать о своих ощущениях рядом с ним, даже если Хван ничего и не понимал в принтерах, технологиях и формулах в той степени, в которой в этом разбирался Сынмин.       Хенджин прекрасно понимал, почему он общается с Сынмином, ведь тянущее чувство и потребность увидеть, граничащая с зудом, отступали лишь в те мгновения, что они вместе урывали между тренировками и научными клубами или на выходных, посещая всё новые и новые места и выставки. Сынмину даже удалось затащить Хвана на бейсбол. Игру он не помнит, а вот улыбку Ким Сынмина, когда его команда выиграла... Хенджин думал, что прослезится от щемящего сердце счастья.       Так что Хенджин понимал, почему он проводит своё время с Ким Сынмином. А вот то, чего он не понимал, — почему Ким Сынмин проводит своё время с ним... И однажды у Хенджина хватило смелости спросить об этом.       Они возвращались из кино в вечер воскресенья, Сынмин настоял, что проводит Хвана хотя бы до середины пути. Хенджин согласился, скорее, просто машинально, потому что вопрос весь вечер крутился в голове.       Он переживал так сильно, что казалось, ещё немного — и задохнется собственным волнением, сжимающим горло, поэтому даже не заметил, что половина пути до его дома уже давно пройдена, а Ким всё ещё шагает рядом. Хенджин мог думать только о своем вопросе, вновь и вновь набирая в легкие воздуха, чтобы наконец-то его задать, а в итоге передумать в последнюю секунду и тяжело вздохнуть. Но в конце концов он всё равно спросил, потому что неизвестность терзала сильнее страха. А Сынмин... Сынмин вместо ответа остановился и взял его за руку, сжал ладонь, и это были самые яркие секунды в жизни Хенджина. Ярче тех, когда он забивал решающие голы в чемпионатах.       Хенджин с силой сжал в ответ, глядя Ким Сынмину прямо в глаза и улыбаясь так широко, как только мог, до сведенных скул и слез в уголках глаз. В тот вечер Хенджин понял, что значит быть влюбленным в первый раз. И, кажется, взаимно.       — Иди домой, Хенджин, — Сынмин держал его за руку у подъезда и смущенно глядел в глаза, стараясь выдержать зрительный контакт и усмирить рвущуюся улыбку, от которой брекеты поблескивали в вечернем свете фонарей. — Мы увидимся уже завтра, вечером.       — Не хочу, — Хенджин поджал губы и капризно нахмурил брови, подходя ближе.       — Давай же, Хван, — Ким со смехом развернул его и толкнул в спину в направлении входной двери.       Сейчас же, спустя почти месяц, сидя на футбольном поле и прижимаясь к Сынмину более открыто, чем когда-либо, Хенджин вспоминает тот вечер воскресенья с улыбкой.       — О чем ты таком думаешь, Хенджин, что так улыбаешься? — Сынмин выкручивается в его руках и смотрит на него. Очки Ким не снял. Наверное, забыл убрать после занятий. А у Хенджина внутри взрывается фейерверк. Может быть, Сынмин так торопился к нему? Хенджин снова улыбается и поддевает носом дужку очков, обнимая сильнее.       — О тебе, Ким Сынмин, — Хван ластится, а Сынмин смущенно фырчит и прячет лицо в ладонях. — Ты красивый, Ким Сынмин.       — Не говори так, пожалуйста, — Сынмин вмиг меняется и сжимается, сильнее прячась. Сердце в груди вздрагивает у Хвана, когда он это видит. А Сынмин продолжает шептать "не говори".       — Хорошо, не буду, — Хенджин упорно лезет носом под сомкнутые на лице ладони, и когда ему удается скинуть одну из них, чтобы открыть половину лица Сынмина, он на секунду смотрит в шоколадные теплые глаза, а затем прижимается губами к щеке, ощущая под ними холодную кожу. — Я докажу, Ким Сынмин.       Сынмин пищит, а Хенджин отстраняется, чувствуя сразу же, как красный заливает всё его лицо. Это их первый поцелуй. Даже в щечку. До этого Хенджин никого не целовал, кроме родителей, но то, что происходит сейчас... Это совсем другое. Его трясет изнутри, но отвести от Сынмина взгляд он не может.       — Ты невероятно красивый, — обещание Хван сдержать тоже не может, потому что слова так упорно рвутся наружу, когда он видит Сынмина в сантиметрах от себя, когда он смотрит ему в глаза и когда он видит, как Ким сам подается вперед, кусая губы и полыхая щеками не меньше, чем сам Хенджин, осторожно вытягивает губы, неловко складывая их трубочкой, и тоже прижимается к щеке Хенджина.       Место поцелуя горит, но внутри пожар куда сильнее. Они оба долго смотрят в глаза друг другу. Тишина стадиона смыкается вокруг них, будто всё в мире, все звезды и всё ночное небо стягивается до той маленькой точки посреди поля, где сидят они и смотрят, бесконечно долго и волнительно смотрят друг на друга. Ветер гуляет в волосах и лезет под одежду, теплый, летний и непослушный, а у Хенджина сердце горит внутри, когда он чувствует, как Сынмин ерзает и придвигается ближе, как крепко держится за положенную поперек живота руку, как хватается подрагивающими пальцами за холодные пальцы Хенджина, а сам поворачивается вполоборота, чтобы лицом к лицу, а губы к губам.       Сынмин задерживается, почти что уже коснувшись губ Хвана, но в последнее мгновение замирает, останавливаясь и напрягаясь. Дышать быстрее начинает, и Хенджин понимает, что и у самого дыхание сбилось, а руки вспотели от волнения. Становится неловко, что Сынмин наверняка это чувствует, но Ким сильнее хватается за ладонь, хотя сдвинуться не смеет. Хенджин не уверен, спрашивает ли тот разрешения или просто боится и сомневается, но решает рискнуть и пойти вперед. Как на поле во время атаки на ворота — нужно бежать, чтобы забить гол. Поэтому и он сейчас проходится языком по своим губам, нервозно смачивает их, тут же краснея в очередном приступе неуверенности. Должны ли губы перед поцелуем быть влажными? Не будет ли Сынмину неприятно? Но за этими размышлениями он теряется и медлит, отчего слюна высыхает, а он снова смотрит на Сынмина, у которого в глазах просьба отражается. Хенджину до сих пор неловко, и сердце уже в горле колотится, но Сынмин тоже облизывает губы и смотрит на сомкнутые губы Хвана, а затем снова в глаза.       Глубокий вдох.       Хенджин медленно и очень робко сокращает расстояние между ними. Пойти в атаку не получилось — струсил, поэтому он ползет, почти что уже прикасаясь губами к розовым губам Сынмина, но в последнюю секунду Ким сам подается вперед, прижимаясь к нему.       Они неловко сталкиваются губами и так же неловко замирают, глядя друг другу в глаза. Хенджину хочется себя проклясть за то, что он такой несуразный, но Сынмин гладит его ладонь и прикрывает глаза. Хенджин следует его примеру.       Губы расслабляются, когда Сынмин расслабляет свои и немного приоткрывает рот, распуская плотно сжатые губы. Так действительно менее неловко, поэтому Хенджин повторяет за ним, на секунду отстраняется и снова прижимается расслабленно, чувствуя горячую и мокрую кожу. Сынмин целует в ответ, тихо выдыхая, а маленькие пузырьки слюны лопаются между ними с почти что бесшумными влажными чмоканьями. Поцелуи короткие и очень осторожные, близки к невесомости, но от них живот стягивает в узел и голова кружится. Хенджин задыхается, а руки дергаются. Хочется прижаться ближе, но Сынмин не меняет их положения и продолжает целовать и держаться за его ладонь, как за якорь. Иногда его губы соскальзывают, промахиваясь из-за неудобной позы, и попадают в уголки губ или щеки. Он всё еще вынужден прижиматься к Хенджину спиной, но перестать целоваться, чтобы поменять положение, никому не хочется. Особенно когда один из поцелуев выходит дольше всех предыдущих.       Сынмин сжимает его пальцы и давит на губы сильнее, Хенджин поддается, раскрывая рот шире, вздрагивает, когда чужой язык касается его нижней губы и тихо скулит, когда эту же губу посасывают вмиг ставшие жадными чужие губы.       Кажется, Сынмин сам себя пугается и вздрагивает от стона-мычания Хвана. Он отстраняется, торопливо обводя губы языком, снимая их слюну с них. И Хенджин опять повторяет его движения, но в следующее мгновение так зависает на розовом и влажном кончике языка Сынмина, когда понимает, что он его касался. Дрожь снова проходится по позвоночнику, а глаза распахиваются от накатившей волны возбуждения и адреналина.       Так много новых ощущений бьют по Хвану, а ярче всего то, что Сынмин снова жмется к нему и прячет лицо у него в шее.       — Прости, — Сынмин задыхается и пищит, посмеивается и фырчит. А Хенджин дрожит. — Хенджин?       Ким отстраняется от него и смотрит в полные страха глаза. Губа подрагивает от переполняющего вихря эмоций, который Хван обуздать не может. Внутри столько всего, и так хорошо, и страшно, и ново, и... Очень страшно.       — Сынмин... — Хенджин скулит, вжимаясь в Кима, который наконец-то меняет их местами и уже сам притягивает его к себе, заключая в объятия и баюкая. Вот теперь Хенджин чувствует себя правильно. Когда он отпускает себя, неловко жмется и тычется в шею холодным носом, когда его гладят длинные пальцы по спине, а к макушке прижимаются уже знакомые губы и оставляют поцелуи.       — Ты мне нравишься, Сынмин-и, — Хенджин жмурится и жмется ближе, говоря это. Очень сильно дрожит, когда рука Сынмина останавливается у него на лопатках. Молчание повисает над ними, а Хенджин считает бешеные удары своего сердца.       — Ты мне тоже, Хенджин, — Сынмин прижимает руку к его спине, а еще вжимает в себя. — Я не знаю, что такое любовь. Но ты мне нравишься. Прости, что не подхожу тебе.       — Ким Сынмин, что за бред?! — Хенджин резко отстраняется от него и смотрит, нахмурив строго брови. Он не может поверить в то, что слышит, потому что перед ним Ким Сынмин с милой родинкой на щеке, красивыми шоколадными и добрыми глазами, которые складываются в полумесяцы, когда он смеется, смеется так красиво и заразительно, что Хенджин никогда не может противостоять этому и сдержать собственный смех, громкий. А еще у Сынмина красивые руки, красивые волосы, нос красивый... Хенджин взглядом блуждает по парню, по аккуратной жилетке, по выглаженной рубашке, по кремовым брюкам и спутанным волосам, опять на несколько мгновений тонет в теплом море, плещущимся в глазах, и завороженно останавливает взгляд на губах. Они ведь тоже красивые, розовые, а теперь Хенджин еще и знает, что мягкие, теплые, дарящие такие незабываемые ощущения, которые, кажется, уже вызывают непреодолимую зависимость. Хенджин не может сопротивляться и снова наклоняется к ним, целуя долго и мягко, робко проводя по чужим губам языком. Когда хочется вдохнуть, приходится отстраниться и посмотреть на краснеющие щеки тяжело дышащего Сынмина.       — Ты идеальный мальчик, Ким Сынмин, — Хенджин закусывает собственную губу, чтобы не разреветься из-за того, как много чувств в нем одном, и все они для Сынмина. Хочется отдать всё и сразу. — Ты идеальный для любого, но выбрал меня. Как ты можешь мне не подходить? Ты умный, добрый, гениальный, ты смешишь меня, а еще ты очень красивый, ты такой красивый, Ким Сынм...       Договорить у него не получается, потому что Сынмин валится на него и снова целует, опять жадно и жарко, а потом мягко и бесконечно нежно.       — Спасибо, Хенджин-и, — Сынмин нависает над ним и опять целует в щеку.       — Будешь моим парнем, Ким Сынмин? — Хенджин говорит это быстрее, чем думает, чем взвешивает это решение. Но как только слова срываются с губ, брать их назад совершенно не хочется. Они кажутся самыми правильными, когда повисают между ними в вечерней и звездной тишине. Сынмин хмурит брови, пытаясь вглядеться в лицо Хенджина и, кажется, что-то там найти.       — Ты не шутишь? — он продолжает хмурить брови, скатывается с Хенджина и смотрит еще раз. — Я?       — А здесь есть кто-то еще? — Хенджин смешно крутит головой и сам крутится по траве, рассматривая пустые трибуны. Почему Сынмин ему не верит, он и не думает. Внутри и так вулкан бурлит от волнения и ожидания ответа. — Здесь только ты, Ким Сынмин. И мне никого другого не нужно.       Хенджин краснеет, слыша собственные слова. Так романтично-мелодрамно, что ему опять неловко, но Сынмин, кажется, успокаивается и избавляется от каких-то своих мыслей, потому что вновь берет его за руку:       — Хорошо, Хенджин, — голос тихий и смущенный, как они оба. — Буду.       Хенджин пищит и смеется неловко, губы кусает, но не сдерживает улыбки. Даже носом шмыгает от волнения и радости. А еще наслаждается, как его снова целуют и гладят по щеке. Сынмин, оказывается, очень нежный. И Хенджин тоже.              — Знаешь, Сынмин-и, — Хенджин отрывается от губ и потирается лбом о лоб Кима. — Я ведь никогда до этого ни с кем не целовался. Это мой первый поцелуй. Или первые десять.              Хенджин неловко хихикает, но напряженно смотрит на идущего рядом Сынмина. Они уже ушли со стадиона, потому что Сынмину позвонили родители, с беспокойством напоминая, что он должен уже быть дома и готовиться к годовым экзаменам. А Сынмин лишь угукнул и крепче взял Хенджина за руку. Поэтому они сейчас идут по темным улицам к дому Кима, жуют одну шоколадку на двоих и украдкой держатся за руки, пока на улицах никого нет. А еще Хенджин решается рассказать это, просто потому что продолжает нервничать и себя накручивать. Вдруг у Сынмина есть какие-то ожидания на его счет?       — Ты серьезно? — Сынмин действительно удивляется и останавливается. — А как же... Как ее? Сонми?       Хенджин краснеет снова и тихо мотает головой:       — Никогда и ни с кем. Это просто слухи, распущенные не мной, — Хван снова краснеет от своих мыслей. — Извини, если ты думал, что я опытнее.       — Джинн-и, — мягкое срывается с губ, и они оба смотрят друг на друга. Сынмин, видимо, не ожидал, что назовет его так вслух. Но Хенджину очень нравится, и он, улыбаясь, кивает. А Сынмин продолжает:       — Я и не думал, я, скорее, боялся, что у тебя слишком много опыта, и я... А я никакой, — Сынмин опять закусывает губу.       — Сынмин, — Хенджину так не нравится этот грустный взгляд. — Ты не никакой. Ты мой парень, Ким Сынмин.       Сынмин неловко кивает и снова притягивает его к себе, целуя за углом своего дома. Чтобы потом сбежать к себе, оставив Хенджина с горячими прикосновениями по всему телу и счастливой улыбкой.       Хенджину очень нравится быть влюбленным в Ким Сынмина.              

***

                    Лето так быстро захватывает в свой плен, что Хенджин не успевает это осознать. Он лишь на мгновения приходит в себя, и каждый раз в эти секунды оказывается в объятиях Сынмина.       В памяти мелькает, как Ким Сынмин следит за тем, как он ведет мяч и бегает по стадиону. А сам Хван в перерывах садится рядом и пьет воду, пока Сынмин продолжает читать свои книжки и делать заметки в тетрадях. А затем вечером они идут к реке Хан, едят корн-доги и украдкой соприкасаются пальцами, пока сидят на лавочке и говорят до самой темноты. Летом Хенджин тренируется на дальнем и немноголюдном городском стадионе, поэтому никто не мешает жаться немного ближе дозволенного и смеяться куда громче приличного, когда они рядом.       Хенджину нравится, и когда они ходят на пикник. Тоже к реке Хан, но уже без тренировок, специально ближе к концу дня или же на целый день. Сынмин иногда занимается с ним физикой или математикой, восполняя пробелы. Хенджин хорошо учится, но ему нравится, когда Сынмин объясняет ему тему. Ему нравится слушать Сынмина, смотреть, как он хмурится или жует карандаш, думая, как бы понятнее объяснить.       Нравится заваливаться в палатку, которую они взяли напрокат, прячась от солнца или ветра, нравится обниматься в этой палатке и получать смешные поцелуи в щеки или нос, пока по брезентовой крыше мелко или крупно стучит дождь. Иногда от этих поцелуев вовсе не до смеха. Они становятся горячими, огненными и нетерпеливыми. Тогда оба отстраняются с трудом, оба тяжело дышат и краснеют, смотрят друг другу в глаза долго, но в конце концов Сынмин поправляет его черные волосы, одергивает свою футболку и возвращается к книжкам или фильму, от которого они внезапно оторвались.       Хенджин лишь жмется ближе. Ему не важно, что они делают, лишь бы вместе. Он счастлив, пока может прошептать Ким Сынмину в объятиях "ты мне нравишься". А потом тихо вздохнуть от любви.       Лето такое жаркое, но сердце печет куда сильнее, когда Хенджин вспоминает, что и завтра он может провести с Сынмином.       Хенджин не думает ни о чем, полностью растворяясь в их новом мире, который они аккуратно создают. Для него быть настолько открытым перед человеком — очень ново. Он смеется громко, не прикрывая рот рукой, жмурится, пачкается, если ест неловко, но куда важнее то, что он делится своими мыслями... Он разговаривает с Сынмином, и, кажется, его впервые за долгое время (или даже за всю жизнь) слушают.       В команде спортсменов особо не поговоришь о страхах, о боязни взрослого мира или о любимых книгах. Хенджину сначала кажется, что его интерес к книгам покажется Сынмину смешным или пафосным. Но на одну из их встреч Ким приносит "Старик и море", о которой Хенджин как-то говорил, и они обсуждают книгу до самой темноты. Хенджин никогда и ни с кем так долго не говорил о книгах. Сынмин просит порекомендовать еще парочку — Хенджин готовит целый список. И видит, как Сынмин теперь иногда читает их, пока ждет его на стадионе.       Хенджин всё лето думает только о Сынмине, живя этими солнечными днями, полными прикосновений. Он не думает об учебе, не думает о сплетнях и слухах, не думает о других и их взглядах, о том, нужно ли ему себя как-то вести, потому что в объятиях Сынмина он расплывается мягким маслом на горячем хлебе, и ему так хорошо. Хенджин в жизни никогда не был так счастлив.       Мама как-то спрашивает у него поздно вечером, в кого он так сильно влюбился, а он отмахивается и до самого сна улыбается в подушку, потому что сердце повторяет "в Ким Сынмина".       Они никогда не называли свои встречи какими-то особенными словами, но в один из вечеров, когда Сынмин по обыкновению провожал Хенджина до дома, у Хвана сорвалось с губ "можем ли мы сходить на свидание?". Конечно, Сынмин соглашается. И Хенджин дрожащими от волнения губами обещает всё устроить.       — Я не сомневаюсь в тебе, — Сынмин шепчет в ухо и быстро и незаметно целует в родинку на шее. Всегда так делает на прощание.       Хенджин снова до самой глубокой ночи улыбается в подушку, поглаживая то место, где еще несколько часов назад были чужие губы. Он никогда не устраивал свиданий, никогда и ни с кем на них не ходил. И не знает, как их организовывать. Всё понимает, что это будет такая же встреча, которых за это лето набралось уже много. Но от названия... Меняется всё.       От ответственности за их "свидание" сжимается сердце, но Хван всё равно делает выбор и просит Сынмина встретиться с ним у входа в час дня в среду.       Будний день кажется прекрасным для свидания в парке аттракционов. Хенджин думает, что он придет пораньше, сможет разведать обстановку и купить билеты на колесо обозрения. Но Хенджин... От волнения одевается слишком долго, а затем слишком медленно бежит на автобус. Футболист, а ноги от переживаний отказывают...       Поэтому Хенджин опаздывает... Прическа путается от бега и пота, а белая рубашка жмет вспотевшее тело. Хенджин такой неловкий... И его встречает Ким Сынмин, опять аккуратный, опрятный, в мягком кремовом кардигане и улыбающийся ярче солнца...       Хенджин спешно пытается пригладить волосы, заправить рубашку, но Сынмин уже подходит к нему и окидывает взглядом, вновь улыбаясь. Хван краснеет, а Сынмин тянет его за руку к воротам.       — Подожди! Сынмин-а, я же билеты не купил! — Хенджин упирается пятками, нервничает.       — Всё хорошо, я уже всё купил, не переживай, — Сынмин поворачивается к нему и мягко улыбается. Глаза сияют, а Хенджин лишь на мгновение шатается, намереваясь провалиться в пропасть из укоров в свою сторону, но Ким подхватывает и не дает это сделать. Ведет к аттракционам.       Сначала Хенджин доверительно следует за Сынмином, а потом понимает, куда они идут... Gyro Drop...       — Сы... Сынмин-и, — Хенджин смотрит на семидесятиметровую башню и туго сглатывает. Хенджин любит адреналин, но он не думал, что сразу так... — Ты уверен, Сынмин-и?       А Сынмин лишь сильнее сжимает его ладонь и поворачивается со счастливой улыбкой. Хван может только слабо улыбнуться в ответ и наблюдать, как башня становится всё выше и выше с каждым шагом, а визги посетителей всё громче.       Они встают в очередь, а Хван всё продолжает смотреть на то, как люди кружатся в воздухе. С каждым шагом волнение всё сильнее скручивает желудок, но Сынмин прижимается к его боку.       — Боишься, Хван Хенджин? — он озорно щурит глаза и тихо смеется. Хенджин опять смотрит только на него, а весь шум и чужие крики остаются где-то в другой вселенной. Всё меркнет, кроме блестящих счастливых глаз. Хван надеется, что его Сынмин видит таким же.       — Ты сумасшедший, Ким Сынмин... — Хенджин закусывает губу, тоже пытается сощуриться, но срывается на улыбку.       — А ты только понял? — Сынмин снова шепчет в самое ухо и прижимается губами. Хван вздрагивает, чувствуя адреналин уже сейчас, ведь прикосновения посреди толпы разгоняют кровь не хуже свободного падения.       — Пойдем, Джинн-и, наша очередь, — Сынмин тянет его, вынуждая Хенджина на ватных ногах последовать за ним.       Хван садится и пристегивается, поднимает руки, чтобы сотрудники проверили страховку, и надевает очки, внимательно следя за Сынмином и взглядом проверяя его страховочные ремни.       Звучит сигнал, предупреждающий о начале подъема, и Хенджин сглатывает скопившуюся слюну, наблюдая, как ноги отрываются от земли. А затем...       Сынмин берет его за руку, и они сплетают пальцы. Тепло разливается по всему телу, а от высоты кружится голова, хочется кричать, но страха нет. Хенджин кричит от эмоций и счастья, держа руку очень дорогого человека в своей. Его крики долетают до самого неба, и он не уверен, что будет когда-нибудь еще так же счастлив в своей жизни.       Но в следующую секунду Сынмин сжимает его пальцы сильнее, и Хенджин смотрит на него. Они уже летят вниз, а вокруг снова кричат оглушительно, они тоже кричат и смеются, крепко держась друг за друга.       Внутри у Хенджина распускаются тысячи самых прекрасных и нежных бутонов.       Сынмин не перестает улыбаться, пока они идут по дорожке к американским горкам, он смеется громко, пока они летят и крутятся на петлях. Его глаза горят восторгом, и Хенджин впитывает каждую эмоцию. Он всегда видел мир картинами, запоминал цвета, детали... И в Сынмине и о нем он запоминает всё, каждую секунду сохраняет в сердце как удачную фотографию.       Весь день они смеются, едят, гуляют и кричат от радости. Хенджин опять забывает, что это свидание, но потом... Потом он видит объявление, что в шесть вечера будет салют, поэтому тут же принимает решение. Бежит за чуррос и заодно покупает билеты на колесо обозрения.       Хвану кажется, что будет очень романтично, если они съедят палочки, пока будут смотреть на салют из кабинки колеса обозрения, которая медленно поднимается над всем парком. Вот только всё съедается до момента, когда они оказываются в кабинке. И в большей степени это вина Хенджина. От волнения он так забывается, что сгрызает почти что всё, пока Сынмин лишь подает ему новые палочки и медленно кусает одну свою. Хенджин так нервничает, что понимает, что случилось, только когда они уже оказываются в кабинке. Сынмин тихо смеется и гладит его по голове, успокаивая, пока Хван хохлится и дуется на себя.       — Брось, Джинн-и, — Сынмин треплет его по черным волосам. — Всё хорошо. Купим еще, если хочешь.       Хенджин молчит и краснеет, стыдясь за свое обжорство.       — У тебя шоколад на щеке, Хван Хенджин, — Сынмин выдерживает его испепеляющий взгляд и пожимает плечами. — Не сотрешь?       Хенджин поджимает губы и куксится сильнее. Сынмин лишь фыркает и смотрит за стекло. На его лице такая довольная улыбка, от которой Хенджин забывает обо всем: и о своей неловкости, и о съеденных палочках, и о том, что всё не совсем так, как он хотел. Только вечерний город, огни и Сынмин, у которого на лице теперь улыбка и всполохи взрывающихся фейерверков. Это красиво настолько, что Хенджин чувствует, как слеза скатывается с уголка глаз. Это слишком красиво для его влюбленного сердца, которое теперь дорожит Сынмином.       Сынмин продолжает смотреть на салют, поэтому стереть слезу Хван успевает, чтобы потом поймать чужую хитрую улыбку.       — Так не сотрешь? — Сынмин щурится и ближе наклоняется, пододвигаясь на скользком сиденье.       Хенджин мотает головой, упорно сжимая губы. В животе бабочки носятся в разные стороны. Хван поклясться может, что чувствует, как бьются их крылья.       — Если не сотрешь на счет три, я сам это сделаю, — Сынмин руку на плечо кладет и снова к уху наклоняется. Шепчет хитрые слова, но Хенджин и без счета может сказать, что стирать не будет. Он подождет, если ожидание значит, что Сынмин к нему прикоснется.       — Один, — Сынмин сильнее вдавливает пальцы в белую рубашку, а Хван продолжает терзать губы и сдирать тонкую кожицу.       — Два, Хван Хенджин, — губы Кима вновь у самого уха, дыхание скользит по скуле и останавливается там, где кожу стискивает от сладости шоколада, у кромки губ. Сынмин замирает и отрывает взгляд от этого места, чтобы посмотреть Хенджину в глаза. А Хван давно смотрит неотрывно, ждет этого столкновения взглядами. Дышит быстро и прерывисто. Сам губами шепчет беззвучное "три", но ничего не происходит. Сынмин смотрит на него и усмехается.       — Три, — Хенджина опережают, заставляя проглотить возмущение, потому что Сынмин быстро слизывает шоколадную каплю и отстраняется с тихим смехом. Слюна быстро сохнет на коже и стягивает ее, а Хван морщится, рукой тянется, чтобы стереть, и с новой силой возмущенные взгляды кидает. Но Сынмин ловит его руку, держит за запястье и опять прикасается к тому месту, но уже губами, целует нежно.       Хенджину остаётся только промычать и сдаться, руками держаться за Сынмина, пока его губы сминают. Пальцы непослушно лезут в идеально уложенные волосы Кима, путают их, вызывая довольный смешок, от которого Сынмин легко прикусывает нижнюю губу и снова возвращается к поцелуям. С каждым разом они все смелее и увереннее, каждый из них учится быстро, а отвечает на прикосновения пылко. У Хенджина уже голова кружится от интенсивности, но он продолжает двигать губами и жадно хватать ртом воздух, стоит Сынмину вновь вернуться мягкими прикосновениями к его щекам.       Колесо уже почти что заканчивает круг, а они продолжают целоваться и не отпускать друг друга. Хенджин бросает взгляд на губы Сынмина и краснеет, видя, насколько они припухли. Слишком уж легко догадаться, что здесь происходило, особенно пока Сынмин продолжает гладить большой ладонью его шею и вновь возвращается к губам.       — Сынмин, земля,— Хенджин успевает выдохнуть перед очередным поцелуем, а Сынмина хохот пробирает, но он всё равно продолжает посасывать его губы. — Сынмин, я серьезно, нам сейчас выходить. Нас увидят же...       Паника от того, что двери вот-вот раскроются и все их увидят, красных, растрепанных и находящихся в объятиях друг друга, сдавливает виски. Но Сынмин отстраняется с последним поцелуем и быстро поправляет волосы у себя, а заодно и у Хенджина.       — И ты еще смеялся, что я слишком правильный мальчик, Джинн-и, — Ким снова усмехается и подмигивает, вставая, чтобы ловко выйти из открывающихся дверей кабинки. Хенджин вскакивает и бежит за ним.       — Ким Сынмин... — он виснет на Сынмине и прижимается к его виску своим лбом, бодается, а Сынмин опять смеется и держится за перекинутую через свое плечо чужую руку, пока они идут по тихим и дальним аллеям парка, подсвеченным милыми фонариками и гирляндами. Крики и восторженные визги посетителей остались где-то позади, а здесь очень уютно и свежо.       — Спасибо, Джинн-и, — Хенджину достается очень долгий взгляд, очень серьезный, но он не смеет отвести собственный. — Это было прекрасное свидание.       Сынмин замолкает, неловко поджимает губы и смотрит на весь сверкающий в вечерней темноте парк аттракционов. Хенджин робко молчит рядом, потому что кажется, что у Кима есть еще что сказать.       — Это было действительно прекрасное свидание, — Сынмин продолжает следить за поющей и сверкающей детской каруселью, которую видно издалека. — Я в последний раз был в подобном месте только в детстве. С родителями, еще в младших классах.       Хенджин удивленно хлопает глазами, потому что аттракционы — то, куда они постоянно ходили всю школу. Не только с родителями, но и с одноклассниками, с командой... Это было что-то естественное и привычное, очень банальное. Особенно когда они только выстраивали отношения с командой, когда были громкими подростками. У Хенджина дома целая коллекция ободков с забавными ушками и мордочками. А у Сынмина такого никогда не было? Но теперь он по-особенному заново прокручивает весь сегодняшний день и тот восторг, который отражался на лице Сынмина. Каждая улыбка вспыхивает перед глазами.       — Прости, я не знал, — резко Хенджин чувствует невероятную грусть. А ведь он еще и опоздал. — Я должен был стараться лучше! Прости, Сынмин-и...       — Ты шутишь?! — Сынмин отрывается от разглядывания каруселей и смотрит на Хвана уже строго. Опять брови хмурит, отчего Хенджину хочется съежиться. Сынмин такой серьезный... — Джинн-и, это один из лучших дней за долгое время. Я не помню, когда так смеялся в последнее время... И был так счастлив.       Сынмин снова сплетает их пальцы и улыбается Хенджину. Что-то внутри скручивается у Хвана, вынуждая поджать губы. Эмоции кутают в себя, вызывая горько-сладкую волну, которая выливается в желание сделать Сынмина самым счастливым.       — Подожди здесь, пожалуйста, — Хенджин мягко освобождает свою руку и срывается с места, оставляя Кима хлопать глазами.       Хенджин очень надеется, что лавки еще не закрыты. Он врывается в первую попавшуюся и маниакальным взглядом обводит прилавки с товарами. Яркие значки, флажки и бесконечное количество ободков... Глаза разбегаются от разнообразия, но милые и пушистые ушки, похожие на медвежьи, привлекают его внимание. Он сначала думал про лягушонка, но затем вспомнил мягкий кардиган Кима, шоколадные глаза... И поэтому он уже несется обратно с двумя ободками в руках.       Сынмин встречает его непонимающей улыбкой, а Хенджин тяжело дышит и подрагивающими пальцами надевает ему на голову ушки, любуется и делает фотографию украдкой, пока Сынмин сияет от восторга и трогает пальцами мягкие уши и обруч.       — Я тоже, — Хенджин не перестает тяжело дышать после бега, но подходит еще ближе и сам берет за руку, с колотящимся сердцем наблюдая за тем, как Сынмин отвечает на прикосновение. — Тоже не помню, когда мне было так хорошо. Спасибо, Сынмин-и, за этот день.       Хенджин не успевает подумать или запретить себе, потому что он не в состоянии сопротивляться желанию обнять. И он обнимает Сынмина, прячет нос у того в складках кардигана и дышит древесным запахом тонкого парфюма с одежды и кожи. От прикосновений Ким вздрагивает, но тут же обнимает в ответ, прижимает к себе и снова целует в родинку на шее.       — Спасибо, — Сынмин с тихой улыбкой еще раз трогает пальцами ободок. — Я рад, что мы вместе.       Горячие слова Сынмин выдыхает на ухо, отчего мурашки расползаются по всей коже Хенджина, а сердце туго сжимается.       — Я тоже рад, что ты у меня есть, Минн-и, — Хенджин прикусывает губу, пробуя эту форму имени на вкус. Звучит сладко и робко, очень нежно. Именно так, как Хенджин чувствует.       — Звучит хорошо, Джинн-и, — Сынмин фырчит и носом потирается о щеку, а затем отстраняется. — Но нам, наверное, пора. Ты устал?       Хван может лишь слабо кивнуть. Да, день был действительно насыщенным, и хочется завалиться в постель и проспать до полудня. Но сначала, конечно, традиционно пропищаться из-за Ким Сынмина. И из-за их первого официального свидания.       — Тогда пойдем домой, я провожу, — Сынмин говорит это привычным тоном, отчего у Хвана ноги подкашиваются. Это всегда так: Сынмин чаще всего провожает его до дома и не терпит возражений. Хенджину неловко из-за этого, потому что спортсмен тут он, а Сынмин... Сынмин библиотечный и идеальный мальчик, но рядом с ним Хенджин чувствует себя под защитой, поэтому из раза в раз проваливается в это безопасное чувство. Тонет в той заботе, что получает. И сейчас он может только кивнуть и топать рядом.       — А почему ты был на аттракционах только в детстве? — но Хенджин редко мог идти просто молча. Поэтому любопытство опять берет вверх, пока они медленно идут по тихим переулкам к его дому.       — Потому что потом началась школа, занятия и я... — Сынмин поджимает опять губы и трет свой локоть, будто из чувства неловкости. Хенджин тут же за руку берет, успокаивая. — Потом началась учеба, и я всё время только учусь, Хенджин. У меня никогда не было такого, чтобы я гулял с кем-то допоздна. У меня не то чтобы парня, у меня друзей не было никогда. Родители говорят, что только трудолюбием и мозгами можно пробиться в этом мире. И я думаю, что они отчасти правы. Трудолюбие и упорство очень много дают, поэтому... Поэтому я должен работать усердно, учиться изо всех сил, чтобы... Если честно... — Хенджин слышит в его голосе столько усталости, но он, кажется, знает, что Сынмин хочет сказать. — Если честно, я не знаю, для чего это. Нет, я понимаю, что хорошие оценки должны обеспечить мне поступление в университет, а хороший университет хорошую работу. Но что если... Всегда же остается это "если"... Что если этого не произойдет? А что если я буду несчастен на этой "хорошей" работе? А что если я не найду эту "хорошую" работу или мне не понравится учиться? Мне восемнадцать... Как я могу знать точно, что мне нужно в этой жизни? Как я могу быть в этом уверен? Я не понимаю... Когда я все время учусь, я сосредоточен на этом и у меня нет времени думать обо всех этих бесконечных "если", но как только я останавливаюсь... Они ужасно меня пугают, Хенджин...       Сынмин качает головой, стараясь отогнать эти мысли, и Хенджин снова повторяет его движение, а еще сильнее пальцы сплетает.       — Знаешь, — Хенджин слабо пинает воздух, вспоминая бесконечные отработки пасов. — Футбол ничем не отличается от науки... Всё те же "если"... Я понимаю, о чем ты. Мне тоже очень страшно. Что если я не хочу заниматься футболом до конца своих дней? Какое у меня вообще будущее? Большой спорт? Сборная? Туда не всех берут, а если меня не возьмут? Тогда мне нужен запасной план. Есть ли он у меня? Поэтому я должен успевать и в учебе, и в футболе. Или мне всё же нужно выбрать? Как у меня могут быть ответы для выбора пути на всю свою жизнь? Это так нечестно...       Хенджин тяжело вздыхает, чувствуя, как легкость дня начинает меркнуть. Снова бесконечные вопросы и сомнения бьются о черепную коробку.       — И что нам делать? — Сынмин останавливается и смотрит на Хенджина растерянно и испуганно, глаза по-детски открытые и такие доверчивые. Хван видит, как Сынмину страшно не знать всех ответов.       — Не знаю, Минн-и, — вот только у Хенджина никогда нет ответов на все эти бесконечные вопросы, но, кажется, сегодня ему впервые есть, что им противопоставить. — Давай не будем об этом думать сегодня. Я очень хочу тебя обнять сейчас.       — А я поцеловать, — Сынмин робко улыбается, но кивает и подходит ближе, когда Хенджин раскрывает объятия. Губы тут же находят чужие, и от этого становится сладко и хорошо. Хенджин чувствует чужой напор и легко сдается, раскрывая рот и пропуская язык, позволяя тихим и липким звукам поцелуев наполнить их укромный уголок на пустой улице.       — Знаешь, сегодня мне не так страшно, — Сынмин отстраняется и тихо улыбается, снова прижимаясь ближе.       — Мне тоже, Минн-и, — Хенджин укладывает голову у него на плече и тоже обнимает изо всех сил, со всей заботой и всем тем счастьем, что у него в сердце опять стучат.              Это лето для Хенджина становится самым счастливым.              В это лето он узнаёт, как же сильно его сердце может любить.