Тосты с джемом из голубики

                    — Хенджин! — тонкие пальцы сжимают плечи через футболку. Хенджин слышит какое-то беспокойство в чужом, но таком тёплом и родном голосе, но не в силах раскрыть глаза. Хочется остаться в темноте и мягкости постели, пахнущей медовым гелем для душа Сынмина навсегда. После тяжелого учебного дня оказаться впервые в квартире Сынмина, смотреть с ним дорамы и есть снеки, чтобы потом обниматься и уснуть вместе... Он не мог представить себе лучшего вечера пятницы. Или мог? Хван решает проверить и тянется в темноте наощупь к хрупкому телу, чтобы завалить на себя и найти губы.       Губы найти не получается, поэтому Хван довольствуется щеками, мычит разморенно и жмурится, намереваясь провалиться снова в сон и опять обязательно с Ким Сынмином в объятиях. В квартире Сынмина так уютно, особенно в его комнате. Пусть она и напоминает немного библиотеку со всеми этими заполненными книгами шкафами, ровными линиями, пастельными цветами и тишиной. Но в ней столько Сынмина, что Хенджину всё равно нравится. Очень.       Хенджин легко улыбается и сильнее старается обвить шею Кима, лежащего на его груди. Сон уже почти что заполучает его в свои лапы, но тут он слышит вновь шипящее:       — Хенджин! — Сынмин брыкается и выпутывается из объятий, а Хван всё же открывает глаза и недовольно хмурится в темноте. — Хенджин, быстрее!       Хенджин ничего не понимает и трет неловко сонные глаза со слипшимися ресницами. Футболку одергивает и смотрит в темноте комнаты на взъерошенного Сынмина, который нервно смотрит на дверь. Хван уже открывает рот, чтобы спросить, в чем дело, но тут до него доносится:       — Сынмин! — женский голос из коридора заставляет вздрогнуть. — Сынмин, мы дома!       Хван смотрит на сжавшегося Сынмина и снова на закрытую дверь. Почему-то ужас Сынмина чувствуется кожей. Они просто смотрели сериал, просто целовались и затем просто уснули в обнимку. Они оба растрепанные, но им не за что чувствовать вину. Разве что за то, что они в одежде уснули на расправленной кровати. Может быть, Сынмин за это беспокоится? Хенджин ерзает и выбирается из-под одеяла, снова сонно растирая лицо руками. Он смотрит на Кима, а тот с широко раскрытыми глазами смотрит на дверь и обратно на Хенджина, прикрывает рот рукой.       — Минн-и, в чем дело? — Хван тянется взять за руку, но Сынмин одергивает ее, будто ошпариться боится. — Это твоя мама?       Ким успевает только кивнуть, как в следующую секунду дверь без стука раскрывается и включается ослепительный яркий свет.       — Ты чего в темноте сидишь, Сынмин? И почему не вышел нас встречать? — высокая и худая темноволосая женщина появляется в дверях и переводит взгляд с выключателя на замерших на кровати парней. — А вы кто?       Она тут же хмурит брови, и Хенджин видит определенное сходство в этой привычке. Но ее взгляд более строгий, чем у Сынмина. Или это только для него такое?       Хван спросонья слишком медленно прогружается, поэтому реагирует не так быстро, как того требуют правила приличия. Сынмин первый вскакивает с кровати и делает шаг к матери.       — Мама, это Хенджин, — голос у Сынмина ломается, и на это Хван реагирует, выпутываясь из одеяла и вставая на ноги. Он низко кланяется, пока Сынмин хватается пальцами за подол собственной футболки. Нервное движение не ускользает от Хенджина, но он и сам нервничает перед госпожой Ким.       — Здравствуйте, госпожа, — Хван снова кланяется и старается приветливо улыбнуться, хотя сладкий сон все равно стягивает щеки. А еще он чувствует запах Сынмина на себе и от этого улыбка становится слишком счастливой, что, кажется, не нравится ни госпоже Ким, ни закусившему губу Сынмину. — Я Хван Хенджин, капитан школьной футбольной команды. Мы с Сынмин-и ходим в одну школу.       Он продолжает улыбаться, совершенно не замечая, как Сынмин бледнеет, а женщина снова смотрит странно и поджимает тонкие губы.       — Сынмин, почему ты не занимаешься? — она смотрит исключительно на сына. У Хвана только сейчас бегут небольшие мурашки по спине, когда он видит, как Сынмин сильнее сжимает ткань футболки, выдавая свою нервозность. Хенджин было делает шаг вперед, раскрывая рот, чтобы как-то извиниться и оправдаться, но Сынмин лишь смотрит на него и мимолетно качает головой.       — Хенджин просто зашел ненадолго, я сейчас вернусь к урокам, — Сынмин встает между ней и Хваном, а женщина холодным взглядом смотрит на расправленную кровать и снова на сына, лишь мимолетно скользя равнодушным взглядом по Хенджину. И теперь Хенджину здесь действительно неуютно. Всё тепло вмиг улетает из комнаты, как от сильного сквозняка.       — Через пятнадцать минут ужин, Сынмин, — госпожа Ким кивает сыну и выходит из комнаты, оставляя дверь открытой.       Сынмин сам подходит к ней и прикрывает, стараясь сделать щелчок как можно более тихим.       — Извини, пожалуйста, — Сынмин поворачивается с красными щеками к Хенджину, вынуждая того без промедления оказаться рядом и потянуться руками к лицу, но Ким делает шаг назад и испуганно распахивает глаза. — Прости, родители должны были сегодня вернуться поздно. Я не думал, что вы встретитесь так.       — Всё в порядке, Минн-и, — Хенджин поддерживающе улыбается, хотя внутри всё скребет из-за того, насколько всё "не в порядке". — Но я думаю, мне пора, да?       — Извини, пожалуйста, — Сынмин сам на секунду прижимается к нему, но боязливо отстраняется и подает висящую на ручке компьютерного кресла толстовку Хвана. Хенджин на секунду задумывается, видела ли это госпожа Ким?..       — Мы же увидимся в воскресенье? — Сынмин спрашивает шепотом и смотрит щенячьими глазами на Хенджина. От такого взгляда все тревоги с сердца убегают, оставляя только бесконечную влюбленность и летнее тепло.       — Конечно, Минн-и, — Хенджин подкидывает рюкзак на плече и не удерживается — целует быстро в губы, срывая у Сынмина тихий и испуганный вздох. — Я не упущу возможности увидеть тебя.       — Хорошо, — Сынмин улыбается, а легкий румянец опять красит кожу щек. — Снова прости. Мои родители...       — Не объясняй, всё хорошо, — Хенджин хватается за ручку двери. — До свидания, госпожа Ким!       Он говорит достаточно громко, надеясь, что его услышали на кухне в конце довольно длинного коридора. Сынмин снова испуганно жмурится, но Хенджин этого уже не видит, закрывая дверь и направляясь к лифту, оставляя Кима держаться за ручку двери с другой стороны.       — Ты же понимаешь, что тебе лучше с ним не общаться, да? Футболисты ни о чем не думают и плохо учатся. Не стоит с такими контактировать, Сынмин, — госпожа Ким выходит в коридор, пока Сынмин, ссутулив плечи, проходит мимо нее на кухню и послушно садится за стол. — Какое у него будущее... Как он сказал, Хван Хынмин? Не общайся с ним, Сынмин. Думай о будущем. Тебе нужны хорошие связи.       — Хенджин, — голос у Сынмина тихий, а сам он смотрит в пол. Но не поправить не может.       — Что? — госпожа Ким отрывается от помешивания рагу.       — Его имя Хван Хенджин, — Сынмин сжимает кулаки и смотрит на мать строго, хотя быстро тушуется и вновь отводит взгляд.       — Впрочем, неважно. Ужин готов, поэтому позови отца, — госпожа Ким стряхивает с ложки остатки соуса и накрывает на стол, больше не обращая внимания на сына.       Сынмин же уходит в кабинет отца, в сердце лелея лишь одно — имя Хван Хенджина.       Хван Хенджина, который сейчас с яркой улыбкой едет в автобусе, толкается в метро, идет по улице и заходит за мороженым для родителей. Они любят в пятничный вечер посмотреть что-то перед сном и посмеяться от души все вместе.       — Хен-и! — госпожа Хван выглядывает из гостиной, когда слышит щелчок входной двери, а Кками с громким лаем бежит к нему навстречу.       — Я дома, — Хенджин передает матери пакет с продуктами и опускается на корточки, чтобы погладить чихуахуа. Он тихо смеется, давая то куснуть, то лизнуть себя за пальцы.       — Мы начали без тебя, — госпожа Хван уже проходит с кухни с тремя ложками и ведерком мороженого, смеется громко, пока Хенджин моет руки и дует губы, демонстрируя, как он обижен, что его не дождались.       — Вот так вот, — Хенджин драматично закатывает глаза, но все равно плюхается на диван между мамой и папой и забирает из рук матери ложку и мороженое, тут же отправляя первую порцию себе в рот. Ему всегда разрешают попробовать сладости первым, и от этого по-детски тепло в животе. А еще и от того, что он чувствует на своей толстовке тонкий запах меда. Пахнет Сынмином, отчего Хенджин иногда робко тянется носом к воротнику и вдыхает, пока родители смеются над фильмом.       Они едят мороженое, активно перекидываясь фразами, родители иногда препираются, а Хенджин тихо смеется, поджимая под себя ноги от смеха и с огромной любовью наблюдая за спором родителей. В конце концов, господин Хван, как всегда, сдается первым и проигрывает фильму, засыпая с откинутой на спинку дивана головой. Госпожа Хван порывается измазать ему нос растаявшим мороженым, но Хенджин с тяжким вздохом вырывает у нее банку и, качая головой, уносит на кухню, чтобы убрать в морозилку.       Когда он возвращается, то с трудом успевает цыкнуть на маму, которая подбирается к отцу, чтобы зажать ему нос.       — Мам, — Хенджин опускается на диван и снова качает головой. — Отстань от него.       Госпожа Хван смеется, поворачиваясь к сыну с хитрой улыбкой.       — Тогда я пристану к тебе, — она втягивает его в объятия.       Тишина, нарушаемая фильмом, повисает между ними на добрый десяток минут, хотя иногда они тихо смеются, а Хенджин подставляется под прикосновения, позволяя матери перебирать пряди черных волос.       — Как школа? — госпожа Хван тихо спрашивает, а Хенджин лишь неопределенно хмыкает, не придавая значения вопросу. Он совершенно обычный и простой.       — Нормально, тренировки тоже, — Хенджин внимательно следит за происходящим на экране. Учеба началась несколько недель назад, и сентябрь только-только опускается на Сеул, совершенно не прогоняя летний зной и то счастье, которое привнесло в жизнь Хенджина это лето. Он снова улыбается, думая о Сынмине. И даже не пугает, что это их последний год в школе.       — Я рада, — мягкая мамина рука продолжает гладить по голове. — А как тот мальчик?       Хенджин резко напрягается, совершенно не ожидая таких слов и вопросов. Они никогда, никогда, никогда не говорили о Сынмине. И родители его никогда не видели. А Хенджин уверен, что речь именно о Киме.       Хван выпутывается из объятий и с опаской смотрит на мать, стараясь понять ее реакцию и отношение. Что она знает? К чему приведет этот разговор?       — Откуда ты?.. — Хенджин в панике смотрит на нее, а затем на продолжающего спать отца. — Что ты?..       — Я видела вас в окно, Хенджин, — госпожа Хван улыбается, задорно приподнимая одну бровь и легко качая головой. — Вы не прозрачные, даже если вам так кажется.       Хенджин краснеет и отворачивается, подбирает ноги, обхватывая коленки и жмурясь в испуге и смущении.       — Он так часто провожает тебя, — голос матери не меняется, он всё такой же мягкий и теплый, но Хенджин все равно прячет голову, сгибаясь и прислоняясь лбом к согнутым коленям. Их видели? Как же стыдно... И как он это объяснит? — Как его зовут?       Рука госпожи Хван оказывается в волосах и снова мягко гладит, а затем на макушке Хенджин ощущает поцелуй, за которым его руки распутывают, вынуждая вновь сесть ровно и посмотреть в блестящие в полутьме глаза. Хенджин видит там только безграничную любовь и поддержку, как и всегда. И от этого плакать хочется еще больше.       — Ким Сынмин, — родное имя обжигает горло и губы, но улыбка непроизвольно всё равно лезет на лицо. Госпожа Хван улыбается в ответ.       — Красивое имя. И он тоже? — Хенджин яро кивает головой, пока мать тихо смеется. — Он тебе нравится, Хен-и?       Хенджин снова краснеет и прячет лицо в ладонях, задыхается от смущения. Но тихо кивает один раз.       — А ты ему ведь тоже, да?       Снова кивок.       — Я очень рада за тебя, Хенджин, — Хенджин открывает лицо, чтобы увидеть, как мама тянет к нему руки, приглашая в объятия. Хван не выдерживает — срывается, тут же обнимая и тесно прижимаясь.       — Очень, мам, — Хенджин обнимает сильнее, выдыхая тихие слова.       — Это чудесно, Хен-и, — госпожа Хван снова гладит сына и целует в висок. — Всё будет хорошо.       Хенджин и сам не замечает, как испуганные дорожки слез бегут по щекам, а сердце грохочет. Но слова мамы почему-то заставляют всё внутри робко сжаться и замереть. Он в это тоже верит.              

***

             Хенджин почти что промазал, когда увидел в ревущей толпе Сынмина. Он стоит и, кажется, громко кричит вместе со всеми зрителями. Может быть, выкрикивает название их команды... Или же имя Хенджина? От этого Хенджин почти что позволяет выхватить у него мяч, но в последнюю секунду всё же возвращает всё внимание полю, отрывая взгляд от улыбающегося Кима, и бьет по мячу.       Это решающий гол. И Хенджин вырывает им победу.       Зрители орут, а Хван падает под натиском тел своей команды. Все кричат имя капитана, а капитан неотрывно смотрит на одного, только одного болельщика, который хлопает в ладоши и неотрывно смотрит на него.       — Слезьте же... — Хенджин хрипит и смеется, всё же отводя взгляд от Сынмина, чтобы продолжить обниматься с парнями, но уже в вертикальном положении, которое не грозит ему сломанными ребрами.       Они продолжают гудеть, радуясь победе, и в раздевалке. Ёнджу то и дело виснет на нем то в душевой, то у шкафчиков с одеждой, крича в ухо, что их капитан вырвал им победу. Парни тут же откликаются на это, и галдеж возобновляется вновь. Хенджин лишь для вида хмурится и пихается, но он тоже рад. Очень. Это был очень важный матч для них всех. Выход на следующий этап дает возможность сыграть перед членами комиссии, которые... Хенджину даже думать страшно, что там будут люди, которые могут выбрать его, которые могут порекомендовать его и помочь поступить в Корейский национальный спортивный университет.       Все бесчисленные тренировки вновь проносятся перед глазами, и Хенджин жмурится, думая, что это тот самый шанс, о котором ему твердили всю жизнь. И сегодня он вырвал его для всех них и особенно для себя. Он забил решающий гол.       Чувство гордости охватывает его, вытягивая широкую улыбку. Он действительно много работал ради этого.       — Хэй, капитан, — их вратарь кидает в него полотенце, но Хван успевает поймать и кидает в ответ. Все смеются, отчего нервное напряжение постепенно начинает покидать мышцы. — Мы хотим отпраздновать. Ты же с нами?       — Конечно, он с нами! — Ёнджу опять оказывается на его шее, а Хван фырчит и спихивает его руку. — Ну ты чего, Хенджин-и-и-и?       Хенджин толкает его легко и закатывает глаза.       — С вами я, с вами, — команда одобрительно гудит, но и смеется тоже. Хван прослеживает за их взглядами и понимает, что он один еще не одет. — Да ладно вам. Подождите меня пять минут.       Все продолжают смеяться, выходя из раздевалки. Обещают подождать на улице, а Хенджин спешно тянется к футболке и поправляет полотенце на бедрах.       Но одна мысль заставляет его замереть у раскрытой дверцы шкафчика. Как он мог забыть?       — Привет, — тихий шепот в голую шею пускает бесконечные волны мурашек, а знакомые длинные и холодные пальцы, обвивающие открытый плоский живот, заставляют вздрогнуть. Как он мог забыть, что Сынмин здесь?       Хенджин чувствует прикосновение губ к позвонку, под самыми кончиками черных отросших волос. Сынмин жмется сильнее и укладывает щеку на распаренную после душа спину. Холод его кожи приятно контрастирует с жаром тела. Руки самостоятельно тянутся, и Хенджин берет его ладони в свои, тихо выдыхая, когда чувствует целую дорожку поцелуев, покрывающую линию плеч.       — Поздравляю, Джинн-и, — Хван чувствует кожей улыбку Сынмина и тоже улыбается, прикрывая глаза и крепче сжимая пальцы Кима. — Это было потрясающе. Так горжусь тобой.       Сынмин снова целует шею, а Хван вздрагивает, не выдерживает и поворачивается в кольце рук. Он все еще в одном полотенце, а толстовка валяется где-то на полу, но никому до нее нет дела, когда руки Сынмина перекладываются на его шею, а губы наконец-то сталкиваются с губами.       Сынмин целует долго и горячо, иногда несдержанно улыбается, и тогда Хенджин тоже не может сдержать улыбки.       Пальцы лезут в черные волосы Кима, а рот открывается шире, выталкивая потяжелевшее дыхание. Становится жарко, и уличный почти ноябрьский холод, забравшийся в раздевалку вместе с Кимом, уже совсем не ощущается, сменяясь жаром выдохов и столкновением губ. Сынмин целует его долго и бесконечно жадно, отчего Хенджин выгибается в его руках и жмурится, сдерживая желание захныкать. Хочется выгнуться еще сильнее и прислониться еще ближе, особенно когда одна ладонь неаккуратно соскальзывает с голой поясницы и ложится на скрытую полотенцем ягодицу.       Сынмин сжимает кожу сквозь полотенце, и первый для них обоих громкий и открытый стон Хенджина наполняет пустую раздевалку.       — Минн-и, — глаза распахнуты, а дыхание прерывистое. Губы горят и их облизывать постоянно хочется, потому что всё тело кричит и требует вернуть прикосновения.       — Прости, не сдержался, — взгляд у Сынмина с поволокой, блуждает по красному лицу Хенджина, а губы терзают белые зубы, будто он сдерживается изо всех сил. И Хенджин его очень хорошо понимает. — Я очень...       Договорить Сынмин не успевает, потому что громко хлопает входная дверь, и они отскакивают друг от друга.       — Бля, капитан, мы там все жопы отморозили. Долго ты еще? — Ёнджу выныривает из ряда шкафчиков и тут же замирает. — Ким Сынмин?       Его бровь ехидно ползет вверх, а взгляд мечется между ним и Хенджином, который продолжает стоять в полотенце и нервно дергает плечами.       — Капитан, с ботаниками водишься? — Ёнджу снова смеется, а Хван хмурится сильнее, делая шаг вперед и закрывая Сынмина собой.       — Ёнджу, серьезно, подожди еще чуть-чуть, — сорваться нельзя, потому что всё же Сынмин здесь быть не должен. Хенджин сдерживается из последних сил. — Мы просто...       — Он попросил меня отдать ему конспект, — голос Сынмина сквозит холодом и спокойствием. Хенджин не видит, но уверен, что Ким окидывает Пака морозным взглядом, пока сам Хенджин чувствует, как на его лопатки ложится мягкая ладонь и аккуратно и незаметно для Ёнджу гладит кожу, успокаивая. Дыхание действительно выравнивается, и Хенджин расслабляет плечи и разжимает кулаки.       — И где? — Ёнджу щурится, подходя ближе. А Хенджин снова готов закипеть, но рука Сынмина спускается ниже, нажимая на ямочки на пояснице. Хенджин чувствует, как соски твердеют, и выпускает воздух сквозь стиснутые зубы. Это всё из-за холода и того, что он один здесь раздетый стоит. Хенджин всеми силами пытается поверить в это, а не сосредоточиться на нежных поглаживаниях Сынмина.       — Что "где"? — с невероятным трудом удается держать голос ровным, когда Пак бесит, а Сынмин большим пальцем растирает поясницу.       — Конспект, — Ёнджу прыскает.       — Вот, — Ким кидает на лавку толстую тетрадь. Хенджин вздрагивает, когда она с тяжелым и глухим звуком падает рядом. От такого Сынмина мурашек только больше.       — Окей, — увидев кусочки формул, Пак теряет всякий интерес и снова смотрит на них двоих. — Мы замерзли, капитан. Давай быстрее одевайся. А с тобой, Ким Сынмин, мы всё же как-нибудь сходим на свидание, да?       Ёнджу гогочет и уже разворачивается, чтобы уйти. Хенджин же порывается за ним, чтобы по роже ударить, потому что... Ким Сынмин на свидания только с ним ходит! Вот только сказать об этом он никому не может, а еще не может добраться до Пака, потому что за пояс полотенца его крепко держат и не дают сдвинуться.       — Успокойся, — снова губы на шее, пока Ёнджу хлопает дверью. — Всё хорошо. Я на свидания хожу только с тобой.       Сынмин смеется глухо и разворачивает его к себе.       — Не глупи, Хван, — касается губ и быстро лижет языком нижнюю. Хенджину застонать хочется, потому что он никогда не видел Сынмина таким, и никогда так отчаянно не хотел простонать его имя во весь голос.       — Сынмин, — но Хенджину позволен только шепот и жадное ответное прикосновение, чтобы языком между влажных губ, грудью ближе и пальцами крепче, оттягивая и жмурясь. Он так открыт и раздет перед Сынмином, так горит изнутри и вот-вот готов сорваться во все бурлящие внутри и неосознанные, еще неосмысленные желания, которые и пугают, и заставляют гореть сильнее. Он боится, что задохнется слюной, если будет слишком долго думать о том, что он стоит голый, в одном полотенце на бедрах перед Сынмином, который гладит его, целует, а еще который одет в уличную одежду и управляет их прикосновениями. Например, позволяет снова прижаться жарко к губам.       — Перестань, — Сынмин вопреки своим словам сам снова целует, задыхаясь в жадности и прикосновениях. — Перестань.       Ким всё же отстраняет Хенджина от себя, и они оба стараются перевести дыхания и успокоить горящие тела.       — Давай, тебя одеть надо, — Сынмин делает осторожный шаг назад и поднимает с пола толстовку Хенджина. — Подними руки.       Хенджин сначала хлопает глазами, а потом послушно делает то, что ему сказали, позволяя натянуть на тело толстовку. Тихий смех срывается с губ, когда Сынмин стягивает с его волос налезший капюшон и целует в нос.       — Дальше меня тоже оденешь? — пальцы нервно лезут к полотенцу, а слова бесконтрольно слетают с губ, вытягивая за смешком тугое молчание между ними и хвановы красные щеки. Только сейчас понимает, что это откровенно для них обоих. И совсем по-другому.       — Мне бы больше хотелось раздеть тебя, — Сынмин кусает губу, они оба пылают щеками, но это звучит так искренне и обжигающе, неожиданно, но совершенно не пошло или неправильно. Хенджин согласен. Он тоже хочет. Тоже хочет ощутить обнаженную кожу подушечками пальцев, прикоснуться и увидеть, как Сынмин реагирует на его прикосновения, узнать, каково это — целовать Сынмина не только в губы или шею. Хенджину не просто интересно, ему очень хочется. Желание обжигает каждую клеточку, но холод реальности бьет по голове, когда Сынмин шепчет тихое "извини".       Хенджин смотрит на покрасневшее лицо и мягко гладит пальцами скулу, успокаивая. Ему тоже стыдно признаться в своих желаниях, поэтому он благодарен, что Сынмин сделал это первым, хотя и неожиданно.       — Я тоже этого хочу, Минн-и, — Хенджин снова гладит щеку, а другой рукой обхватывает пальцы Сынмина, сжимая слабо. — Очень. Хочу, чтобы ты был близко.       Хенджин тяжело сглатывает, нервничая и одновременно представляя.       — Мои родители через пару недель уезжают на все выходные. Может быть, ты останешься на ночь?       Всё внутри горит в тревоге и нервном напряжении, когда Хенджин понимает, что смог сказать это вслух. Внезапно нагота бьет сильной дрожью, а толстовка не спасает голые ноги от мурашек. Хенджин крупно и сильно вздрагивает, чувствуя, как каждый нерв натягивается.       — Я... — Сынмин запинается, а у Хвана внутри что-то лопается в испуге. Сынмин его... Он не хочет провести с ним время? — Я очень хочу.       Сердце несется со скоростью света в пятки, а затем сразу к горлу. Сынмин его хочет.       — Но что я скажу родителям? — Ким снова хмурится, и Хенджина передергивает, потому что похожее выражение лица было у госпожи Ким. Но у Сынмина оно всё равно мягче и теплее. Наверное, потому что это его Ким Сынмин.       — Я не знаю, Минн-и, — Хенджин теряется и тут же отступает. Он действительно не знает, как тут быть.       — Я что-нибудь придумаю, Джинн-и, — Сынмин сам себе кивает и улыбается Хвану, снова прикасаясь губами. — Я не откажусь от тебя.       Эти слова окутывают Хенджина теплом куда сильнее любой одежды. На лицо лезет улыбка, а сам Хван — к Сынмину, опять целоваться.       — Перестань, капитан, — Сынмин смеется и уворачивается. — Тебя команда ждет.              

***

                    Хенджин нервно стучит телефоном по мягкому дивану, то и дело поглядывая на время и в темное окно. В ноябре темнеет так быстро, а когда стрелка приближается к полуночи, то и вообще кажется, что мир — огромная черная пелена, подбирающаяся к залитой уставшим желтым светом квартире. Хенджин нервно ерзает и чешет Кками за ухом, иногда цепляет шершавый маленький язык, тут же получая недовольное рычание в свою сторону.       Его родители, как он и обещал Сынмину, уехали на все выходные. Поэтому в вечер пятницы он один, сидит на диване, смотрит на остывшую и замерзшую пиццу, нервно кусает потрескавшиеся губы (потому что Сынмин говорил, что целоваться на морозе не стоит, но у Хенджина не всегда есть терпение, вот расплачивается теперь), а еще Хенджин дергается на каждый шум и уведомление. Потому что ждет, ведь ему обещали.       Когда до полуночи остается каких-то пятнадцать минут, в дверь звонят. Они с Кками несутся наперегонки, чтобы открыть. Пес сначала рычит, когда видит незнакомые ботинки и чувствует незнакомый запах, а вот Хенджин на шею бросается, кутаясь в морозе и запахе меда. Его Сынмин сдержал слово и приехал.       — Как же ты? — Хван не договаривает, обнимает снова и целует в холодные губы, не давая ответить. Он очень счастлив, что Сынмин оказался здесь и с ним. — Твои родители...       — Я сбежал, — Сынмин обхватывает его талию, кусает губу и смущается, но глаза блестят ярко. Хенджин тоже смотрит на него во все глаза, слыша эти слова. — Дождался, пока они пойдут спать, а еще сказал заранее, что рано утром уйду заниматься в библиотеку. И буду только к вечеру.       Ким губу закусывает, давясь словами и торопливо выговаривая их, заикается от волнения, и Хенджин тоже. Тоже волнуется, тоже жмурится, тоже улыбается, тоже обнимает.       — Вот и идеальный мальчик Ким Сынмин, — Хван смеется нервно, тянется руками к чужой куртке. Торопится сначала раздеть Сынмина, чтобы уже уйти из прихожей, а затем сам руки одергивает — боится надавить, поторопить, навязаться. Сынмин улыбается мягко и сам раздевается, отдавая Хвану куртку, чтобы тот повесил, пока Ким обувь аккуратно снимает и ставит идеально ровно на коврик.       "Удивительный мальчик" — думается Хенджину, пока он отходит дальше, давая Сынмину место, чтобы вещи взять. Но вот у Кками совсем иные планы: он резко несется вперед, начиная лаять. Ким на секунду испуганно дергается и отступает назад, а затем падает на колени, ошарашивая тем чихуа.       — Щеночек! — Сынмин восторженно смотрит на тихо рычащего Кками, у которого длинная черно-белая шерсть немного дыбом встает. — Ты же Кками?       Ким совершенно ничего не боится и протягивает раскрытую ладонь, давая собаке возможность обнюхать его.       — Привет, Кками, — голос у Сынмина теплый и мягкий, а у Хенджина от него мурашки по позвоночнику. Так уютно в этот момент.       — На тебя похож, — Сынмин продолжает держать руку протянутой, но с хитрой улыбкой смотрит на Хвана. — Такой же пучеглазый.       — Эй! — Хенджин кричит и возмущается, пока Сынмин смеется, а Кками подходит ближе и позволяет себя чесать и гладить. — Он мне так не разрешает...       Сынмин снова смеется, а Хенджин, оскорбленный таким предательством, уходит на кухню, планируя заварить чай. Ким же с улицы и наверняка замерз.       — Здесь очень уютно, — Сынмин аккуратно заходит на кухню и неловко стоит в дверях, пока Кками радостно вьется у его ног и иногда встает на задние лапы, требуя внимания, отчего Сынмин опускается опять на корточки и чешет пушистый живот.       — Спасибо, — Хенджин улыбается, глядя на них. Внутри всё скручивает от нервов и страха, от ощущения легкой бессмысленности и неловкости происходящего. Он пригласил Сынмина с ночевкой, но...       В самых смелых мыслях Хенджин знает для чего. Наверняка и Сынмин это понимает, но они это не обсуждали, а дальше поцелуев и того несдержанного прикосновения в раздевалке к ягодицам несколько недель назад тоже никогда не заходили. Всё тело охватывает жар, когда Хван думает, что сегодня он может получить больше.       Но тут же липкий страх ползет по коже. А хочет ли этого Сынмин? А как об этом заговорить? Возможно, Хенджин готов, а, может быть, и нет. Он не знает, как должен чувствовать себя, если готов. Просто к Сынмину хочется прикоснуться. Просто хочется узнать, каково это — никуда не спешить, не стесняться, не сдерживаться и целоваться так долго, как хочется. И так громко, как хочется. Или трогать, смотреть... Может быть, засыпать в объятиях Сынмина, просыпаться рядом с ним...       От мысли, что сегодня он может это получить, что утро он встретит с Сынмином, живот скручивается от волнения и радости, рвущей душу и сердце. Хенджин и не думал, что ему этого так хочется.       — У меня никогда не было собаки, но я очень хотел бы завести, — голос Сынмина вырывает Хенджина из бурлящего потока мыслей, и вот он снова на своей кухне с уютными светильниками, маминым кимчи в холодильнике, Кками, виляющим хвостом, и Сынмином, наблюдающим то за ним, то за псом со счастливой и широкой улыбкой. Теплая волна прогоняет все страхи, и Хенджин опускается рядом с Сынмином на пол. Кками лезет на руки, а Хенджин прислоняется к Киму и подлезает под руку, заставляя обнять себя.       — Я рад, что сегодня ты не идеальный мальчик, Минн-и, — Хенджин чешет пса, но искоса поглядывает на Сынмина: уже после сказанных слов боится реакции на них. Вдруг Сынмин обидится.       — Я тоже, — Сынмин усмехается немного горько, отчего у Хвана по сердцу полоса болезненная проскальзывает. Хочется видеть Кима только счастливым. — Ты, наверное, понял, что мои родители довольно строгие. — Хван кивает, а Сынмин снова усмехается. — Они всегда такими были, а я всегда слушался. Но с тобой не хочу.       Хенджин за возней с Кками не сразу замечает, что Сынмин смотрит на него долго нечитаемым и серьезным взглядом, а когда их глаза встречаются, сам наклоняется ближе и прикасается губами. Дрожь проходит от губ до кончиков пальцев ног, меняя всё вокруг. Каждый их поцелуй уникальный, но этот... В этом Хенджин и сам не знает почему, но чувствует разрастающееся доверие между ними, близость и уверенность. Сынмин целует немного глубже, и Хван снимает Кками с колен, чтобы самому перекинуть уверенно ногу через бедра Кима, нависнуть сверху и снова поцеловать.       Становится обжигающе горячо, когда ладони Сынмина укладываются на талию, а губы прислоняются к линии челюсти, к шее, выцеловывая длинные дорожки, покусывая иногда. Хенджин дрожит и держится холодными пальцами за шею Сынмина, иногда соскальзывает на его плечи, выгибается под прикосновениями в каких-то неизвестных ему позах, но тело само того требует, само подстраивается под заданный Сынмином ритм, под его поглаживания и покусывания, поцелуи и жаркое дыхание.       Ноги устают держать вес тела, поэтому Хенджин подрагивает и пошатывается, но Сынмин понимает его без слов, не отрывается от поцелуев и хватает губы своими, только пальцами давит на поясницу, ломая сопротивление. Хван под этим давлением сдается медленно, робко и боязливо, но опускается ниже, оказываясь у Сынмина на бедрах. Горячий и испуганный выдох охватывает их губы, когда Хенджин понимает свое положение, когда чувствует руки на бедрах, накрытых домашними штанами.       — Мы будем об этом говорить? — голос Сынмина хриплый немного, а взгляд расфокусированный, он без очков, отчего Хенджин куда быстрее проваливается в шоколадный омут, а голова кружиться начинает, но ему тоже нужно кое-что сказать, и он говорит. Быстрее, чем Сынмин успевает продолжить.       — Я боюсь, — Хенджин приподнимается на нем и опять переносит вес на свои колени, ерзает, но ладони Кима снова на пояснице и снова заставляют сесть, гладят и расслабляют.       — Я тоже боюсь и ничего не умею, — голос у Сынмина тоже подрагивает от волнения, но он гладит его бока, бедра, стараясь в первую очередь успокоить Хвана. — Я боюсь, Джинн-и, и не знаю, что мы делаем. Но я бы... Я бы хотел попробовать, если ты хочешь. Только если ты хочешь. Что угодно, просто... Если мы вместе.       Хенджин краснеет и трясется, нервничая сильнее и обмякая, смотрит на Сынмина исподлобья, будто не он старше на полгода. А в голове лишь мысли о том, какой Сынмин удивительный, и какие они разные: чувствуют одно, а вот о своих желаниях не боится говорить вовсе не спортсмен и самый популярный старшеклассник школы, а тот, кого и за спиной, и в глаза называют королем ботаников, но вот только в его руках выгибается и плавится король школы, только в его руках Хенджин трясется и краснеет, пугается и смелеет достаточно для разговоров, доверяет и любит.       — Я тоже хочу, но... Не уверен, что хочу всё... — Хенджин теребит пуговицы на воротнике рубашки Сынмина, надетой под неизменную мягкую жилетку. Всё-таки Сынмин идеальный... Во всём.       — Я никуда не тороплюсь, — Сынмин тоже боится, видно по глазам и румянцу, нервничает, но он говорит открыто, выражает себя прямо, и Хенджин выдыхает расслабленно, падая в объятия. — Мы можем просто посмотреть что-то, если хочешь. Но я думаю, что я хочу тебя.       Рот приоткрывается в беззвучном и давящем выдохе — Хенджин снова напрягается и задыхается, падая на бешеной скорости вниз, в жаркую пучину слов Сынмина, его прикосновений. Он может только кивнуть и сам лезет целоваться, настырно соединяя губы и языки.       Поцелуй огненный и мокрый, несдержанный совершенно, но он не пугает обмякшего Хенджина, пробирающегося пальцами в черные волосы. Доверяет и принимает. И больше не боится.       — Минн-и, — Хенджин на дрожащих ногах встает и подает Сынмину руку, приглашая тоже подняться на ноги с пола. Ведет за собой по квартире в свою комнату, чувствуя, как Сынмин крепко держится за его пальцы.       Свет включать не хочется, да и страшно, поэтому Хенджин замирает у самого входа в комнату.       — Включить? — он неловко смотрит на стоящего рядом Сынмина, который дышит немного тяжело и не сразу на него взгляд расфокусированный переводит. От понимания, что Сынмин тоже очень нервничает, внутри становится очень жарко и в то же время парадоксально спокойнее. Они вместе пройдут через это.       Сынмин лишь губу зажимает и качает головой.       — Может, не надо? — он снова кусает губу, а Хван убирает палец с выключателя и проходит вглубь темной комнаты, ведя Сынмина следом за руку.       Его комната не очень большая, окно зашторено, на полках любимые и просто нужные книги, стенка в медалях и грамотах, кубки тоже иногда поблескивают, но ничего особенного и атмосферы у нее никакой нет, как кажется Хенджину, но с Сынмином здесь по-другому. Сынмину хочется показать и любимые книги, и призы и спросить, что из этого он читал. Или рассказать о чем-то. Хочется узнать, нравится ли Сынмину здесь.       Много, очень много вопросов носится у него в голове, пока Ким не освобождает свои пальцы из его и не подходит снова ближе, прижимаясь со спины. Тут же в голове и вокруг наступает звенящая тишина, разрывающаяся только быстрыми выдохами самого Хвана.       — Я ничего не знаю, Хенджин, — Сынмин обнимает его со спины, аккуратно и осторожно ведя ладонями по животу и подбираясь по ткани футболки к груди. От щекотки прикосновения и ощущений у Хенджина на секунду закладывает уши и перехватывает дыхание, а глаза не удержать открытыми — все ощущения разом захватывают. Еще и ноги дрожат.       — Минн-и, — Хенджин делает шаг из этих прикосновений и подходит к своей кровати, садится глубоко, подбирая ноги. Сынмин остается стоять в темноте. — Минн-и.       Хенджин повторяет чуть громче, а Ким тоже приближается, больше ориентируясь на голос и шорох одеяла, чем на контуры предметов.       Хван успевает схватить его до того, как Сынмин оступается, притягивает к себе, помогая забраться на кровать. Рука сама собой ложится на горячую сынминову щеку. Хенджин уверен, что она красная, а еще уверен, что и его такие же.       Губы находятся тоже наощупь, а рука лезет под жилетку, проходится по скрытому рубашкой впалому животу, пока Хенджин нависает над лежащим на спине Сынмином и нежно целует в раскрытые губы. Сладко и дурманяще пахнет медом, и Хенджин иногда не может сдержать мычание, упиваясь ответными поцелуями и прикосновениями, особенно когда рука Сынмина собирает его футболку, скользя по боку, рукава тоже комкает, гладя плечи, и волосы ерошит, достигая затылка и слегка натягивая их.       Хван опускается ниже, прижимаясь телом и губами сильнее, а языком проскальзывает дальше, сталкиваясь с Сынмином и уже громче выдыхая во влажные губы. Дрожь крадется по позвоночнику, но смех всё равно прорывается наружу, когда Сынмин щекочет его бок, вынуждая скатиться на подушки.       — Ким Сынмин, — Хенджин шипит, пока Сынмин его щекочет и параллельно целует в щеки. Смех громкий и несдержанный, а тихий ответный смех Сынмина скручивает всё внутри. Так тепло и легко становится, пока Хенджин извивается на своей кровати и умоляет перестать. — Пожалуйста. Пожалуйста!       — Минн-и, — Хван задыхается от громкого смеха и всеми силами то хватается за Кима, стараясь прижать ближе к себе и усмирить, то оттолкнуть пытается, чтобы вздохнуть. Сынмин же продолжает щекотать, иногда задевая короткими ногтями открывающийся из-за задравшейся футболки живот. В конце концов Хенджин вздрагивает, когда чувствует горячие ладони на своей талии, чувствует, как кожу сжимают и сдавливают, надавливая под ребра, отчего он непроизвольно выгибается. Сынмин перестает его щекотать и смотрит на открытую талию, голый часто вздымающийся живот и контур ребер, вырисовывающихся от быстрого дыхания. Хван его взгляд прослеживает и вздрагивает, понимая, как сильно он открыт.       Это отличается от их прикосновений в раздевалке: сейчас всё кажется более интимным и деликатным. Хенджин старается перестать нервно втягивать воздух, но все попытки терпят полное кораблекрушение, когда Сынмин аккуратно поднимает футболку выше, открывая грудь, доводит медленно и очень бережно ткань до самых ключиц. Хенджин позволяет, а сам нервно губы кусает и всеми силами старается не ерзать, чтобы не разрушить этот момент. Слышатся только их тяжелые дыхания, а в голове вместо мыслей — бешеные удары сердца. Но Хван всё равно поднимает руки над головой — без слов разрешает. Разрешает снять с себя футболку и увидеть в мерцающей темноте выступившие от напряжения линии пресса, очертить взглядом острые ключицы, увидеть блестящие от страха и волнения глаза, разрешает руками провести по животу, пока сам Хенджин вздрагивает ещё сильнее и чувствует бегущие мурашки, разрешает Сынмину наклониться к его лицу и остановиться в жалких сантиметрах от губ.       Сынмин смотрит внимательно в глаза, хотя взгляд всё равно временами соскальзывает на губы, а пальцы нервно сжимают теплую кожу. Они замирают друг напротив друга — расстояние между губами смешное, но кажется, что сейчас его преодолеть почему-то нельзя. Пока что нельзя.       — Ты невероятно красивый, — Сынмин первым нарушает тишину и снова смотрит на губы, а затем вниз, на голый торс Хенджина. Хван видит, как Ким сглатывает и спешно губы облизывает, возвращается к его лицу, но на секунду опять срывается, туда, где его большая ладонь лежит на животе Хенджина и поднимается вслед за его дыханием.       Хенджин сам накрывает его руку и наблюдает, как они вместе иногда быстро, иногда медленно поднимаются и опускаются. Всё зависит от того, удается ли ему сделать достаточно глубокий вдох от волнения.       — Ты тоже. Очень, — Хенджин сам тянется губами, всё же нарушая границы и повисшую неоднозначность.       Хван не может сказать, что прокручивал этот момент в голове миллионы раз. Он даже в фантазиях боялся зайти дальше, поэтому сейчас все чувства обрушиваются на него и он не знает, сможет ли он всё это принять. Огромных усилий стоит оставаться в здравом уме и цепляться за мысль, что они ведь вместе не первый месяц. Парочки ведут себя так. Наверное? Хенджин не знает, делают они всё правильно или нет. Единственное, что он хорошо знает и отчетливо понимает так это то, что это всё куда глубже желания поцеловать, потрогать или поговорить. Это желание не прятаться, желание позволить увидеть себя беззащитным, довериться и открыться. Быть уязвимым, жадным, счастливым. Таким, каким он себя чувствует рядом с Сынмином. И Хенджину очень хочется верить, что Ким чувствует то же самое рядом с ним.       Как сейчас, когда он разрешает Хенджину схватиться за жилетку и стянуть ее с тела, нетерпеливо кинуть куда-то к двери, прикоснуться пальцами к пуговицам уже помятой белой рубашки.       — Точно можно? — пальцы у Хенджина ужасно дрожат, когда он держится за воротник и снова жадно и мокро целует, отпуская себя и проваливаясь в свое единственное желание — в Ким Сынмина.       — Тебе можно всё, — Сынмин отстраняется на мгновение, поджимая смущенно губы, но пальцами сам тянется к нижним пуговицам, пока Хенджин с улыбкой и красными щеками расстегивает верхние.       В животе всё стягивается от волнения, когда Хенджин понимает, что впервые кого-то раздевает, и этот "кто-то" ему настолько небезразличен, что он задохнуться готов, а еще этот "кто-то" ему очень дорог и так сильно желанен. Хван тихо выдыхает, понимая, что напряжение отразилось на всём теле, и его член постепенно наливается кровью, натягивая ткань мягких домашних штанов.       Хенджин чувствует себя глупо, когда останавливается и смотрит на свой пах, а затем на Сынмина, его бросает в смущенный жар сильнее, когда он видит очертания напряженного члена и под плотной тканью брюк Кима. Рот приоткрывается и страшнее становится от накатившего чувства и боязни сделать что-то не так, ошибиться во всём, что он делает.       — Посмотри на меня, Джинн-и, — голос Сынмина доносится как будто издалека, и Хенджин с трудом его различает за своим нестройным и сумбурным ворохом мыслей, мешающим вдохнуть. Он дергается, когда чувствует губы на ключицах и шепот у уха. — Хенджин?       Собственное имя готово заставить его заплакать, но вместо этого он приходит в себя и снова целует. Сильнее, более жадно и быстро — старается обогнать страх и довериться как можно сильнее Сынмину. Хенджин невероятно отчетливо ощущает, что Ким Сынмин — единственное, что держит его сейчас.       — Я боюсь, — Хенджин отстраняется, но пальцами продолжает держаться за последнюю пуговицу на рубашке Сынмина, которая еще осталась в петле. — А ты?       — Конечно, — Сынмин смотрит исподлобья, и у Хенджина на секунду дергаются уголки губ от улыбки — на щеночка похож. — Но хочу, чтобы ты продолжил. С тобой мне не так страшно.       — Мне тоже, — Хван делает последний глубокий вдох, пропуская слова Сынмина через себя. Он прав: рядом с Кимом ему не так страшно ошибиться, рядом с ним ему хочется ошибаться, исправляться, стараться подниматься вновь и вновь. Потому что Сынмин рядом, и это не так, как везде вокруг. Это не поле, не учеба, не их научные проекты и оценки — ничего этого нет, за пределами этой комнаты, в которой есть только он и Ким Сынмин, только они, девятнадцатилетние и ужасно влюбленные, а всё остальное... Сейчас в его мире вообще больше ничего нет. Весь мир — этот их момент. С Сынмином Хенджину не страшно провалиться в любовь и узнать все ее цвета.       Последняя пуговица выскальзывает, и рубашка спокойно раскрывается, слегка сползая на ключицах. Хван завороженно ведет пальцами, цепляя мягкую и легкую ткань, открывая сильнее своему взгляду карамельную кожу. Во рту слюны становится больше, и это вынуждает его сглотнуть. Тихий выдох-шипение Сынмина и его бесконечно внимательный и сосредоточенный взгляд заставляют сделать это снова, а еще сдвинуть рубашку сильнее, открыть грудь, живот, плечи... Плечи, на которых Хенджин задерживается и не сдерживает себя — касается ладонями, сжимает стрелы ключиц, ведет по плечам к шее, наслаждаясь тем, какие они у Сынмина широкие. А затем снова возвращается к рубашке, тянет ее дальше, по рукам, помогая освободиться, и здесь взгляд жадно цепляется за талию Кима, изгибы которой бросаются в глаза даже в этой полутьме комнаты. Его талия такая изящная, очень красивая. Хенджин не думал, что у парня может быть такая красивая талия, но вот он не может отвести от нее глаз и с любопытством тянется пальцами, проводя по силуэту нежно костяшками.       — Минн-и, — Хенджин пытается остановить себя, но имя всё равно срывается с губ, когда он завороженно ведет пальцами по покрывшейся мурашками коже. Вновь у ключиц оказывается и замирает, вопросительно глядя в глаза.       Сынмин лишь кивает, укладывая ладонь на его плечо и подталкивая снова опуститься на подушки. Рука с плеча перемещается на грудь. Хенджин видит, как дрожащими пальцами Сынмин касается его затвердевшего соска, и от этого тихий выдох снова срывается с губ, а когда он чувствует, как пальцы обхватывают оба соска, а губы робко касаются шеи, то жмурится, вздрагивая от нахлынувших ощущений, а стон скатывается с губ.       — Расслабься, — шепот в мокрую от поцелуев кожу совсем не помогает, только сильнее заставляет кусать губы и напрягаться, подтягивая живот под медленными касаниями. — Расслабься.       Голос Сынмина немного более жесткий, и Хенджин наконец-то заставляет себя выдохнуть и открыть глаза, тут же цепляясь за взгляд Кима, блестящий в темноте.       — Вот так, молодец, — Сынмин совершенно ошеломляюще скромно улыбается и целует его в губы, пока ладонью по прессу скользит к поясу штанов. — Я сейчас сниму их, хорошо?       — Да, — Хенджина хватает только на это, потому что кислород в легких горит, как и всё его тело от смущения и предвкушения.       Сынмин хмурится, когда развязывает шнурок и тянет вниз домашние штаны, кусает губу, когда Хван бедра приподнимает, стараясь помочь снять их, гладит руками длинные открывшиеся ноги и внезапно сжимает бедра, отчего Хван охает.       — Мне просто захотелось. Прости, — Сынмин улыбается еще скромнее, но Хенджин чувствует, как пальцы еще сильнее бедра сжимают. Глаза так и тянет прикрыть, чтобы окончательно провалиться в ощущение, что Сынмин повсюду. Но при этом хочется смотреть. Хочется видеть, как Сынмин замирает у резинки его боксеров.       — Наверное, так нечестно, — Ким убирает пальцы. — Мы должны быть в равных условиях.       Прежде чем Хенджин успевает понять, Сынмин уже снимает с себя брюки и сразу же вместе с боксерами. Хвану остается лишь открыть и закрыть рот, испуганно глядя на обнаженного Сынмина.       — Поторопился? — Сынмин садится на пятки, а Хенджин не может оторвать от него взгляд и даже не слышит, что тот говорит.       Хенджин не ожидал, что всё произойдет так быстро. Но теперь ему запредельно горячо, до дрожи, и он чувствует, как член становится тверже под уже мокрой от предэякулята тканью боксеров. Сынмин идеален для него во всем. Его обнаженное тело красиво очерчивается скромными полосками света из-за занавески, черные пряди лезут на немного влажный от пота лоб, грудь быстро вздымается под прерывистым дыханием, а член блестит от смазки в темноте. Он напряженный, длинный. Хенджин напрягается сам всем телом, представляя, как он лежит в его руке, как пальцы скользят по мокрой коже. Ощущается ли это точно так же, как при мастурбации?       — Я могу... — пересохшие губы не хотят слушаться, но Хенджин надеется, что его поймут, когда он неловко и нервно дергает пальцами и немного приподнимает корпус, опираясь на локти.       — Конечно, — голос у Сынмина хриплый и сломанный, тихий и вызывающий волну дрожи по всему телу. Ким подползает ближе. — Если хочешь.       — Очень, Минн-и.       Хенджин больше ничего не говорит, только руку протягивает вперед, обхватывая мокрый член пальцами. Смазка скользит по ладони, и руку хочется провернуть, обхватить сильнее и крепче, но Хенджин оставляет ее неподвижной, лишь немного сжимает, чувствуя горячую пульсацию под кожей.       Собственное сердце грохочет и готово проломить ребра, когда он все же скользит по члену вниз, касаясь нервно поджимающихся яичек, и поднимается вверх, до влажной головки, где вновь выступили капли смазки. Во второй раз он движется увереннее, и тихий всхлип Сынмина вместе с несдержанным толчком бедер, что-то взрывает внутри Хвана и вынуждает снова провести вверх и вниз, а еще потянуться к собственному члену, дернувшемуся от разъедающего нетерпеливого возбуждения.       Это совершенно не так, как при мастурбации.       Хван всхлипывает вслед за новым тихим стоном Сынмина, пока пальцы на чужом стояке начинают двигаться быстрее. Кожа мягкая и влажная, и Хенджин не знает, на что смотреть и как успеть за всеми чувствами. Ощущения от горячего члена в руке, от того, как головка проскальзывает между кольцом пальцев, как Сынмин прикусывает губу и мычит, прикрывая глаза и напрягая челюсть, как собственное тело отзывается на каждый вдох и выдох, каждый шорох и движение...       Руку перехватывают в жалких сантиметрах от собственного белья.       — Думаю, моя очередь, — Сынмин звучит ниже обычного, а рука сжимает запястье жестко. — Если позволишь.       С неохотой, но Хенджин выпускает плоть из пальцев и снова возвращается на подушки, пока Сынмин снимает с него боксеры. Ноги хочется свести от обрушившейся волны смущения, но ладонь на колене не дает это сделать, давит, наоборот вынуждая развести ноги сильнее.       Сынмин ложится на него сверху, подбираясь к губам.       — Ты невероятно красивый, невозможно просто, — Сынмин шепчет в самые губы, а Хван руками обвивает за шею, послушно расставляя ноги шире. Прикосновения кожи к коже, и вес тела на грудной клетке сдавливает легкие и голову кружиться заставляет, но хочется всё равно прижать еще ближе, особенно когда Ким говорит ему такие слова и тянется к губам, почти касаясь.       — Ты тоже, тоже очень. Не забывай об этом, пожалуйста, — Хван проскальзывает пальцами в черные волосы на затылке, пока второй рукой гладит спину, прикасаясь к острым лопаткам, и расслабляется всем телом под глубоким и нежным поцелуем, медленно сплетающим их губы и соединяющим короткие выдохи.       Сынмин движется медленно, когда делает движение бедрами, сталкивая их члены. Короткий всхлип и новый мокрый поцелуй, пока плоть о плоть и губы в губы.       — Ещё... — Хван стонет, чувствуя тысячи поцелуев и прикосновений, когда снова об его мокрый член трется горячий член Сынмина, пока кожу на шее кусают и зализывают, совсем не скромно. А Хенджин лишь хочет от этого сильнее отдаться. — Пожалуйста.       Он хнычет и начинает скулить, когда Сынмин отрывается от его ключиц, чтобы отвернуться, на секунду провалившись в смущение, и провести языком по своей ладони, а затем обхватить оба их члена и начать двигать запястьем. И лишь на секунду Хвану хочется усмехнуться, какой умный мальчик ему достался, но большой палец на головке, растирающий нежную красную кожу, пульсация под кожей и вокруг, шепот и дыхание Сынмина в самое ухо, а ещё губы забирают все мысли, оставляя лишь желание беспорядочно толкаться во влажную ладонь, скулить и шептать Сынмину на ухо его же имя.       И именно это Хенджин делает, когда выгибается на постели до хруста, когда вскрикивает, прерывая долгий стон, и кончает в пальцы Кима, даже не слыша, а скорее чувствуя всем телом, как Сынмин доходит до оргазма следом с его именем на губах.       Хенджин жмурится, ощущая слезы в уголках глаз и мягкие губы, сцеловывающие их крохотными прикосновениями.       — Сынмин-и, — Хван отказывается выпускать его из своей хватки, прижимает к себе ближе, держится за шею и отчаянно тянется поцеловать.       — Я так счастлив с тобой, — Сынмин выдыхает слова в шею, а за ними Хенджин чувствует еще один поцелуй и прикрывает глаза. Он тоже. Очень.              

***

                    Когда Хенджин вновь открывает глаза, комнату уже наполняет солнечный свет, а на своем голом животе он чувствует горячую ладонь, как и обжигающее дыхание в шею со спины. Сынмин обнимает его крепко и так же крепко спит, залезая пальцами под футболку. Улыбка сама собой лезет на лицо, когда Хенджин вспоминает всё, что произошло за эту ночь.       Как долго они лежали молча, не размыкая объятий, как целовались после, уже переодевшись и приведя себя в порядок. Как он держался за Сынмина крепко-крепко, как тихо смеялся, когда его гладили по бокам и бедрам, нашептывая на ухо самые нежные слова до тех пор, пока Сынмин не заснул.       Хенджин находит его пальцы и аккуратно сжимает их, наслаждаясь тем, как близко они друг к другу.       Но ворчливое урчание в животе не дает ему долго купаться в солнечном моменте, призывая осторожно выбраться из объятий и пойти на кухню.       Кками приподнимает морду и ворчливо сопит, раздражаясь, что разбудили так рано, но Хван все равно наклоняется к нему и чешет за ухом.       — Доброе утро, Кками, — он пытается поцеловать его в нос, но получает предупреждающий рык. — Понял, понял. Завтрак скоро будет.       Хван готовит корм для пса, а потом смотрит на холодную и съежившуюся пиццу. Она совершенно не вызывает желания наполнить собой желудок после такой мягкой ночи.       Хенджин вздрагивает от утренней свежести, но еще больше от осознания, что это была его первая близость. Головокружащая, сладкая. Кажется, что поцелуи и прикосновения горят на коже маленькими огненными звездами до сих пор.       Хенджин даже голых бедер касается, напоминая себе, как Сынмин их сжимал.       — Ох, — Хван прикрывает глаза и с трудом заставляет себя вернуться в это утро.       Есть хочется, а еще хочется увидеть улыбку Сынмина, поэтому он решает сделать что-то получше пиццы.       Выбор падает на тосты. Его мама готовит особенные тосты, поджаривая хлеб на сливочном масле и используя мягкий и нежный сливочный сыр. В сочетании с джемом это кажется настоящим раем.       Хван сглатывает слюну и лезет в холодильник, радостно выдыхая из-за того, что все ингредиенты есть.       Сковородка приятно шипит, а кофемашина с тихим жужжанием наполняет кружку кофе, разнося по кухне приятный утренний аромат кофейных зерен и топленого масла. Хван облизывает ложку с джемом и старается как можно аккуратнее нанести сладкий слой на подрумянившийся хлеб.       — Это вафли? — руки обнимают его со спины и губы снова в шею. Сынмин прижимается к нему всем телом сзади и трется щекой о плечо.       — Это тосты, глупый, — Хенджин тихо смеется и поворачивается к Киму лицом, начиная смеяться еще громче от его растрепанного вида. — С добрым утром.       Хван сует Сынмину в рот тост и смеется снова, видя как тот заторможенно жует. Волосы в разные стороны, ресницы слиплись, а футболка Хенджина хоть и натянулась в плечах, но все равно висит на осунувшемся и всё еще сонном Киме.       — Вкусно? — Хенджин сам быстро откусывает тост Сынмина и припадает к губам, смешивая сладость джема.       — Очень, — теперь уже Сынмин отвечать начинает сильнее и облизывает губы. — А джем?       — Из голубики, — Хенджин черпает из банки целую ложку и отправляет в рот Кима. — Говорят, что для зрения полезно.       — Эй! — Сынмин прищуривается, но тянется за еще одним кусочком к тосту в руках Хвана.       — Это тебе за пучеглазого! И для мозга, кстати, тоже полезно, — Хенджин смеется и отходит дальше, пока не упирается в столешницу, где его и ловят в новые поцелуи, доводят до легкого и знакомого головокружения и тут же отбирают весь тост.       — Спасибо, — Сынмин смеется и садится с добычей за стол, пока Хван пыхтит, но всё равно возвращается к нему с двумя кружками кофе и тарелкой тостов с джемом из голубики. Плюхается на стул рядом, а затем передумывает и заползает к Сынмину на колени, чтобы снова начать целоваться.       — Очень вкусно, — Сынмин отрывается от его губ. Тосты давным-давно позабыты на тарелке.       — Всё хорошо? — Хенджин немного ерзает, боясь и одновременно отчаянно желая поговорить о ночи.       — Всё однозначно хорошо, — Сынмин по-свойски уже обнимает сидящего на нем парня за талию. — Так ведь?       Хван с огромной улыбкой кивает и снова наклоняется к губам.       Они самозабвенно целуются всё утро то на кухне, то в гостиной, то в комнате Хенджина. В конце концов заканчивая тем, что после первой же серии дорамы, которую решили посмотреть в перерывах между поцелуями, вновь засыпают в объятиях друг друга.       — Хенджин.       Ужасно знакомый шепот вынуждает мозг Хенджина вернуться в реальность. Веки размыкать не хочется, особенно зная, что он жмется к Сынмину и утыкается носом ему в грудь. Запах меда окутал со всех сторон, заполз под кожу, а губы все еще сладкие от поцелуев.       — Хен-и-и.       И тут Хван Хенджин распахивает глаза, торопливо выбираясь из подушек и цепких рук.       — Мам? — Хван трет глаза, с трудом понимая, что уже вечер, а фигура склонившегося над ним человека — его мать.       Хенджин в испуге хватается за одеяло, стараясь накрыть себя по шею, а заодно и Сынмина.       — Ммм, — Ким мычит и отталкивает душную ткань. Хенджин смотрит то на него, то на мать.       — Привет, милый, — госпожа Хван смеется, выпрямляясь. — Извини, не хотела мешать. Просто нам пришлось вернуться, так уж вышло. Не хотела пугать. Но я сама испугалась: на кухне бардак, а в квартире тихо. А ты здесь...       Женщина снова улыбается, закусывая губу в попытке сдержать тихий смех.       — Ужин будет через полчаса. Просыпайся и приводи Сынмин-и, — госпожа Хван делает еще один шаг назад. — Извини, что разбудила. И я люблю тебя.       Она выходит, прикрывая дверь, а Хенджин падает обратно на подушки, тут же вновь оказываясь в объятиях. Сынмин наощупь прижимает его к себе и трется носом о шею.       — Минн-и, — Хенджин бережно проводит пальцами по скуле, убирая непослушные черные пряди с красивого и мягкого во сне лица. — Минн-и-и.       Хенджин подбирается ближе и гладит немного сильнее, пытаясь заставить почувствовать прикосновения и услышать себя.       — Джинн-и? — Ким снова хмурится, медленно раскрывая глаза.       — Мы уснули, — Хван обнимает сильнее. — И моя мама нас нашла.       Хенджин чувствует, как парень в его объятиях каменеет. Хенджину и самому немного боязно, но Сынмин, кажется, дышать перестает.       — Она... — Ким не заканчивает предложение, а Хенджин видит страх на его лице.       — Она позвала нас на ужин, — он пытается слабо улыбнуться и успокоить. Снова целует, но Сынмин будто оцепенел. — И думаю, у нас нет шансов сбежать. От нее не получится.       Хенджин пытается погладить по спине, но Сынмин отстраняется и тяжело дышать начинает.       — Ты чего? — Хван приподнимается на локте, чтобы заглянуть в глаза. — Они хорошие, Сынмин. Они только рады. И просто хотят с тобой познакомиться. Мама... Мама нас видела и всё знает. Она видела, как ты провожал меня.       Сынмин испуганно смотрит на Хенджина и прикрывает рот рукой.       — Что же делать?..       У Хенджина сердце сжимается нехорошо и болезненно, когда он видит Сынмина таким. Но Хван уверен, что его родители не обидят Кима. Он уверен, что они полюбят его так же, как...       Сказать слово полностью под грохот сердца пока не получается, но он убирает руку Сынмина от его лица и сплетает пальцы.       — Они будут без ума от тебя, Минн-и, клянусь, — Хенджин прижимается, закидывая ногу на голое бедро Сынмина под одеялом. — Они будут рады узнать тебя. Пожалуйста?       Хенджин целует в щеку, а Сынмин, кажется, наконец-то расслабляется и выдыхает застрявший воздух.       — Хорошо, — Сынмин немного подрагивает, но Хенджин жмется еще ближе, стараясь спрятать младшего в свое тепло.       И весь ужин он следует этому правилу, настороженно наблюдая и реагируя на каждый вопрос улыбающихся родителей, которые, кажется, действительно влюбляются в Кима с первого взгляда. Они выглядят очарованными, слушая Сынмина и его рассказы об учебе, об олимпиадах и о том, как Сынмин ходил на футбол. А когда господин Хван слышит про бейсбол, то чуть не сносит стол, подсаживаясь к Сынмину ближе.       — Это надолго... — госпожа Хван смеется и уходит на кухню, чтобы сделать всем травяной чай.       Хороший сын должен был бы ей помочь, но Хенджин не идет за ней, боясь отпустить руку Сынмина, которую держит под столом.       Они все смеются до тех пор, пока телефон Сынмина не разрывается громким звонком.       Госпожа Ким напоминает, что он должен быть дома.       Сынмину приходится спешно уйти, но госпожа Хван отказывается выпускать его из дома, пока он не обещает заглянуть к ним на Рождество.       — Ма-а-ам, — Хенджин вымученно стонет, пока госпожа Хван цокает на него. До Рождества еще больше месяца и Сунын.       — Не ной, Хен-и, я с Сынмин-и разговариваю, — она дарит Киму самую теплую улыбку. — Я очень была рада познакомиться с тобой, Сынмин-и.       — Я тоже, госпожа, — Сынмин искренне улыбается и низко кланяется. У Хенджина от этой улыбки солнце зажигается под ребрами.        — Я оставлю вас, — госпожа Хван машет Киму и скрывается на кухне.       — Спасибо, — Хенджин тут же подступает ближе, крепко обнимая. Вздрагивает, когда его по спине гладят и мягкие губы целуют в уголок губ.       — Это тебе спасибо, — Сынмин тянется к его губам. — За всё.