Тосты с джемом из голубики

                    Хенджин качает головой, стараясь расслабить горло и неуклюже раскрыть рот шире. Слюна скапливается в уголках губ, а язык мечется из стороны в сторону, отчего слюны становится только больше. Хван сглатывает и разочарованно мычит.       — Тише, Джинн-и, — рука Сынмина в волосах, увесисто лежит на затылке, и это чувство немного перетягивает на себя, заставляя отвлечься от разочарования собственными навыками. Длинные пальцы очень нежно и мягко массируют кожу головы, и Хенджин набирается смелости, чтобы посмотреть вверх, в черные глаза Сынмина, пока собственные губы соскальзывают с толстого члена, задерживаясь у самой головки. — Не торопись, Джинн-и, пожалуйста.       — Я ужасен, — Хенджин окончательно отпускает член, аккуратно придерживая его у основания, и наблюдает, как слюна стекает вниз, вот-вот готовая упасть на пол школьного туалета.       — Перестань так говорить, — Сынмин собирает его челку, чтобы убрать с лица пряди. — Какой по счету это минет?       — Четвертый, — Хенджин продолжает сжимать пенис, сидя на коленях на холодном полу, и смущенно отводит взгляд, краснея щеками не из-за позы, а из-за того, что он такой неумеха.       — Четвертый, — Сынмин наклоняется к его лицу и целует осторожно в губы. Хенджин мычит и старается отстраниться, но Сынмин не отпускает его затылок и все равно целует снова. — И ты очень хорошо справляешься. Просто не торопись. Мне с тобой хорошо. Спасибо тебе, Джинн-и.       Хенджин все равно отворачивается и тяжело сглатывает. Ему нужно несколько секунд, чтобы перестать смущаться, попытаться принять слова Кима и поверить, что всё действительно хорошо. Они только пробуют это друг с другом, и он понимает, что нормально быть неопытным, нормально стесняться и нормально, что всё получается не с первого раза. К тому же, они только узнают тела друг друга и свои предпочтения. И это тоже нормально. Но Хенджин по-глупому чувствует горячую влагу в уголках глаз, потому что у него не получается. И от этого обидно, а хочется, чтобы наоборот. Хорошо. И Сынмину тоже... Хочется сделать ему хорошо.       — Хенджин, — Сынмин отходит от него на шаг, чтобы член выскользнул из уже расслабленной руки, и опускается на уровень глаз. Ким видит, что одна беседа не помогла, поэтому старается вновь достучаться. — Всё хорошо. Расслабься. Пожалуйста, пойми фразу "ты не обязан этого делать". Понимаешь?       Хенджин кивает болванчиком, просто на рефлексах, потому что так-то значение, конечно, понимает. Но Сынмин, кажется, опять недоволен ответом.       — Ты не должен думать только о моем удовольствии. Понимаешь? Ты должен думать и о себе. О своем комфорте, безопасности. И делать только то, что ты хочешь. Не заставляй себя...       — Я не заставляю, — голос Хенджина немного капризный, и он сам себя смущается, когда понимает это. Как-то... Не по статусу, но с Сынмином он расплывается и размягчается, не в силах себя контролировать. — Просто злюсь, что не получается... У тебя было по-другому...       Хенджин вспоминает, как Сынмин, делая минет, довёл его в прошлый раз до звезд перед глазами, особенно когда в первый раз прервал оргазм. Это было шокирующе. Хенджин вздрагивает, снова переживая те ощущения.       — Ты не я, но ты тоже делаешь мне очень хорошо, — Сынмин сталкивает их лбы и ободряюще улыбается. — Может, закончим? Пойдем домой?       Хенджин разочарованно вздыхает, взглядом пытается найти кусочек окна, но его не видно из кабинки туалета. Он предполагает, что уже довольно поздно, и в школе почти что никого не осталось. Декабрь, да и до Рождества совсем-совсем чуть-чуть осталось, поэтому когда он поймал Сынмина, выходящего после своего очередного клуба, они не встретили никого по пути сюда. Пусто и морозно-темно за окном, но с Сынмином жарко и хорошо, всегда. Поэтому Хенджин качает головой и сам тянется за поцелуем, а затем шепчет в горячие и влажные губы:       — Можно, я попробую еще раз, Минн-и?       — Конечно, — Сынмин улыбается и подходит ближе.       Хенджин торопливо облизывает губы, но одергивает себя, заставляя замедлиться и сделать вдох. Он обхватывает пальцами ствол и подносит головку к губам. Слюны опять много и ее хочется сглотнуть, что Хван и делает, а затем всё же погружает кончик в рот, делая размеренные вдохи через нос. Языком очерчивает по кругу, задевая крайнюю плоть, и Сынмин дергается. Хван обеспокоенно смотрит наверх, ожидая увидеть дискомфорт, но Сынмин запрокинул голову назад и брови свел к переносице, а руку опять норовит в его волосы запустить. Хенджин быстро подставляет голову и заодно опускается немного ниже, аккуратно вбирая член в рот.       — Хенджин-и, — Сынмин тихо стонет, а губами Хван чувствует горячую пульсацию, отчего появляется желание попробовать больше. Сынмину ведь, кажется, нравится.       Хенджин цепляется за это чувство, мысленно хвалит себя, чтобы придать уверенности, и пробует скользить губами немного ниже, старается при этом головку не выпустить. Но быстро понимает, что так не получается, и чувствует собственную слюну на щеке, оставленную проехавшимся по коже членом.       Хенджин вспоминает, как делал Сынмин. Хван снова обхватывает пенис и аккуратно старается направить его за щеку. Рот приходится открыть шире, а кожа натягивается, когда головка упирается в щеку изнутри. Но Хенджин с мурчанием замечает, что сейчас он смог взять больше, а Сынмин дернул бедрами, издав тихий всхлип. Поэтому Хван снова повторяет это движение. Он немного расслабляется, позволяя себе действовать интуитивнее. Иногда Хенджин действительно слишком много думает.       — Дж... — Сынмин запинается, кусая ребро ладони, когда Хван добавляет руку, оглаживая не поместившуюся в рот длину. — Джинн-и...       Звук такой сломленный, а слюны так много, и Хенджин действительно увлечен, поэтому не сразу замечает, что он расслабился и отпустил себя настолько, что постепенно начинает всё глубже и глубже вбирать член, позволяя ему коснуться задней стенки, а бедра Сынмина иногда толкаются вперед. Осознание и особо глубокий толчок вынуждают Хвана подавиться, и он отстраняется, откашливаясь.       — Черт! — Сынмин тут же распахивает глаза и смотрит на него испуганно. — Прости! Прости! Прости! Ты в порядке?       Сынмин хочет опуститься к нему, но Хенджин с блеском в глазах опережает все его действия и вновь погружает головку в рот, начиная двигать головой. Теперь он действительно понял, о чем говорил Сынмин, убеждая его думать и о себе.       Хенджину нравится. Нравится чувствовать вес члена во рту, видеть, как Сынмин получает от этого удовольствие. Но куда больше ему нравятся собственные ощущения: он доставляет удовольствие человеку, в которого влюблен, он возбужден из-за этого человека, и они делят интимный момент вместе, а Хенджин сам решает, как он хочет принять участие в этом "моменте", как он хочет доставить удовольствие Сынмину. И Сынмин это примет и точно не потребует большего. И от этого чувства доверия так хорошо, что Хенджин закатывает глаза и тихо стонет.       Следующий тут же за ним стон Сынмина сверху куда громче, и Хенджин не хочет останавливаться, потому что сейчас хочется вновь услышать его.       Резкий хлопок входной двери заставляет их обоих замереть в ужасе. Хенджин на коленях и с членом во рту, а Сынмин со слезами в уголках глаз, пульсирующим членом и подкашивающимися ногами.       Хван судорожно пытается понять, кто зашел... Раз соседние кабинки не хлопают, значит, не уборщик. Возможно, охранник или такой же ярый ученик, как они с Сынмином...       Хенджин слышит, как человек прочищает горло, и на основании низкого тона приходит к выводу, что всё же охранник. Или учитель?       Эта мысль так пугает его, что он судорожно сглатывает, параллельно сжимаясь вокруг пульсирующего члена. Сынмин резко дергается и хватается за его волосы, вынуждая запрокинуть голову назад. Хван снова испуганно сглатывает, а Ким тянет сильнее. Его лицо красное и, кажется, немного злое, и он качает головой, запрещая повторять это движение. Хенджин на секунду забывает о человеке, который уже спустил воду и теперь моет руки, и улыбается, упиваясь тем, до какой степени возбуждения он довел своего парня. Боязно, но он не может себя контролировать, когда проводит языком по венозному стволу. То, что Сынмин дергается и почти до боли тянет его за волосы, веселит и возбуждает. Хван не успевает ухватиться за свои мысли по поводу боли, потому что дверь хлопает, оповещая их, что мужчина ушел, и Сынмин издает самый прекрасный стон на свете.       Хенджин не уверен, что он вообще слышал звук великолепнее и чище, но Ким повторяет его, а дыхание становится тяжелее. Сильная пульсация ощущается на языке, а также как свой собственный член сочится смазкой и неприятно трется о белье, но пульсация напрягает куда сильнее. На мгновение старший замирает, останавливая свои движения, отчего Сынмин шипит и непроизвольно толкается вперед, прежде чем замечает чужой ступор. Хенджин пытается принять действительно важное решение: сглотнуть или нет, но Сынмин решает за него.       Ким бережно проводит по его щеке, вытаскивает себя изо рта и отворачивается, начиная быстро водить по члену, пока свободной рукой отрывает туалетную бумагу, чтобы с тихим стоном кончить чисто и аккуратно.       Хенджин на секунду выпячивает губу, думая, что Сынмину не понравилось, но затем понимает. Если он засомневался, то, значит, был не совсем готов, и, видимо, Ким почувствовал это. Хван выпускает воздух, давящий изнутри, и завороженно смотрит на Сынмина, который продолжает подрагивать после оргазма, но не сводит с него взгляда, помогает встать на ноги и притягивает за ворот рубашки к себе, чтобы поцеловать, пока руки быстро приспускают штаны.       — Спасибо, — горячий выдох в раскрытые губы, а пальцы уже под резинкой белья, и Хенджин сильно дрожит, потерянно хватаясь за шею Кима, когда рука быстро скользит по мокрому стволу, большой палец трет чувствительную головку. — Мне было очень хорошо, Джинн-и.       Сынмин улыбается и целует в губы, забирая тихий вскрик Хвана, выплескивающегося в его руку.       — Умничка, — Сынмин целует в каждый уголок губ и быстро приводит его в порядок, помогая очистить тело и испачкавшееся белье.       Хван дрожит и тяжело дышит, прислонившись к стенке кабинки, пока Ким воркует над ним, постоянно хвалит и целует, поправляет брюки и застегивает ремень.       Хенджин широко улыбается, чувствует себя опьяненно-глупо, но так воздушно и счастливо, даже когда Сынмин выталкивает его из кабинки.       — Было здорово, Минн-и, — Хенджин хихикает, наслаждаясь легкостью в теле. — Тебе... Тебе тоже понравилось?       Сынмин замирает у раковины и смотрит на него строго через зеркало, но затем поворачивается лицом и снова целует, в этот раз страстно и с языком.       — Как мне могло не понравиться? Ты очень хорошо всё сделал, — спустя несколько нетерпеливых столкновений зубами, Сынмин целует спокойнее. — Правда.       Хенджин расслабляется, веря словам, но тут же напрягается, когда они оба слышат звонок телефона Кима. Даже отвечать не надо, чтобы понять, кто это...       Конечно, госпожа Ким.       Сынмин не отвечает, но оба знают, что до второго звонка не так много времени, поэтому начинают активнее собираться.       — Подожди, Сынмин, — Хенджин замирает у подоконника, когда Сынмин уже был готов открыть дверь. Ким поворачивается к нему и заинтересованно выгибает бровь. Волнение разносится по телу еще быстрее, чем когда он думал, что не сможет сделать минет. Пальцы подрагивают, а на лбу появляется пот. Хенджин сглатывает ком и начинает рыться в сумке.       — Скоро же Рождество, и мы долго не увидимся, — Хенджин усиленно роется и не смотрит на Кима. Страшный Сунын давно позади, а Рождество действительно через пару дней, и семья Сынмина планирует уехать на праздники и выходные — решение родителей, и они не увидятся довольно долго. Хенджину грустно, что Сынмин не сдержит обещание, данное госпоже Хван, и не придет на Рождество, но сделать с этим он ничего не может. А вот оставить о себе память — да.       — Хенджин... — Сынмин хмурится, уже понимая, к чему ведет старший, но Хенджин его перебивает, все же доставая из рюкзака небольшой сверток, завернутый в рождественскую подарочную бумагу.       — Пожалуйста, возьми это, — Хенджин подходит ближе, чтобы отдать подарок. — Ничего особенного, но я подумал, что он милый и на тебя похож. Надеюсь, понравится. Ты не обязан, но он милый...       Хенджин облизывает припухшие от поцелуев губы, нервничает, путается в словах, краснея сильнее, чем с членом во рту, и затаив дыхание наблюдает за тем, как Сынмин разворачивает подарок.       — Милый, — Сынмин широко улыбается, когда подносит к лицу мягкий брелок. — Почакко! Гав-гав!       Сынмин смеется, и Хенджин вместе с ним. Ким берет игрушку в обе руки и рассматривает детально мордочку щеночка, ушки. А Хенджин любуется им. Как и всегда.       Сынмин тут же перекидывает свой рюкзак с плеча, чтобы прицепить к нему брелок, который теперь болтается из стороны в сторону и все время цепляет к себе взгляд Хенджина.       Так приятно видеть что-то, что связано с ним, рядом с Сынмином, даже когда они не вместе. От этого так тепло и радостно, что Хенджин не может сдержать маленькие счастливые прыжки, когда они всё же выходят из туалета и покидают опустевшую школу.       Сынмин как всегда его провожает, но вот обнимает дольше обычного и крепче. Сильнее прижимает к себе и утыкается лицом в его шею, касается щеки губами, а затем целует медленно и очень трепетно. Хенджин просто обнимает в ответ и смотрит в блестящие в ночи глаза, на которые смешно лезет шапка, сбитая его же непоседливыми во время поцелуев руками. Он тихо смеется, поправляет ее, открывая Сынмину обзор, и целует быстро в нос. Сынмин тоже смеется вместе с ним.       — Прости меня, пожалуйста, — Сынмин морщится и тупит взгляд, а улыбка тускнеет.       — Что? Почему? — Хенджин не понимает причины извинений и немного отходит назад, проверяя младшего. Он сделал что-то не так?       — У меня нет для тебя подарка, — взгляд Сынмина беспокойно бегает, и он нервозно дергает плечами. — Я как-то не подумал. Извини... Мы дома не дарим подарки особо. И я действительно не подумал. Мне так жаль, Хенджин...       Сынмин смотрит в глаза блестящим от волнения и сожалений взглядом, который пронизывает сердце Хенджина насквозь. Он вновь лезет обниматься и прижимает Кима к себе.       — Глупый Ким Сынмин, — Хенджин посмеивается с собственных слов, но на сердце все равно больно. Он почему-то вспоминает те ободки из парка аттракционов. — Мой самый главный подарок, что мы вместе.       Сынмин фырчит от пафоса, но Хенджин шикает на него, потому что говорит искренне. И Сынмин обнимает в ответ, вышептывая в плечо тихое "спасибо", но Хенджин слышит. И его сердце, выстукивающее "люблю", тоже.       Но больше слов не произносится — только долгие объятия на присыпанной тонким снегом вечерней улице.              

***

             А потом начинается январь. Быстрый, сложный и крутящийся в ворохе ускользающего времени январь. У них просто не хватает времени ни на что. Сунын давно позади, и они оба его хорошо сдали. Но чем ближе выпуск, тем ближе вступительные экзамены в университеты.       Их графики не совпадают: у Сынмина подготовка, а у Хенджина час между тренировками, Сынмин зовет в кафе, а Хенджин должен пробежать еще десяток кругов.       И именно здесь они оба спотыкаются, теряясь в сумасшедшем беге минут.       Когда Хенджину удаётся из него вынырнуть, то он обнаруживает себя сидящим на полу в раздевалке и ревущим до содранного горла. Он провалил...       Его не рекомендуют к поступлению в Корейский национальный спортивный университет. Ему не хватило совсем немного, но всё же не хватило.       И в эту секунду весь его мир трещит по швам, разрываясь с оглушающим треском на мелкие кусочки. Он крошится, крутится, заворачиваясь в собственный пепел, и бесшумно падает на покрытую снегом землю. Хенджин плачет, не стесняясь никого, потому что больно. Потому что страшно. Потому что он не смог. И чувство ненависти к себе накрывает его тяжелой и быстрой волной, затягивая на самое дно. Хенджину не выплыть.       Хван прячет лицо в ладонях, плачет сильнее, но боли внутри меньше не становится. Спорт был всей его жизнью, и он хоть и отмахивался, но запасного плана у него нет. Просто потому что он ничего другого и не знает. Сборная — мечта, которой теперь, очевидно, никогда не сбыться.       Слезы снова текут по мокрым щекам, а Хенджин стучит кулаками по голове в отчаянии. Как бы ему хотелось вернуть всё назад, переиграть. Справиться лучше, чтобы его точно заметили. Чтобы его мечта сбылась.       Хван смотрит покрасневшими глазами, которые режет тупая боль от соленых слез, на мигающую желтую лампу в раздевалке. В голове так много мыслей, но ни за одну не ухватиться. Он чувствует себя тонущим человеком, ночью в одиночку барахтающимся в черном и бушующем море.       Хенджин снова прячет лицо в ладонях. Нужно как-то сказать об этом родителям...       Но если произнести вслух, то крах станет еще более реальным, и от этого поджимаются губы в новом приступе рыданий.       У Хенджина уходит много времени, чтобы выплакать все слезы, до пустых и тихих всхлипов. И теперь он остается в тишине и оцепенении. Но идти ведь куда-то надо...       Дома родители ждут, не беспокоят звонками, хотя Хенджин знает, что это ненадолго. Он плохо чувствует занемевшее тело, когда поднимается с пола, запрокидывает сумку на плечо и выходит из раздевалки.       Зимний ветер сразу же кусает за щёки, лезет под теплую куртку, но Хенджин его не чувствует. Его и так знобит от тревоги и начинающего стучать всё громче и громче страха. А дальше что?       Хван не знает. Не знает, поэтому идет не домой, а к дому Сынмина. Звонить нет сил, хочется просто увидеть на секунду, обнять и почувствовать чужое тепло под окоченевшими пальцами.       Сегодня ему, видимо, издевательски везет, если он проскальзывает в подъезд вместе с милой старушкой, которая ему тепло улыбается и говорит, что всё будет хорошо. Хенджин с трудом держится до её этажа, чтобы когда двери лифта закрылись, опять начать плакать.       Но вот тихий звонок лифта и этаж Сынмина. Хенджин бредет к нужной квартире, лишь на мгновение замирает перед звонком, но затем всё же нажимает на кнопку, потому что промедление — новая волна страха и слез. А с Сынмином они все исчезнут. Хенджин верит в это.       Он слышит трель, но за ней ничего не происходит. Хенджин даже не особо знает, сколько сейчас времени, он пытается судорожно вспомнить расписание Сынмина, но они так давно не разговаривали дольше усталых "нормально" и "скучаю", что Хенджин не напомнил даже о сегодняшних отборочных...       — Добрый вечер, — голос вырывает из очередного урагана мыслей и чувств, а Хенджин вскидывает вверх голову. Знакомые глаза смотрят на него. Но вот только это не те глаза.       — Здравствуйте, госпожа, — Хенджин низко кланяется, надеясь украдкой стереть набежавшие слезы.       Он выпрямляется и смотрит на мать Сынмина, которая молча стоит в дверях. Тишина падает между ними, как наковальня в мультиках. Немая мизансцена тянется бесконечно долго, пока они смотрят друг на друга. В конце концов, Хенджин решается:       — А Сынмин дома? — он слабо улыбается, надеясь найти тепло в ответ, но госпожа Ким снова окидывает его взглядом.       — Он на занятиях с репетитором, — сухой ответ на конкретный вопрос. Большего, очевидно, добиться не получится.       Хенджин поджимает губы. Сынмина здесь нет... Несколько секунд уходят на новую вспышку острой боли, а затем откуда-то находятся силы на новый вопрос:       — А он скоро придет? — Хенджин даже не скрывает ту жалость, с которой он звучит.       — Не скоро, — но, видимо, она не находит отклика.       — Хорошо, — новая горькая улыбка. — Спасибо большое, госпожа Ким.       Он кланяется низко и еще раз пытается улыбнуться.       — До свидания, — еще один поклон, и Хенджин разворачивается, чтобы уйти в сторону лифтов.       — Хенджин, — четко услышав собственное имя, Хенджин замирает и поворачивается, чтобы увидеть абсолютно не изменившуюся в лице женщину. Хотя, может быть, взгляд стал жестче, и у Хвана от него волосы на руках встают дыбом. — Мой сын — хороший человек, очень трудолюбивый. И мы очень много сил потратили на его воспитание и вложили в его будущее. Сейчас решающее время, определяющее всю его жизнь, и он должен быть сосредоточен на этом. Он должен поступить в университет, должен сделать всё, чтобы поддержать статус семьи и не опозорить честь. Он много трудился ради этого, как и мы.       — Да, я понимаю, конечно, — Хенджин перебивает, потому что прекрасно знает, что его Сынмин такой, он трудолюбивый, умный и очень-очень хороший. И Хвану так хочется показать, что он очень ценит это и понимает, как Сынмин трудился без продыху. Но, кажется, госпожа Ким его порыв не оценила: она вскидывает вверх брови (так похоже на Сынмина, и от этого почему-то больно) и морщится, дергая носом. Движение холодное и рассекающее сердце, как и последующие слова:       — Тогда оставь его в покое.       Слова падают на плечи, и Хенджин замирает под их тяжестью. Он смотрит на госпожу Ким, а слезы уже готовы снова пролиться. Почему она так с ним?       — Но вы же меня не знаете, госпожа, — он пытается мягко улыбнуться, цепляясь за то, что это важный человек в жизни Сынмина.       — Я уверена, ты прекрасный человек, — она совершенно не меняется в лице, и Хенджин не верит этим словам. — Но не мешай моему сыну строить будущее, пожалуйста.       Хенджин слышит ее слова и понимает их, но не знает, как вести себя. Только и может, что тихо поклониться и уйти, вызвать лифт и спуститься на улицу.       Точно так же он идет по городу, едет домой, толкается в транспорте, стеклянно глядя на людей, да и на всё вокруг. Машины гудят, а жизнь города кипит в этот зимний вечер, но только не внутри Хенджина. Там замершая ледяная пустыня.       Механически и дверь открывается, чтобы впустить его домой. Как он не потерял спортивную сумку, Хенджин не знает. И только когда мать бросается ему на шею, он вспоминает, что сегодня произошло.       Он не прошел отбор.       — Хван Хенджин! — госпожа Хван держит его за шею и прижимает к себе, тихо всхлипывая. Отец тоже стоит рядом. — Ты нас ужасно напугал!       Хенджин не особо понимает, что происходит, смотрит на встревоженное лицо отца, машинально обнимает маму и очень долго смотрит на стрелку часов. Почему она показывает одиннадцать вечера? Куда ушел весь день?       На осознание уходит очень много времени, особенно когда мать его отпускает, а он достает телефон из кармана и очень долго смотрит на черный, нереагирующий экран. Кажется, давно разрядился.       — Хенджин-и, — госпожа Хван кладет руку на плечо, пытаясь привлечь его внимание, а Хенджин вздрагивает от прикосновения.       Он смотрит на родителей и понимает, что они ждут от него главных слов. Тех самых, которые он не может произнести, потому что они не стали правдой.       Губа опять предательски дрожит, а лица родителей расплываются из-за нахлынувших слез. Хенджин оседает на пол, закрывая лицо руками, но перед этим успевает почти что с болью вытолкнуть из себя полукриком короткое "нет".       Хенджин прерывисто всхлипывает, срываясь на уже вымученные от бесконечных рыданий частые выдохи, но когда мама опускается на пол в прихожей рядом с ним, чтобы обнять и прижать к себе, а отец тоже садится рядом и берет его руку в свою, успокаивающе поглаживая, у Хенджина открывается второе дыхание, и он снова плачет, потому что боль от прожитого дня обволакивает его со всех сторон.       — Тшшшш, Хен-и, — теплая рука госпожи Хван в волосах, нежно перебирающая пряди, помогает не сразу. Хенджин, скорее, просто снова устает, чувствуя, как заканчивается очередная волна истерики. — Все в порядке.       — Меня не взяли, — высохшие губы неприятно цепляются друг за друга, когда произносят горькие слова.       — Ничего, — господин Хван сжимает его ладонь крепче и тоже гладит по голове. — Мы что-нибудь придумаем, милый.       — Что? — Хенджин вздрагивает и икает от нервов. Его опять начинает трясти, но мать сжимает крепче и целует в лоб.       — Что-нибудь, Хен-и, — Хенджин вслушивается в ее голос. Он остался неизменным: такой же полный тепла. От этого становится немного легче, и ему даже удается не заплакать снова. — Ты у нас самый лучший, милый.       — Самый, — господин Хван ловит его взгляд, когда он немного крутится в маминых объятиях, и тепло улыбается. — Всё будет хорошо. Это не конец, родной.       Он гладит его по лицу, а затем уходит на кухню за стаканом воды, пока госпожа Хван продолжает его укачивать в объятиях.       Впервые за весь день пожар внутри успокаивается на несколько мгновений. Хенджин знает, что он вернется, как только он останется в ночной темноте комнаты, но сейчас ему не нестерпимо больно. Сейчас ему плохо, но кажется, что у этой боли есть если не конец, то хотя бы небольшая остановка, и в этом оазисе его защищают две пары самых заботливых рук.       — С тобой посидеть, милый? — дверь в его комнату тихо приоткрывается, и госпожа Хван осторожно заходит к нему. Хенджин уже в своей постели, после душа и стакана теплого молока с булочкой с кремом. В животе так урчало, что госпожа Хван почти что насильно запихнула ему в рот вторую.       Хван кивает. Он не особо уверен, увидела ли мама это движение, но она проскальзывает в комнату и садится на край постели.       — Мам...       — Да, милый?       Хенджин кусает губу и держится за одеяло. Хочется зажмуриться, что он и делает.       — Ты меня любишь? — Хенджин не знает, почему он каждый раз это спрашивает, когда мысли путаются. Но знает точно, что ему важно это услышать, даже если он и знает ответ.       — Конечно, родной. Как я могу тебя не любить? — она снова тянется к его волосам и нежно гладит, пока Хван возвращается на подушку и укладывается поудобнее. — Ты же мой маленький Хен-и.       Хенджин усмехается, госпожа Хван тоже. И в темноте не видно ее хитрого прищура, но Хенджин взвизгивает, когда она забирается пальцами под одеяло и щекочет его ступни.       — Мам! — Хван поджимает ноги к груди и закручивается в кокон из одеяла, стараясь спасти свои пятки.       — Больше не буду, — тихий мамин смех немного склеивает сердце. — Я действительно люблю тебя больше всего на свете, Хенджин. И то, что сегодня произошло, не перечеркивает тебя и того, что ты для нас с папой всё. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно. Ты делал всё, что мог. Всё это время. Ты не виноват, Хенджин. В жизни бывают трудности, но мы со всем справимся. Честно. Ты же мне веришь?       Хенджин смаргивает вновь проснувшиеся слезы.       — Хенджин, веришь? — голос приобретает угрожающие нотки, а над своими пятками, сквозь одеяло Хенджин чувствует чужие проворные пальцы.       — Верю!       — Вот и хорошо, — они тихо смеются. — Всё будет хорошо, Хен-и.       Госпожа Хван наклоняется к нему, чтобы поцеловать в лоб.       — Доброй ночи, родной.       — Доброй ночи, мам.       Хенджин смотрит, как вместе с фигурой мамы из комнаты ускользает свет из коридора, и зарывается в подушку, устало прикрывая глаза. Он знает, что сейчас будет новый приступ слез, но сам себе обещает не утонуть в нем.       Ему очень обидно и жалко себя. Но он всеми силами пытается поверить в родительское "это не конец". Может быть, это действительно так?       Телефон рядом оживает, набираясь заряда, и на экране высвечивается уведомление: "Минн-и: 3 сообщения".       Хенджин вздрагивает, когда Сынмин вновь врывается в его мысли, а вместе с ним и госпожа Ким. Но Хван пытается отогнать ее, убеждая себя, что она не права. Сынмин бы не отказался от него. Хенджин верит. Поэтому открывает сообщения.       Минн-и       Джинн-и, привет!       Прости, пожалуйста, что пропал. Я очень скучаю по тебе и мне так жаль, что мы редко видимся. Сейчас так много занятий, что я совсем недавно пришел домой. Пришлось после репетитора зайти в библиотеку, чтобы кое-что повторить. Мои вступительные будут через несколько недель, но еще так много всего. Мне очень жаль и я так скучаюㅠㅠ       Наверное, у нас не получится увидеться на этой неделе, но, может быть, через воскресенье?       Я такой сонный, но очень хочу обнять тебя       Напиши мне потом, как у тебя дела       01:02

      Кому: Минн-и       Я тоже хочу обнять тебя, Минн-и       02:07

      Хенджин дрожит, отправляя сообщение. Он запрещает себе сегодня думать еще больше и заталкивает сознание в измотанный сон.       И так проходит несколько дней, тягучих и бесконечно долгих. Январь кутает в свое тяжелое серое одеяло, заслоняя любой лучик света. И Хенджин сдается ему.       Коварный январь душит холодом и серостью, а мир... Мир Хенджина пылает сгоревшей мечтой и целью, и сейчас он уже не уверен ни в чем. Только в том, что не получит то, чего хотел, — больно.       У Хенджина должен был быть запасной план. Возможно, его можно нащупать, если отойти хотя бы на полшага назад. Но сейчас Хван не хочет этого делать. Сейчас он хочет целый день обнимать подушку, пока родители на работе, есть мороженое зимой и слушать грустные песни. Про боль взросления, про крушение мира, про... А про любовь тоже хочется. Но еще сильнее ее хочется чувствовать.       А Сынмин далеко. И его нет рядом, и от этого еще больнее.       Хенджин не может ему рассказать обо всем сейчас. Не может отвлечь его от подготовки к вступительным. Не может встать у него на пути к цели. Потому что, теперь Хенджин слишком хорошо это знает, не достичь этой цели — невыносимо больно, и он не хочет, чтобы его Минн-и проходил через это. Не хочет, чтобы знал, как огненно все пылает изнутри, когда понимаешь, что упорная работа не окупила себя. Поэтому Хенджин накрывается с головой одеялом и целует Кками в нос, который счастливо устраивается на его подушке и храпит.       — Кками, ты же принц! — Хенджин смотрит на влажный нос и сожмуренные глаза. — Как ты можешь так храпеть?       Но ему не отвечают, только храп сильнее, до вибрации по подушке. Хенджин мягко проводит пальцами по шерсти и прислоняется ко лбу Кками своим. От того, что рядом кто-то живой, становится немного легче.       Хенджин начинает проваливаться в серый сон под это размеренное похрапывание, почти что ускользает в него, но телефон загорается сообщением.       Минн-и       Джинн-и, ты дома?       15:13

      Кому: Минн-и       ДаV●ᴥ●V       15:13

      Минн-и       Мило:)       Посмотришь в окно?       15:14       Хенджин вылетает из постели, путаясь в одеяле и беспокоя Кками, который с фырчанием занимает нагретое место.       — Минн-и... — Хенджин прилипает к окну, когда смотрит вниз и видит там машущего ему рукой Сынмина.

      Кому: Минн-и       Сейчас, Минн-и       15:15

      Хенджин быстро переодевается и выскакивает из квартиры, оставляя Кками непонимающе хлопать глазами. Но он быстро возвращается к мягкой подушке — теперь вся кровать его. Хенджин же бежит по лестнице, не имея терпения для лифта, потому что сердце вырывается из груди.       Входная дверь хлопает, когда он ее распахивает и слетает со ступенек, чтобы врезаться в раскрывшего объятия Сынмина.       — Минн-и, — Хенджин вжимается всем телом, чувствуя себя крошечным и беззащитным, а руками хватается за плечи. Внутри впервые за долгие недели тепло. — Я так скучал, Минн-и...       Хенджин отстраняется, чтобы посмотреть Сынмину в лицо, провести взгляд по родинкам на щеках, потеряться на долгие секунды в шоколадных глазах, а потом снова обнимает, упиваясь долгожданной встречей. На сердце так хорошо и почти что не больно.       — Я тоже скучал, Джинн-и, — на пояснице, забираясь под куртку, чувствуются большие ладони. Хенджин тихо смеется, когда его быстро целуют в губы.       — Совсем с ума сошел! — Хван сам целует в щеку.       — Да, — Сынмин всё же отстраняется и берет его за руку, даже не прячась, если кто-то встречается им на пути. — Еще чуть-чуть, и даже у меня голова взорвется от учебы. Я больше так не могу.       Сынмин закусывает губу, слегка толкая Хенджина в бок.       — И я сбежал, снова, к тебе, — взгляд у Сынмина полный веселья, а улыбка такая счастливая и озорная. Хенджин так ею любуется. Красивый.       Вместо ответа он тихо улыбается и прислоняется ближе, укладывая Сынмину голову на плечо, пока они медленно идут по парку. Река Хан красиво блестит под зимним небом, а Хенджин снова замерзает. От холода не спасает даже рука Сынмина в его руке, и голос Сынмина тоже, хотя Хенджин и пытается на нем сосредоточиться.       Сынмин рассказывает про подготовку, про то, что с одними экзаменами он разобрался, но есть еще другие, и он к ним готовится. Хенджин смотрит на него и думает, спросит ли Ким про то, как всё прошло у него. Но Сынмин не спрашивает, и Хенджин не винит его, потому что прекрасно видит черные и огромные круги под глазами, видит, как часто Сынмин зевает, как двигается медленнее обычного, как тяжело опускает веки, когда они останавливаются, чтобы посмотреть на реку. Хенджин прекрасно всё понимает и не хочет перекладывать свою боль в чужое сердце. Он так не может поступить со своим Ким Сынмином.       С его красивым, трудолюбивым, умным и талантливым Ким Сынмином, которого действительно ждет блестящее и успешное будущее, ведь Сынмин достоин самого лучшего.       Укол "а что если?" простреливает его сердце при этой мысли. А что если он не подходит Ким Сынмину? Рядом с ним должны быть успешные люди, достойные люди. Умеющие добиваться своего. А что смог Хенджин? Ничего. И от этого нижняя губа подрагивает.       — Джинн-и? — Сынмин замечает его молчание и нахмуренные брови. — Всё хорошо?       — Конечно, Минн-и, — Хенджин улыбается сквозь боль и кивает. — Всё хорошо. Просто я замерз, наверное. Или устал... Не знаю...       Они уже сделали несколько кругов по парку, и носы у обоих действительно красные, хотя Хенджин и не заметил этого. А вот красные щеки Кима вызывают беспокойство: Сынмину нельзя простужаться.       — Такие тренировки серьезные? — Сынмин с беспокойством заглядывает ему в глаза. А у Хенджина опять не хватает духа сказать, что нет у него тренировок уже. Поэтому он просто кивает и снова слабо улыбается. Клянется себе, что вытерпит и ни слова не скажет про разрушенный собственный мир и боль-страх.       — Тогда нужно скорее домой, чтобы ты отдохнул, — Сынмин пытается взять его за руку, чтобы потянуть в сторону дома, но Хенджин мягко ее отводит и делает шаг назад.       — Ты прав, я пойду, — вопреки своим словам он долго смотрит на Сынмина, будто запоминает каждую деталь. Такой красивый... Его Ким Сынмин. — Не провожай меня сегодня, ты ведь тоже очень устал. Тебе нужно скорее домой, чтобы отдохнуть.       Еще шаг назад. Лицо Сынмина такое растерянное, что сердце сжимается. Но Хенджин делает еще шаг, а Ким его не останавливает.       — Я напишу тебе позже? — Сынмин хмурится сильнее, но ничего не говорит и не спрашивает.       — Угу, — быстрый кивок, и Хенджин уже силится уйти, но сил не хватает, поэтому он обнимает его, тоже быстро, жадно бросаясь вперед, прислоняясь щекой, опять смотрит внимательно и дышит часто, вдыхая запах Сынмина. Запоминая.       А затем отстраняется и, как в первую их долгую прогулку, убегает. Но чувства в этот раз совсем другие, будто за спиной остается что-то невероятно дорогое и хрупкое.              

***

                     — Ты всё взял? — голос останавливает Сынмина в коридоре, прямо за секунду до того, как он откроет дверь и покинет дом. — Сынмин?       Ким оборачивается, чтобы увидеть стоящую у входа на кухню мать. Она вскидывает брови вверх, выжидая ответ, пока Сынмин плотнее кутается в шарф.       — Да, — Сынмин всё же отвечает.       — Ты не забыл обед? — она делает шаг ближе и поправляет сбившуюся полоску шарфа и шапку. Немного грубые движения, но Сынмин не противится, позволяя позаботиться о себе. — И ручки не забыл?       — Всё взял, мама, — Сынмин слабо улыбается, получая такую же улыбку в ответ.       — Хорошо, тогда иди, — она сама открывает ему дверь. — Ты справишься. Я уверена.       Она серьезно кивает ему и подставляет щеку, чтобы Сынмин оставил быстрый и почти что невесомый поцелуй.       — Пока, мама, — Сынмин выходит из дома, поправляя рюкзак с Почакко, и вызывает лифт.       Сегодня у него одно из нескольких оставшихся вступительных испытаний. Еще немного, и цель будет достигнута. Сынмину очень хочется разделаться с этим поскорее, чтобы получить немного свободы. И много Хенджина.       От одной только мысли о Хване он краснеет, а сердце сжимается — скучает ужасно. Но сейчас нельзя об этом думать: он должен быть сосредоточен на своей сегодняшней задаче, должен аккумулировать все силы, чтобы выдать лучший результат... Но впервые в жизни мозг готов последовать за сердцем и убежать в сторону чужого дома, а безвольное тело утянуть за собой. Всё внутри стучит "к Хенджину", но пока что нельзя.       Для Сынмина это впервые. Он впервые влюблен и впервые думает о ком-то, кто не семья, не родители... Для парня без близких друзей и тесных связей на протяжении всей жизни появление Хенджина кажется чем-то нереальным, а Сынмин не привык верить в такое. Он не привык верить в сказки и во что-то, что нельзя увидеть и объяснить. А вышедший из сказки принц Хенджин и всё внутри Сынмина, что он чувствует по отношению к нему, кажутся совсем необъяснимыми. Но почему-то так крепко живут в сердце Кима...       Сынмин трясет головой, возвращаясь к пути в аудиторию. Его ждут задания, задачи, вопросы. Его ждет его будущее. Он прекрасно знает и понимает, как это важно. Но сосредоточиться в этот раз ужасно сложно.       И, к сожалению, это приводит к последствиям. Сынмин прекрасно знал, что чувства приводят к последствиям. Но впервые в жизни он решил проигнорировать это условие в задаче...       Первым последствием становятся результаты на балл ниже ожидаемых. Да, это почти сто процентов... Но почти... Сынмин второй, а не первый на этом этапе, и это всё равно обеспечивает прохождение и поступление, но... Он не первый, о чем дома, конечно, узнают. И Сынмин, стиснув челюсть, клянется в следующий раз постараться лучше. Клянется не столько родителям, сколько себе. Потому что это действительно важно.       И в следующий раз он действительно старается не думать о Хенджине. Кажется, выходит немного лучше, но результаты нужно будет подождать.       А вторым последствием становится — что очень уж неожиданно для самого Сынмина — ревность.       В промежутках между подготовками и новыми экзаменами библиотеку никто не отменял. Школа почти что опустела, но редкие ученики, приходящие точно так же на дополнительные, иногда проскальзывают. И вместе с ними школа продолжает наполняться слухами.       — Ты слышала, что Хенджин пригласил Сонми на выпускной?       Сынмин напрягается над раскрытой книгой, чувствуя, как натягиваются мышцы спины, а юркое сердце вместе с напряженным мозгом быстро обрабатывают информацию.       Ким отрывается от книги и смотрит по сторонам, пока не находит источник новости: две девушки, кажется, из параллельного класса, перешептываются у книжных полок. Но их шепот слишком хорошо долетает до очень уязвимого сердца Сынмина.       — Ты удивлена? — одна из девушек выгибает бровь и прыскает, глядя на подругу.       — Я думала, они расстались, — девушка закатывает глаза и тянется к книге, а Сынмин сжимает ручку. — Их давно никто не видел вместе.       — Сонми говорила, что это потому что у них всё серьезно и не для чужих глаз.       Больше Сынмин старается не слушать, захлопывая громко книгу, и быстро покидает библиотеку. Девушки его не замечают, а он находит пальцами Почакко на рюкзаке.       Он понимает, что это просто слухи. Потому что он верит Хенджину, и нет поводов сомневаться в нем и их отношениях. Разве что... Сынмин вспоминает последнюю встречу у реки Хан...       Он знает, что между Хенджином и Сонми нет ничего, ведь Хван так сказал ему... Знает, что так целовать до рассвета можно только дорогого человека. По крайней мере, ему так кажется по своему опыту. Он может опираться только на него. Но грустные глаза и долгие объятия оставили что-то очень тяжелое в душе. И оно не перестает тикать, как старые часы, раздражая и вселяя тревогу постоянным напоминанием о себе. Хенджин, кажется, о чем-то молчит. Но Сынмин всё время не успевает схватить эту мысль за хвост, отвлекаясь на новую волну реальности и необходимость готовиться и учиться. Сынмин убеждает себя, что это только сейчас, это ужасный загруженный период у них обоих, потом обязательно будет по-другому и он обязательно расспросит Хенджина обо всём.       А пока он поправляет заботливо брелок со щеночком, тыкая тому в нос, и направляется домой. У него еще есть несколько тем, к которым он должен вернуться перед завтрашним очередным экзаменом.       — Ты вовремя, — госпожа Ким выходит ему навстречу, когда он щелкает входной дверью. — Это хорошо. Еда на столе.       Сынмин кивает и раздевается. Конечно, моет руки, переодевается в домашнюю одежду и идет на кухню. Суп из водорослей действительно на столе, и Сынмин прикрывает глаза после каждой ложки. Тепло и вкусно.       — Спасибо, — Сынмин смотрит на маму, которая заваривает чай и садится рядом.       — Приятного аппетита, Сынмин, — она сдержанно улыбается, но Сынмин знает, что это действительно улыбка.       — Спасибо, очень вкусно, — Сынмин с удовольствием ест, немного отключаясь от роящихся в голове мыслей. Тот диалог из библиотеки снова всплыл в голове, но он старается отмахнуться от него, как от назойливых мух. И о том, что он не знает, с кем Хенджин пойдет на выпускной, тоже.       — Сынмин, — мама забирает у него пустую тарелку и на ее место ставит кружку с горячим чаем. — Я могу с тобой поговорить?       Ким лишь кивает, отпивая горячий травяной напиток с цитрусовыми нотками.       — Ты ведь знаешь, что мы тебя любим, — новый кивок, хотя Сынмин напрягается, когда госпожа Ким нервно поправляет выбившуюся прядь длинных черных волос. Сынмин снова смотрит на нее внимательно и еще раз прокручивает в голове вопрос. Да, он точно знает, что его родители его любят. Может быть, они не такие, как родители Хенджина, но Сынмин знает, что они заботятся о нем. По-своему. Хотя Сынмину иногда и хочется, чтобы это было немного по-другому. Перед глазами то, как крепко госпожа Хван обнимает Хенджина...       — Сынмин? — голос матери вырывает его из теплого воспоминания.       — Да, я знаю, мам. Я тоже вас люблю, — Сынмин не врет: любит, как может. Хотя теперь он знает, что любить можно сильно и открыто (но до конца и сам себе в этом боится признаться, а заветное слово на "л" в сердце еще стесняется быть выстуканным).       — И ты ведь знаешь, что мы желаем тебе только лучшего? — новый кивок, после которого госпожа Ким продолжает. — Я не думала, что об этом придется говорить. И не хотела этого, Сынмин. Но я не буду пытаться как-то сгладить углы и скажу как есть. Я встретила госпожу Мин на днях. Ты знаешь, какой важный партнер господин Мин Тиен для нашей фирмы, для фирмы твоего отца и деда! Для твоей будущей фирмы. И госпожа Мин сказала, что она видела тебя, наследника нашего дела и всей компании, с каким-то парнем. Она сказала, что думает, что ей показалось...       Сынмин хмурит брови и смотрит прямо на мать, которая точно так же смотрит на него. Но внутри у Сынмина грохочет сердце от страха и паники. Ему никогда в жизни не было так тревожно и страшно, хотя он еще не знает, что произошло. Но его ни с кем другим не могли видеть, только с Хенджином. И Сынмин вспоминает, как близко они были друг с другом в последнюю встречу. Ким чувствует, как нервы сдают и румянец заползает на щеки, а потому он отводит взгляд, вызывая раздраженный вздох у госпожи Ким.       Он молчит, выжидая услышать весь список обвинений, поэтому женщина продолжает:       — Она видела, как она сказала, "очень похожего на вашего Сынмина юношу", держащегося за руку с каким-то парнем. Она, конечно, добавила, что это не ты. Но, Сынмин... — Сынмин смотрит на нее, и внутри все каменеет от этого прямого и острого взгляда, которым награждает его мать. — Я не буду у тебя ничего спрашивать. Я не буду спрашивать, правда это или нет. Но я скажу только то, что ты и так знаешь: это должно прекратиться, Сынмин. Ты знаешь этих людей и знаешь финансовый мир и наш бизнес: здесь не прощают, здесь твоя слабость — слабость нас всех. И ты не должен позорить нас таким образом, не должен давать им повод думать, что мы слабы. У нас нет брешей, Сынмин. И у тебя их быть не должно, особенно таких. Я уже спрашивала у тебя, но что тебе даст этот Хэнвон? Кто он? А с такими людьми, как господин Мин, тебе всю жизнь работать. Тебе их убеждать, договариваться с ними, и делать это нужно на своих условиях, а не на их. Как они будут смотреть на тебя, если ты такой? Они уничтожат тебя, Сынмин. И я как мать не хочу этого видеть. Поэтому прошу тебя, прекрати. Ты не можешь погубить себя, свою репутацию, а заодно и весь наш дом, всю нашу жизнь вместе со своей.       Госпожа Ким замолкает, Сынмин же смотрит в пол. Слова матери стучат в ушах.       — Ты же сказала, что любишь меня, — в глазах слезы жгутся, и Сынмин не может их сдержать, хотя с детства ему запрещали плакать. — Как ты можешь называть меня таким и продолжать любить?       — Именно потому, что я люблю тебя, я ничего не говорю твоему отцу и прошу тебя только оставить того мальчика, — госпожа Ким сжигает его холодом взгляда, а Сынмин продолжает отчаянно там искать тепло, действительно настоящее тепло любви. Но, кажется, там пусто. — Он сломает тебе жизнь. Рядом с тобой должны быть сильные люди, значимые люди. А он? Он только сломает тебе всё. Поэтому, пожалуйста, прислушайся ко мне.       — А если нет? — Сынмин чувствует, как злость горит внутри, отчего щеки краснеют. — А если я не послушаюсь тебя?       — Тогда я сломаю жизнь ему, — так просто и безапелляционно. И у Сынмина руки дрожат от злости и страха, потому что он ни на секунду не сомневается, что эта угроза будет исполнена. Со связями, влиянием и именем его семьи это будет не так уж и сложно. И у Сынмина нет ровно ничего, чтобы помешать этому. Он абсолютно слаб и беззащитен перед этой взрослой бесчестной игрой.       Но звонок в дверь обрывает их обмен взглядами.       — Я надеюсь на верное решение, — госпожа Ким уходит открывать дверь.       Сынмин же остается рассматривать плавающие в кружке кусочки засахаренного апельсина.       — У тебя как раз есть шанс, — мать возвращается с красным воинственным румянцем на щеках, и у Сынмина сердце летит в пятки. — У вас есть пять минут, Сынмин. Потом заниматься и спать.       Последние слова сказаны нарочито громко, чтобы все точно услышали. Она уходит, а Сынмин делает шаг в сторону раскрытой двери. Хенджина, как собаку, не пустили в дом. Пока он идет, сердце внутри сжимается, и слезы снова готовы прорваться наружу, хотя Сынмин никогда ни перед кем не плакал. Только в своей комнате. Таковы правила.       — Привет, Минн-и, — Сынмин не успевает выйти на лестничную клетку и прикрыть дверь, как к нему на шею бросаются. На секунду всё в мире меркнет, оставляя только Хенджина и ощущение его рук на своих плечах, голоса и теплого дыхания в кожу, запаха чего-то сладкого и теплого, как самая милая пекарня на свете. И Сынмин разрешает себе один раз обнять в ответ, а потом в голове всплывают слова матери.       — Ты чего не написал? — Сынмин неловко отходит назад, внимательно вглядываясь в лицо напротив. У Хенджина откуда-то большие круги под глазами, а взгляд уставший и какой-то... Сынмин щурится, пытаясь разобраться. Он хорошо разбирается в книжках, формулах, но вот в людях... Ему тяжело. И с Хенджином тоже было тяжело поначалу. Трудно было увидеть чужие чувства и осознать свои, трудно было проявлять радость и желание, но то, что в итоге творилось с его душой, превосходило в миллионы раз все страхи. И Сынмин знает, что это нечто особенное, за которое стоит бороться. Но он не готов ради своего счастья пожертвовать жизнью Хенджина.       Это неправильно и очень эгоистично.       Поэтому Сынмин делает еще шаг назад и совершенно пропускает ответ Хенджина.       — Я просто очень соскучился и решил попытать удачу, вдруг ты дома, — взгляд Хенджина нервно бегает по его лицу, будто пытается за что-то зацепиться, но Сынмин запрещает себе улыбаться. Запрещает подойти вперед, сократить расстояние, как того просит всё внутри, запрещает думать о том, как он любит целовать родинку под глазом и на щеке... А потом шарф на шее сползает ниже оттого, что Хенджин неловко мнется на месте, и открывает ту самую, любимую родинку на шее.       Слеза уже готова сорваться вниз по щеке, поэтому Сынмин бросается вперед, обнимая до хруста и тихого выдоха Хенджина. Впивается губами в это самое место на шее, а затем в губы. Отчаянно целует, и такое же отчаяние получает в ответ. Поцелуй такой жадный и агрессивный, будто от той злости, что в Сынмине разжигает каждое движение губ, мир может сгореть, оставив только их вдвоем. И Сынмину бы этого очень хотелось.       Хенджин всхлипывает, и они отстраняются одновременно. Хван набирает воздуха в легких, наверное, желая что-то сказать, но Сынмин хватается за ручку двери.       — Прости, я должен идти, — он не хочет, чтобы госпожа Ким сама к ним вышла. А еще больше не хочет расплакаться прямо перед Хенджином. Это выше его сил, поэтому Сынмин уже тянет на себя дверь.       — Подожди, Минн-и! — в голосе у Хенджина хрустальные осколки, так он звенит. Но у Сынмина на сердце они не меньше, поэтому он не слышит за своим звоном чужой. — Я хотел тебе кое-что рассказать.       — Прости, Джинн-и, — Сынмин заходит в квартиру. — Давай в другой раз. Хорошо?       Он не дожидается полноценного ответа, только кивка головы. И огромные, блестящие глаза Хенджина остаются за дверью смазанным воспоминанием, потому что собственные слезы уже струятся по щекам.       Сынмин проносится в свою комнату, хлопая дверью. Это очень неправильно для их дома, но ему сейчас всё равно. Он готов кричать от разрывающей изнутри боли, разрушающей и выжигающей сердце, но может только тихо всхлипывать, стараясь задохнуться в подушке.       Решение уже принято, но боль от этого не меньше.              

***

                    Хенджин тогда остался на лестнице.       Дверной замок давно щелкнул, но в сердце до сих пор был этот звук, будто что-то заклинило.       Сегодня Хван набрался смелости, чтобы рассказать Сынмину про проваленное поступление, но... Не вышло.       Поэтому Хенджин возвращается домой, а мысли жестоко готовы разорвать его на крошечные клочки. Их слишком много, и от них слишком плохо.       Хенджину думается, что Сынмин был таким из-за госпожи Ким. Она Хвана действительно не любит. И от этого тоже больно. Хотя еще больнее от недостатка Сынмина. Их поцелуй горит на губах, а сердце почему-то скулит от какого-то тупого отчаяния, которое обвивает крепкими щупальцами, сдавливая с каждым шагом.       Эти мысли кружатся в голове, сталкиваясь с теми, что он Сынмину не пара. Но поцелуи и взгляды говорят об обратном. А потом Хенджин вспоминает, что он не поступит туда, куда хотел, и что у него теперь нет цели.       И новый поток тревог терзает сердце.       Хван не придумал, что делать со своей жизнью. Хотя родители и говорят, что можно подождать полгода и попробовать вновь... Но время уйдет, и Хенджин уже ни в чем не уверен. Ни в себе, ни в страсти к футболу.       Но на школьное поле всё равно приходит. У команды последняя игра, а он всё еще капитан. Хотя Хенджин уже не знает, в чем смысл, но все равно бьет по мячу, попадая в ворота. Как и всегда.       Хенджин изматывает себя, задерживаясь позже всех. Тренировки всё еще отлично очищают голову от каких-либо мыслей. И Хенджин давит на себя до самого конца, пока тело не будет неспособно даже пошевелить пальцем на ноге.       Он валится на скамейку в раздевалке, стараясь заставить себя одеться после душа. Хван зачесывает влажные черные пряди назад и тянется к спортивной сумке, которую он оставил прямо на лавке.       Хенджин хмурится, когда она оказывается тяжелее, чем он помнил. Когда молния жужжит, то первое, что он видит, — та самая кофта, которую у него забрали много месяцев назад в парке. Чтобы один человек не замерз.       Хенджин уговорил Сынмина оставить ее себе, и поэтому сейчас, когда Хван утыкается в нее носом, она пахнет медом.       Хенджин хмурится, и сердце подсказывает, что ничего хорошего в этом нет. А пальцы, нашедшие аккуратно сложенный листок бумаги в кармане, лишь подтверждают это. Знакомый почерк разрезает всё, что осталось за этот месяц от его сердца.       

Джинн-и, привет       Пожалуйста, прости меня за то, что я такой трус и написал это письмо. За кофту. За всё...       Я не думаю, что есть хороший способ, изящный или приятный сказать то, что я хочу. Но я хотя бы могу дать тебе время возненавидеть меня. Пожалуйста, прости и ненавидь.       Я не хочу ходить вокруг да около, не хочу прятаться за словами и растягивать эту пытку. Я просто напишу это так, как оно есть. Я хочу расстаться.       Мне жаль, если тебе больно. Я никогда не хотел быть причиной твоей боли, но я боюсь, что если до этого не стал ею, то обязательно стану в будущем.       Я не подхожу тебе, и мы не подходим друг другу. Я не могу сделать тебя счастливым и не могу быть счастьем для тебя. А быть твоей болью я не выдержу.       Мне жаль. Мне очень жаль. Но думаю, нам не стоит больше видеться.

Пожалуйста,       Минн-иКим Сынмин

      Хенджин долго смотрит на ровный почерк, пока буквы не начинают скакать перед глазами от злых слез. В голове все их встречи, все прикосновения, и всё это горит под тремя простыми словами "я хочу расстаться".       Хенджин сжимает бумагу в руке, слыша ее хруст, но текст от этого никуда не делся. Хван всё так же отчетливо видит слова, выведенные прилежным почерком Сынмина. А потом он вспоминает свои мысли, и горько хмыкает.       Наверное, это было вопросом времени, когда Сынмин поймет, что Хван ему не подходит. Когда узнает о том, насколько он жалок. Это был лишь вопрос времени, когда у Сынмина откроются глаза и он увидит, что Хенджин недотягивает. Просто Хенджин надеялся, что у него есть немного больше времени рядом с Сынмином. Но, видимо, глупо ошибался.       И поэтому он так же глупо стучит в дверь Кима, вновь наверняка раздражая соседей и, конечно, госпожу Ким.       Но ему открывает сам Сынмин, от вида которого всё внутри замирает, а текст записки стирается. Хочется сделать шаг вперед и утонуть в сладком запахе меда. Хенджин смотрит на губы, и он всё еще помнит, какие они на вкус, какие прикосновения дарят. А потом те три слова вновь стучат по вискам, и слезы быстро прорывают всю оборону, хотя Хван и старается сдержаться.       Сынмин ничего не говорит, сам губы кусает и не смотрит на него.       — Я знаю, у тебя всего пять минут, — Хенджин хмыкает, дергаясь от своего потрескавшегося голоса. Внутри все чувства вразнобой, и понять трудно, что он хочет сказать. Но почему-то увидеть Сынмина было очень важно. И вот они оба здесь, боятся посмотреть друг другу в глаза.       — Прости, — Сынмин держится за локоть и сильно жмурится, как от боли, когда произносит это хриплое слово. Хенджину больно вместе с ним.       — Почему сейчас? — Хван сам не знает, что еще он может сказать. Хочется рухнуть на колени и попросить всё изменить. Но потом он вспоминает слова, которые не смог сказать в прошлый раз. У него уходит добрых полторы минуты, чтобы собраться с силами. — Это потому что я не прошел и не смог поступить? Поэтому я не подхожу тебе?       Сказать вслух мучительно больно, но взгляд Сынмина, которым он смотрит на него, больнее. Ким открывает и закрывает рот, хмурится. Хенджин не знает, обдумывает он его слова или же подбирает более вежливое подтверждение догадок Хенджина.       — Мне жаль, — на секунду Сынмин делает шаг вперед, но тут же одергивает себя. И Хван взвыть готов от боли.       — Почему? — боль достигает своего пика, и, обезумев от ее спазмов, Хенджин может выдать только это. Он бы очень хотел знать сам, зачем ему эти ответы, зачем вопросы, если решение уже принято. И если Хенджин... Он всё же хотел верить в другой конец, но не может осуждать Сынмина. Какой смысл в этом "почему", Хенджин и сам уже не знает.       — Прости, мне... — Сынмин все же тянется к рукаву той самой кофты, что Хенджин надел на себя. Цепляется пальцами, сжимая ткань.       Они опять молчат. Хенджин не знает, может ли он что-то сказать, чтобы изменить чужое решение. Он может пообещать стать лучше. Но хватит ли этого? Он может пообещать всё изменить. Но не будет ли это пустыми словами? Он не хочет врать Сынмину, не хочет позволять своим демонам и страхам сжирать их обоих. Поэтому зачем-то делает им обоим еще больнее.       — Тебе пора идти и твои пять минут закончились, — Хван отходит на шаг назад, а вместе с ним и ткань выскальзывает из дрожащих пальцев. — Знаешь, их вполне хватило, чтобы разбить сердце. И ты был чертовски прав, любить — это больно.       Хенджин бросает это колючее, злое и обидное. Хотя на Сынмина он не злится, просто потому что не может. Ведь пальцы все еще чувствуют чужую горячую и нежную кожу, а губы помнят всё, как и сердце, не меняющее свой ритм с колющего под ребрами "люблю". Но Хенджин не говорит ни слова, делая новый шаг от Сынмина, пока его лицо окончательно не размазывается за потоком слез.              

***

             — Хенджин-а-а-а-а!       Крик в ухо заставляет Хенджина дернуться и моргнуть. Минхо продолжает кричать и виснуть на нем, а музыка снова бьет по ушам вместе с алкоголем по горлу.       — Хенджин-а-а-а-а, — Ли притягивает его к себе за шею, пьяно мыча в ухо. Но Хенджин не видит и почти что не слышит его и прикосновений не чувствует. Всё, что он видит, отчетливо и ярко — лицо Ким Сынмина, который неотрывно смотрит на него.