Тосты с джемом из голубики

                           Рука Минхо хлопает его по плечу, заставляя вздрогнуть, пока горячие мокрые губы вперемешку с алкогольным дыханием касаются шеи.       — Хенджин-а-а-а-а, я тебя люблю, — Минхо шепчет это шершавым шепотом и расплывается в улыбке, пока прижимается носом ближе и обнимает крепче.       Хенджин же вздрагивает, когда вновь сталкивается с теми глазами, что должны были быть стерты из его головы и сердца, но почему-то знакомый румянец и жар заливают всё тело. Поэтому Хенджин трясет головой и отворачивается, переключаясь на Минхо, который уже забыл про него и наливает по новой стопке соджу.       — Хван Хенджин, — начало не несет ничего хорошего, и Хенджин прикрывает глаза. Он сам пьян, не так, как Минхо, но, кажется, до этого осталось немного. — Нам надо выпить.       Минхо делает паузы между словами, давая себе время сообразить и икнуть, а затем подносит стопку к лицу Хвана, почти что опрокидывая и тем самым вынуждая забрать у него из рук полный чистой жидкости сосуд.       — За тебя! — Минхо двумя руками держит стопку и почти что подносит ее к стопке Хвана, чтобы уже чокнуться, но затем останавливается. — Нет! Подожди. Давай за Хана!       — Но Хана здесь нет, — Хенджин с откуда-то взявшейся обидой немного прижимает к себе руку, тем самым отдаляя стопку от Ли. Хана здесь нет, а с пьяным хеном разбираться Хенджину. И не то чтобы он в состоянии, близком к состоянию нестояния, хотел разбираться с этим.       — И правда... — Минхо крутит головой, убеждаясь, что его парня всё же нет здесь. И очень тяжело вздыхает. — Ну тогда за любовь! Нужно пить за любовь, Хван Хенджин!       Минхо почти что выбивает у него из рук рюмку, когда чокается с ним. А у Хенджина в ушах его слова, а на коже липкий взгляд, который он чувствует всем телом. Он на автопилоте находит Сынмина в толпе, который хмурится от одного только их столкновения взглядами, а затем переводит взгляд на Минхо, уже опрокинувшего в себя алкоголь и теперь лезущего к Хенджину с кусочком отменной говядины, потому что "обязательно закусывай". Ким снова смотрит на Хенджина.       Хенджин тяжело выдыхает и залпом опустошает стопку, морщится и шумно выдыхает воздух, а затем поворачивается к Минхо, продолжающему держать мясо, и обхватывает его губами, быстро пропуская мясо в горло и тут же довольно начиная жевать. Хотя старается не торопиться, потому что Ли ворчит, что "быстро нельзя — подавишься". Выпивший Минхо куда тактильнее трезвого, а еще не сдерживает себя в проявлении заботы. Это, кстати, одна из причин, по которой Джисон предпочитает дожидаться его дома: это безопаснее и для него, и для окружающих, ведь у хена с глазами-сердечками вообще нет тормозов, и он готов Джисону хоть Луну с неба достать. И абсолютно неважно, пострадают ли при этом чьи-то кости, имущество или психика. Если Минхо загорелся идеей сделать что-то для Хана, то он не отступится. В любом состоянии. Поэтому Джисон всё же предпочитает получать дома уже вымотанную версию, которую обезвредить куда проще.       А пока Минхо снова кормит Хвана мясом и с самой счастливой улыбкой воркует над ним. По своему опыту Хенджин знает, что в этой стадии он может только поддаваться хену. Иначе мясо будут запихивать ему в рот насильно.       — Ай, Хенджин-а, молодец, — Минхо подает новую стопку и после ее опустошения помогает съесть еще кусочек. — Айгу, умничка!       Минхо хихикает, счастливо растекаясь по дивану. А Хенджин прикрывает глаза, расслабляясь рядом с ним, пока хен в своих мыслях и просто мягко гладит его по голове. Хенджин тоже усмехается, чувствуя себя одним из котов Ли.       На мгновение он забывает обо всем, пока Минхо что-то рассказывает про их планы с Джисоном на поездку в следующем месяце и в сотый раз повторяет Хвану, как кормить его драгоценных котов Суни, Дуни и Дори. А еще грозится устроить экзамен, и будь Хенджин менее пьян, то испугался бы, потому что ведь хен устроит. Но сейчас он просто слушает его, позволяя обнимать себя сильнее, пока всё внутри резко не холодеет.       Конечно, это Сынмин. Но Хенджину так отчаянно хочется отмотать время назад, туда, где он не видел его в клубе. Не видел этих необычных грейпфрутовых волос, не видел этих шоколадных глаз и не вспоминал, как их взгляд ощущается на коже. Хвана всего трясет, и трудно теперь сказать, какая доля алкоголя виновата в этом. Или всё же Сынмин?       Их столкновения взглядами короткие, но от них голова кружится неслабо. И Хенджин не знает, что с этим делать, потому что Минхо продолжает болтать, Сынмин периодически отвлекается на свою компанию, ведь пришел он не один. И Хенджин чувствует, как внутри что-то вспыхивает, когда какой-то громкий, очень громкий невысокий парень закидывает руку Сынмину на плечо и что-то говорит на ухо, а затем они смеются.       Фитиль внутри начинает тлеть, и Хенджин отворачивается, убеждая себя в необходимости перестать смотреть в ту сторону. В сторону Ким Сынмина.       Хенджину думается, что Сынмин должен остаться в прошлом. Это всё прошло. Выболело. Забылось. От последнего внутри что-то колет, потому что не забылось, конечно. Но пьяному мозгу легче убедить себя в обратном. И не смотреть туда, где те самые глаза. А сосредоточиться, например, на новой бутылке соджу, которую проснувшийся Минхо разливает.       — Хен, — спустя полчаса счастливого забытья Хенджин прижимается к Минхо и доверительно смотрит в глаза. — А ты был влюблен раньше? До Сон-и?       Минхо быстро моргает, моментально оживляясь и прогружая вопрос. Губы вытягиваются в смешном "о", а глаза щурятся, когда он смотрит на Хвана в ответ.       — О, не знаю, — Ли трет переносицу и качает головой, будто в уме решает самое сложно логарифмическое уравнение. И между ними повисает тишина, пока музыка в клубе продолжает грохотать. Но взгляд Минхо становится трезвее, поэтому Хван весь обращается в слух. — Я не знаю, Хенджин. Сон-и... Сон-и это...       Его голос на секунду дрожит, и Хенджин не может его обвинить, потому что внутри что-то отзывается пониманием.       — Я был в отношениях до этого, и Джисон знает об этом, — Минхо опрокидывает рюмку в себя и заодно в Хенджина. — Но всё это совсем не так, как с Джисоном. Я не думаю, что был влюблен или любил до него. Я пытался любить, но только с Джисоном я понял, каково это и как я могу любить. Как оно ощущается, до дурацкой тахикардии и того, что все мысли только о том, купил ли он воду по пути на занятия. Потому что он по утрам очень пить хочет и плохо себя чувствует, если на первую пару с утра забывает взять воду. И я всю дорогу на работу думаю о том, не забыл ли он. И так радуюсь, когда он мне пишет, что не забыл. Это что-то... Вода дурацкая, и пробка дурацкая, в которой я стою каждое чертово утро, но я так счастлив только потому, что эта дурацкая бутылка воды лежит в его рюкзаке. И что я знаю, что он будет в безопасности и в хорошем состоянии до возвращения домой. И просто... Вот это вот всё заставляет что-то внутри меня так радоваться. И я просто знаю, что люблю его. Потому что даже какая-то бутылка воды заставляет меня улыбаться. Это ведь смешно! Просто бутылка, а я счастлив до безумия. Понимаешь?       Минхо фырчит, растекаясь сильнее по дивану. А Хенджин бы и хотел сказать, что не понимает. Но внутри начинает ворочаться что-то, что упорно опускали и заталкивали на самое дно и хотели вообще больше никогда не трогать. Но пока Минхо расползается по спинке дивана, заполняя собой почти всё пространство, Хенджин чувствует, как с такой заботой залитое внутрь соджу начинает расползаться по его телу и давить на все органы изнутри, а первым под этим натиском падает мочевой, требуя от владельца организма немедленного решения ситуации. И Хенджин бы рад это проигнорировать, но, кажется, других путей у него нет, поэтому он начинает пробиваться сквозь танцпол в сторону туалетов.       Чьи-то руки ложатся на бедра, завлекая Хенджина в танец, и он пьяно ворчит на себя за это решение срезать путь. Но всё равно упорно рвется к своей цели, освобождаясь от очередного душного плена, чтобы в итоге оказаться в кабинке.       Окутанный чувством облегчения и алкогольным опьянением он всё же добирается до раковины, чтобы вымыть руки и похлопать холодными ладонями себя по щекам. В туалете тише, чем в зале, хотя грохот музыки и добирается сюда, но он не давит, уступая для этого место душному накуренному воздуху. Липкий жар снова охватывает со всех сторон, но Хенджин даже не пытается ему сопротивляться, размягчаясь в накативших расслабленных ощущениях.       Хван еще раз смотрит на себя в зеркало и проводит мокрыми пальцами по черным длинным волосам, собирая их на затылке. Взгляд цепляется за резинку на тонком запястье, и он решает завязать любимый хвостик, чтобы хоть как-то унять сплошной жар. Хенджин сосредотачивается на аккуратном завязывании волос, вытаскивает несколько прядей спереди, обрамляя лицо, и снова умывается холодной водой. Это немного помогает, и он чувствует себя готовым вернуться в гудящий океан из звуков, алкоголя и людей. Хенджин поворачивается к выходу и идет в сторону двери, даже с неким удовольствием отмечает, что он не пошатывается при ходьбе, хотя мысли складывать вместе всё еще довольно трудно и Хван однозначно всё еще пьян.       Пальцы касаются ручки и тянут за нее, поэтому Хенджин вновь хвалит себя за уверенный выход из туалета.       — Привет, — сухие губы тут же шепчут вмиг ставшими бесцветными слова. Хенджин не успевает отпустить дверь, как глаза тут же сталкиваются с бесконечным сладким шоколадным морем. По телу бегут мурашки, потому что когда-то он знал каждый оттенок этих глаз: при солнечном свете они отдают теплом карамели, при каплях дождя темнеют до горячего какао, при снеге и буре в них отражаются снежинки и танцы рождественских огней, а когда слезы... Хенджин смаргивает собственную влагу, когда Сынмин делает шаг к нему.       — Привет, — голос, который Хван не слышал так много лет. От него внутри будто раскалывают огромные куски льда, небрежно и быстро отрывая куски друг от друга, пока холодная крошка летит во все стороны. И в этой крошке видны алые пятна — куски сердца Хенджина.       — Привет, — Хенджин еще раз повторяет это, когда Сынмин делает шаг к нему. Тело инстинктивно движется назад, уклоняясь, поэтому Хван оказывается снова в туалете, и Сынмин вместе с ним.       Хенджин чувствует каждый свой вздох, пока они стоят в этом накуренном туалете. Глаза Кима неотрывно следят за ним, а сам Хенджин неконтролируемо то срывается в этот шоколадный омут, то отворачивается. Иногда его взгляд цепляется за их отражение в зеркале, где видны бусинки пота на его шее, но профиль Сынмина цепляет сильнее. Хенджин забытым движением глазами прослеживает линию профиля. Кончики пальцев даже помнят, как он водил линии по острому носу, по губам и подбородку. Ему очень нравилось, завершая линией челюсти, перескакивать на уголки губ. Они у Сынмина очень красивые. Тогда так казалось. И Хенджин зачем-то вновь на них смотрит, зацепляясь взглядом за эти милые вздернутые уголки-завитки, которые будто бы всегда готовы взлететь до улыбки.       Хенджин выдыхает, понимая, что они такими же и остались. Красивые до боли.       — Нет, нет... — он заставляет себя перестать смотреть, судорожно трясет головой и закрывает глаза, прогоняя это наваждение. Сознание плывет под новой волной опьянения, а тело не слушается, оступаясь. Время этого не изменило — Хенджин может быть очень неловким. Хван хватается за край раковины, чтобы устоять, но одновременно с влагой на пальцах чувствует чужую ладонь на пояснице, которая удерживает от следующего неаккуратного движения. Хенджин не падает, а Сынмин его держит. Ладонь сжимает сильнее, и Хенджин вынужден открыть глаза.       Всё как в тумане, но лицо Сынмина близко. Очень близко.       Хенджин блуждает по нему глазами, рассматривая знакомо-незнакомые черты. Это взрослый человек, а не восемнадцатилетний подросток. Хенджин отчаянно ищет в нем черты "его" Сынмина. Но найти не успевает, потому что что-то очень жгучее начинает булькать внутри.       — Пусти, пожалуйста, — Хенджин боится говорить громче, продолжает шептать одними губами. Но Сынмин всё равно слышит.       Хватка становится слабее, и Хенджин выпрямляется в спине, но шаг из личного пространства Сынмина не делает. Они всё равно стоят слишком близко друг к другу, и отходить, видимо, никто не собирается.       Хотя Хвану просто нужно немного больше времени, чтобы одернуть себя, и он всё же делает шаг назад.       Хенджин намеревается просто обойти Сынмина, пусть и нетвердой походкой. Но лучше поскорее убраться отсюда, потому что выпивший Хенджин — немного экстраверт с довольно непослушным языком. А очень выпивший Хенджин...       — Ты счастлив с ним?       "Грустный" — первое, что думает Хенджин, замирая перед дверью с зависшими над ручкой пальцами. Он до сих пор может различить оттенки в голосе Сынмина... И сейчас он слышит эту грусть, а еще что-то резкое, шершавое. Хенджин снова трясет головой.       — С кем? — он хотел просто уйти, но... Экстраверт решил полезть задавать вопросы, а пьяный мозг дал на это добро. Поэтому Хенджин хлопает глазами и смотрит на Сынмина, стискивающего челюсть.       — С тем парнем, — Сынмин кивает влево. Хенджин заторможенно смотрит в этом направлении, находя только писсуары. Уходит несколько секунд, чтобы догнать вопрос.       — С Минхо-хеном? — Хенджин удивленно вскидывает брови, кое-как соединяя ниточки ситуации.       — Вероятно. Откуда мне знать, как зовут твоего парня, — Сынмин мимолетно закатывает глаза, но Хенджин всё равно успевает зацепить это. И теперь шершавости в его голосе приобретают название. Неужели ревность?       — Он не... — Хенджин намеревается оправдаться, но потом спирт в крови воспламеняется. — Какое тебе дело?!       Хенджин вскидывает вверх подбородок, отчего резинка на волосах сползает, позволяя прядям распуститься вокруг лица. Он чувствует, как щеки пылают, но всё равно прожигает Сынмина взглядом, давя знакомое смущение. Внутри булькает откуда-то вырвавшаяся злость. Как смеет Сынмин задавать ему такие вопросы спустя столько времени?       — Это то, что ты хочешь знать, спустя почти пять лет? Серьезно? — Хенджин чувствует, как злится с каждым словом сильнее. Он глаза закатывает, когда Сынмин лишь бровь выгибает. — Вот что я тебе скажу, Ким Сынмин...       Хенджин подходит вплотную, дышит почти что в губы и смотрит прямо в глаза. Если бы он его не знал, то поверил бы в это внешнее спокойствие, которое ледяной серой дымкой исходит от Сынмина. Но... Хенджин видит всполохи пламени в глазах, и сам загорается сильнее.       — Это не твое дело, Ким Сынмин. Даже если бы он и был, — Хенджин толкает его в плечо и резко разворачивается, чтобы всё же уйти. Он с невероятной злобой и огромным наслаждением хлопает дверью, оставляя Сынмина позади.       Миллионы путающихся мыслей, пропитанных сладким алкоголем, готовы вот-вот наброситься на него, но Минхо-хен оказывается быстрее.       — Хенджин-и-и-и-и! — он бросает счет на стол и, оступаясь, шатаясь и раскорячиваясь, встает на ноги, тут же падая в не особо крепкие объятия Хенджина. — Надо домой. Сон-и.       Минхо не утруждает себя деталями, но Хенджин и так всё понимает, поэтому приобнимает за талию, крепче прижимая к себе для стабильности, хватает куртку Минхо и свое пальто, стараясь параллельно найти баланс между своими не самыми ровными шагами и вдруг оживившимся Ли, который проснулся лишь на половину тела, поэтому верхняя его часть активно жестикулирует, виснет на Хване и ноет о необходимости скорее оказаться дома, а вот вторая часть, которая является ногами и непосредственно связана с передвижением, напрочь отказывается функционировать.       — Ну же, хен! — Хенджин подтягивает сползающего Ли выше, стараясь в это же время не завалиться на пол. — Давай же, помоги мне! Надо идти. Иначе к своему Сон-и ты никогда не попадешь.       — Сон-и? — Минхо крутит головой, а тело всё рвется наружу. И Хенджин облегченно выдыхает, наконец-то выводя их на улицу. Ноябрьская прохлада облепляет жаркое от алкоголя и клуба тело, отчего мурашки крупно бегают по коже. Хенджин заставляет Минхо надеть куртку и сам кутается в пальто, пока вызывает старшему такси.       — Хен, пожалуйста, сиди спокойно, — Хенджин пристегивает Минхо на заднем сиденье. — Господин, пожалуйста, позаботьтесь о нем.       Водитель такси понимающе кивает, и Хенджин закрывает дверь, прощаясь с Минхо. Остатки алкоголя всё еще кружат голову, но он находит в себе силы стоять прямо и даже написать Джисону, чтобы сообщить ему номер такси его ненаглядного и попросить получить эту бесценную посылку.       Джисон присылает ему парочку голосовых сообщений, ворча на то, какие они пьянчуги, но всё равно благодарит за Минхо. Хенджин усмехается и качает головой, приступая к поиску такси для себя.       — Вас подвезти? — такси тормозит прямо перед его носом. И Хенджин восторженно улыбается и яростно кивает, когда распахивает заднюю дверь.       — Да, пожалуйста, — Хван садится на сиденье и хлопает дверью. — Извините.       — Ничего, — таксист кивает и выжидающе на него смотрит. — Так куда едем?       Хенджин распахивает глаза, подвисая на этом вопросе, а разум вновь подводит его, заставляя нахмурить брови.       — Пожалуйста, в Чунгу, господин, — задняя дверь с противоположной стороны резко открывается, и на сиденье опускается Сынмин, подбирая полы пальто и аккуратно закрывая дверь. Он называет адрес дальше, но Хенджин не слышит его, вгрызаясь взглядом в Сынмина.       — Что ты... — он шипит, но таксист уже трогается с места, и слова рассыпаются по салону, утонув в гуле мотора.       Сынмин смотрит на него очень внимательно, его глаза блестят, цепляя и впитывая каждый ночной огонек бесконечно сверкающего Сеула. И что-то внутри Хенджина взрывается, когда он видит его лицо, такое серьезное, взрослое, но всё еще...       Всё ещё в нем слишком много того счастья, что до сих пор живет где-то на задворках сердца. Хенджин не особо вслушивается в его щебетания, просто знает, что это Сынмин перед ним. И он такой красивый, красивее даже чем прежде, хотя Хенджин никогда не думал, что это возможно. Волосы уложены так, что его лоб открыт, отчего взгляд становится еще глубже. И Хенджин на мгновение забывает обо всём мире, полностью падая в этот шоколадный омут. А в следующее мгновение...       В следующее мгновение он уже целует Сынмина. И так он наконец-то замечает, что Сынмин снял брекеты. На секунду он задумывается, давно ли. Но в следующую секунду всё меняется. Губы скользят по губам, мокро и быстро. Дыхание к дыханию, а запах его алкоголя путается с алкоголем Сынмина, но от этого поцелуй только глубже. Хенджин цепляется за волосы, вжимая Сынмина в дверь машины, пока Ким держит его обеими руками за талию, заползая под пальто, и втаскивает в себя, прижимая сильнее. Поцелуи-взрывы, и Хенджин не может перестать их оставлять. Он чувствует, как собственный язык сплетается с языком Сынмина, как собственные пальцы тянут светлые пряди, как собственные губы выдавливают стоны, жаждущие и неконтролируемые.       — Молодые люди! — водитель не церемонится.       И этого хватает, чтобы Хенджин остановился. Но Сынмин всё равно целует его снова, быстро, но так же жадно и развязно.       — Я высажу вас! — он смотрит на Сынмина через зеркало заднего вида. И Хенджин даже под алкоголем чувствует, как стыд кроет его пятнами.       — Довезите нас до места, пожалуйста, — голос Сынмина не изменяется ни на тон. И Хенджин вновь смотрит на него, считывая в полной мере холодную и строгую ауру, которой он оброс. Да вот только губы горят и требуют возвращения поцелуев, но Хван пытается себя остановить, даже если сдержать растущее, как цунами, возбуждение и сложно.       Всё идет прахом, когда они отстраняются друг от друга, но Сынмин кладет ладонь на его бедро. Хенджин внимательно следит за тем, как косые полоски света, падающие на покрытую венами ладонь, сменяют быстро друг друга, пока они продолжают ехать по ночному городу. Дыхание становится тяжелее, а алкоголь уже вряд ли служит оправданием помутнению рассудка. Хенджина накрывает куда сильнее, ведь он позволяет руке остаться, позволяет себе посмотреть Киму в глаза и запрокинуть голову назад, зажав нижнюю губу зубами, стоит пальцам заскользить вверх по черной ткани строгих брюк.       Хенджин жмурится, когда он чувствует пальцы глубже на внутренней стороне бедра, Сынмин тянет его ногу к себе, вынуждая сесть глубже и расставить ноги шире. На мгновение стыд отрезвляет, и Хенджин открывает глаза, чтобы посмотреть на водителя, но тот сосредоточен на дороге, а Сынмин... Сынмин, очевидно, полностью на нем, потому что пальцы сжимаются, сильнее надавливая на кожу, и от этого короткий жаркий выдох срывается с губ, а язык облизывает кожу, где еще несколько минут назад были чужие губы.       Сынмин лишь усмехается, но Хван этого не видит, неконтролируемо раскрываясь шире, когда ладонь еще увереннее ложится почти что на самый пах. И Хенджину уже хочется сказать, чтобы он не медлил и убил его сейчас, но Сынмин оказывается быстрее.       Тяжесть чужой руки, когда она касается паха и надавливает на него, вырывает жалобный всхлип из Хенджина. Какая-то его часть кричит о том, насколько это неправильно. После почти пяти лет и всего, о чем он пытался забыть, что уже выболело и осталось в прошлом, вот так вот, расставлять ноги и желать большего от человека, из-за которого его сердце было разбито... Но другая часть, та, которая пропитана алкоголем и ночью, темнотой и жаждой, скулит, стоит Сынмину немного сжать ладонь, вызывая дрожь по всему телу и надавливая на член.       И в конце концов Хенджин сдается. Он бьется затылком о спинку сиденья, когда длинные пальцы оглаживают ширинку, когда они опускаются ниже, дотрагиваясь до мошонки, когда он смотрит на Сынмина, делающего вид, что ничего не происходит и просто смотрящего в окно, пока его пальцы натирают твердеющее возбуждение, а кровь внутри разгоняется всё быстрее и быстрее.       — Приехали, — грубый голос таксиста выдергивает из этого плена.       Хенджин распахивает глаза, и один несдержанный стон всё же вырывается, отчего водитель хмурится, бросая на него испепеляющий взгляд, но Хвану откровенно всё равно. Он торопливо выходит из машины вслед за Сынмином, не смущается напряженной ширинки, которую, к его счастью, прикрывает пальто, и абсолютно бесстыдно идет за Кимом, не задавая никаких вопросов. Особенно когда двери лифта за ними захлопываются, и Сынмин нажимает на кнопку двадцать седьмого этажа.       Со звонком закрывающейся двери слетают последние тормоза, и губы Хенджина вновь оказываются на губах Сынмина, пока Хван нетерпеливо пытается вылизать чужой рот.       — Так просто? — Сынмин уклоняется от поцелуя, немного тянет за длинные черные волосы, отрывая от своей скулы.       — А что-то сложно? — Хенджин кривится, когда он не может дотянуться до сладкой кожи.       — То есть ты вот так просто забудешь про своего парня? — Сынмин усмехается, немного ослабляя хватку, отчего их губы трутся друг о друга, когда они говорят.       — Его здесь нет, если ты не заметил, — язык выскальзывает изо рта и касается нижней губы Сынмина. — И даже если бы он и был, он не мой парень. У меня его нет.       — Вот как... — в глазах у Сынмина пылает огонь, и Хенджин чувствует, как срывается в него с обрыва и без промедлений. — То есть вот ты какой.       Сынмин позволяет случаться сухим поцелуям, но теперь очередь Хенджина натягивать его волосы и шипеть в самые губы.       — Не думай, что знаешь меня, Ким Сынмин, — злость смешивается с возбуждением, образуя отравляющий разум яд бесконечного желания. — Я пьян, ты тоже. Я хочу тебя.       Хенджин ведет пальцами по его телу, добираясь до паха и неаккуратно сжимая. Ухмыляется, чувствуя напряжение под ладонью.       — Ты меня тоже. Это секс, — Хенджин массирует промежность, наслаждаясь тем, как ресницы Кима трепещут от ощущений. — Какие еще вопросы? Считай, сегодня тебе повезло и ты подцепил кого-то в том клубе.       — Тебя, — Сынмин закатывает глаза, когда Хенджин давит сильнее и спешно целует по линии челюсти.       — Брось это, — Хенджин упорно давит носком ботинка каждое слово, не разрешая себе слишком много об этом думать. — Это просто пьяный секс.       Хотя действие алкоголя уже и ослабло, Хван всё равно в это верит. Не позволяет себе не верить.       Верит, когда голодно целует Кима у его двери. Верит, когда Сынмин припечатывает его в прихожей к стене, в темноте квартиры покрывая шею мокрыми поцелуями и сжимая бедра. И Хенджин принимает это. Принимает каждое жадное прикосновение, липкое столкновение губ и языков, жаркие выдохи и раскрепощенные стоны. Хенджин принимает всё это, потому что оно кажется нормальным и знакомым.       Хван не часто это делает, но у него есть опыт связей на одну ночь. Да, он уходил с кем-то из клуба, да он целовался и трахался до утра, чтобы в неизвестной квартире и по пустому городу домой. И сейчас это очень знакомо. Хенджин уверен, что это именно оно: одна ночь, один секс, и больше ничего. Ничего их не связывает ни сейчас, ни завтра. Они переспят, и Хенджин уйдет. Это только секс, и Хван ужасно, до горящих вен хочет этого. Потому что Сынмин уже руками заползает под рубашку, выдергивая ее из брюк, быстро расправляется с пуговицами, удивительно быстро для пьяного человека, но Хенджин не обращает на это внимания, потому что выгибается в спине, подставляя всё тело под торопливые поглаживания и поцелуи. Это ведь просто секс, и Хван намерен получить сполна.       — Джинн-и, — Сынмин шепчет на ухо и прикусывает мочку, продолжая оглаживать ребра. А Хван в лихорадке распахивает глаза: запретное слово бьет, будто хлыстом по голой коже, взрыхляя до мяса и крови.       И Хенджин предпочитает этого не слышать и не чувствовать, не поддаваться, не подпускать, оставляя только оголенные нервы и желания, поэтому затыкает Сынмина без лишних слов поцелуем и тянет дальше по коридору.       — Куда? — Хенджин не смотрит в глаза, не отрывается от поцелуев, только выдохи и губы на коже оставляет.       Вместо ответа Сынмин отстраняется и берет его за руку, пальцы пытается переплести, но Хенджин лишь обхватывает за запястье и идет следом, хищно улыбается, когда его заводят в большую спальню, и позволяет толкнуть себя на кровать. Грубо. Хенджину нравится, ведь когда грубо — это без чувств. Он так в этом уверен.       Он тянет руки и облизывает губы, замыленным взглядом блуждая по телу Сынмина, нетерпеливо начинает расстегивать оставшиеся пуговицы своей рубашки, постанывая и поскуливая, призывая прикоснуться и провоцируя. Хенджин знает, что хорош в этом. Но Сынмин замирает у края кровати, смотрит на него долгим черным взглядом. Хенджин плохо понимает в темноте, что он означает, но старается выгнуться сильнее, тянется руками к пряжке ремня, намереваясь расстегнуть и спровоцировать.       — Подожди, пожалуйста, — Сынмин все же опускается на кровать и подползает к нему, нависая сверху над его телом, между разведенными ногами Хенджина.       Сынмин почти что касается его кончика носа своим и снова смотрит в глаза, проводит пальцами по волосам, убирая пряди с лица и зачесывая их назад, сжимает, натягивая, отчего Хенджин с улыбкой выгибается на постели. А Ким прикасается губами к уголку губ, быстро, не давая осознать мягкость прикосновения — заменяет его очередным нетерпеливым поцелуем.       — Позволь мне сделать это самому, — голос Сынмина ниже обычного, почти что перетекает в шепот, от которого пальцы непроизвольно сжимают одеяло, а по позвоночнику бегут мурашки.       Когда пряжка ремня звякает и следом раздается скольжение молнии, Хенджин сильно вздрагивает.       — Всё хорошо, — Сынмин слабо улыбается, сверкая зубами в темноте, и тянет брюки ниже, медленно снимая их с длинных ног. Пряжка бьется об пол, когда Ким отбрасывает их с кровати. Следом летит рубашка. А затем еще одна — Сынмина. Он сам раздевает себя, пока Хенджин пытается перестать считать удары сердца и сосредоточенно смотрит на обнажающегося Сынмина.       Плечи. Его плечи завладевают всем вниманием. Они широкие, и Хенджин садится на постели, прижимаясь к Сынмину, чтобы ладонями провести по голой спине, по ключицам царапнуть ногтями и схватиться за эти самые плечи, вспоминая, как они ощущаются под пальцами, когда Сынмин притягивает его к себе ближе, заставляет встать на колени и прогнуться в спине сильнее, чтобы губами припасть к голой груди.       — Мгх, — Хенджин кусает губы, чувствуя язык на груди, очерчивающий влажные и длинные узоры. Сынмин гладит его по спине, сползает иногда ниже, с поясницы скатываясь на скрытые боксерами ягодицы, сжимает их, а языком терзает нежную кожу, засасывая, кусая и целуя. Сынмин так много его целует, что голова начинает кружиться. Эти поцелуи неторопливые, медленные и тягучие, почти что нежные и интимные. И от этого тошнота к горлу подкатывает.       — Больше! Сейчас! — Хенджин перестает держаться за плечи, теперь он держится за его волосы, сжимает их грубо, вдавливая лицо в свою грудь, вжимая до глухого мычания и направляя рот к вставшим соскам. — Просто оближи. И трахни.       Сынмин смотрит на него широко раскрытыми глазами снизу вверх, этот взгляд немного растерянный, но быстро меняется, когда он приближается губами к соскам, проводит по правому, поддевая нижней губой, и неотрывно смотрит на Хенджина.       — Так ты хочешь? — губы сменяются зубами, Сынмин прикусывает кожу вокруг, тянет медленно, слушая громкие стоны.       — Да! Да, так! — пальцы сильнее сжимают волосы. Это почти что больно, так что Хенджину подходит. Он вновь смыкает веки, отдаваясь ощущениям губ и легких укусов на своей коже, пока Ким засасывает кожу до отметин, покусываниями перебирается к другому соску. Хенджин не видит, как он внимательно следит за каждым его движением и как по загривку у Кима бегут мурашки, когда Хван выгибается до хруста, требуя больше языка и прикосновений. Зато Хенджин видит, как Сынмин ухмыляется и вытирает ладонью рот, стоит ему только разлепить веки и посмотреть вниз.       — Тебе не интересно, чего хочу я? — Сынмин касается кончиками пальцев его скулы, с той стороны, где родинка на щеке. Ким надавливает на нее большим пальцем, а потом сползает рукой на шею, останавливаясь ровно там, где родинка. Сжимает слабо, но Хенджину этого достаточно, чтобы дернуться и всхлипнуть. А раньше, давно там были сынминовы губы.       — Нет, — снова злость сталкивается с горящим спиртом алкоголя. — Да и разве не всё, чего ты хочешь, — это поиметь меня как следует?       Хенджин морщится, когда начинает слишком много думать о своих словах. Они вышли куда более двоякими, чем он хотел. Но Сынмин уже услышал, уже остановился, уже сжал горло сильнее.       — Не думай, что знаешь меня, Хван Хенджин, — Сынмин возвращает ему его же слова. — Но я сделаю всё, чего ты хочешь.       Сынмин толкает его, сбрасывая со своих коленей и вынуждая упасть на мягкую постель, и нависает сверху, прижимаясь губами к его сухим губам, пока пальцы заползают змеей под белье и оглаживают вставший и влажный от предэякулята член.       — Черт, — у Хенджина в ушах стук крови и тяжелое дыхание Сынмина. На теле — липкие прикосновения и жар, а в голове — необузданное желание, заставляющее толкаться в большую ладонь, отдаваться удовольствию и совсем не думать о словах и взглядах.       Хенджин отворачивается, закатывая глаза, и толкается сильнее, размазывая смазку с головки по пальцам Сынмина, и всё — лишь бы в глаза не смотреть. Потому что Сынмин смотрит на него, смотрит внимательно и долго. Но Хенджин не хочет гадать, что влечет за собой этот взгляд. Он просто хочет Сынмина.       От нетерпения губы промазывают, когда он покусывает Кима за шею, жмется к пульсирующей венке, стонет и мычит, потому что на слова себя тратить не хочется. Эгоистично хочется, чтобы было хорошо.       — Ну же! — после быстрых движений пальцев по члену Хенджин не выдерживает. Выгибается в спине и уворачивается от прикосновений, пытаясь стянуть белье и перевернуться на живот.       — Ай! — Хенджин шипит, чувствуя обжигающий шлепок по бедру.       — Я всё понимаю, — Сынмин сужает глаза до злых щелочек, и от этого мурашки. Особенно вместе с чувством собственной наготы, ведь боксеры Ким с него всё же сам стянул, и вместе с низким голосом, когда младший приближается к его лицу.       Сынмин вновь целует, и у Хенджина не получается изменить траекторию этого поцелуя. Он хотел более быстрый и смазанный, потому что терпеть нет больше сил, но Сынмин берет его ладонь в свою, заводит вверх, оставляя над головой и переплетая пальцы, пока вжимает в подушку руку, а целует медленно и глубоко.       Хенджин пытается брыкнуться, потому что ему не подходит медленно, но Сынмин сжимает его ладонь сильнее и прикусывает нижнюю губу, чтобы тут же провести по ней языком и скользнуть им глубже. И Хван не может отрицать, насколько это горячо и как этот легкий укол грубости простреливает его от шейных позвонков до подергивающегося члена, который оставляет мокрые липкие капли на бедрах и животе Сынмина, когда тот подтягивается выше, чтобы оставить быстрый поцелуй на их переплетенных пальцах, а затем скатывается с Хенджина, оставляя того одного на горячих подушках.       Воздух горит в легких, когда Хенджин его выталкивает, нервное возбуждение заставляет всё тело дрожать, а взглядом послушно искать Сынмина и разводить сильнее ноги, когда он возвращается на постель с презервативами и смазкой.       Хенджин хотел бы кое-что спросить, хотел бы кое-что сказать. Но сам себе напоминает, что это пьяный секс, поэтому просто переворачивается на живот и прогибается в спине.       — Хочешь так? — Сынмин укладывает ладонь ему на поясницу, отчего дрожь сильнее волнами расходится.       Хван лишь хмурится, покачивая бедрами. Не нравится ощущение, что Сынмин ведет себя так, будто это что-то серьезное, будто важное или будто Сынмин знает, как он может хотеть. Ведь это не так.       — Хорошо, — голос Сынмина такой тихий, что Хенджин ежится, оборачивается через плечо, но не успевает посмотреть в глаза. Сынмин с очень сосредоточенным выражением уже раскрывает тюбик со смазкой и выдавливает ее на пальцы, медленно и как-то даже нежно раскатывая ее между подушечками, согревая для Хенджина. Хван снова хмурится, потому что сердце простреливает от такого.       Но Сынмин отрывается от своего занятия и смотрит на него. Тишина повисает между ними, Хван слышит и свое, и его дыхания. А глаза у Кима сияют, но к этому блеску приближаться не стоит, он себя одергивает, как руку от завлекающего огня. И что-то в лице Сынмина гаснет, когда Хенджин тупит взгляд.       — Готов? — влажный палец распределяет смазку вокруг кольца мышц. Снова молчание, и Хенджин не собирается его нарушить. — Хенджин, ты готов?       Ким сжимает голую круглую ягодицу, а Хван закатывает глаза.       — Хенджин, ответь, пожалуйста, ты же слышишь меня, — Сынмин еще раз сжимает, уже сильнее.       — Да блять, — Хенджин взрывается, скидывая пальцы с себя, и сам заводит руку назад, оттягивая одну из ягодиц. — Да, я готов! Давай! Пожалуйста уже!       Сынмин лишь хмыкает. А затем Хенджин слышит звонкий звук удара о кожу, и только спустя секунду чувствует обжигающее прикосновение. Его шлепнули!       Ким Сынмин его шлепнул по заднице. А затем протолкнул один палец внутрь.       — Бля-я-я-я-ть, — Хенджин падает корпусом на руки, прогибаясь и подставляясь сильнее, потому что от возбуждения вспыхивает всё тело и взрывается мозг. Ким Сынмин его шлепнул, и от этого ему чертовски хорошо и так хочется большего.       — Хотя бы так, — Сынмин снова усмехается, Хенджин слышит это по голосу, но голову от скрещенных рук оторвать не может и зажмуренные глаза разлепить тоже: Сынмин аккуратно оглаживает ободок и надавливает снова, теперь входя глубже. — Не забывай дышать.       И Хенджин слушается. Дышит глубоко, так невовремя ощущая, что подушки, в которые он зарылся носом, тоже пахнут Сынмином. И это логично и правильно, ведь это его дом. Но они пахнут... Медовым гелем для душа. Картинки-воспоминания вспыхивают перед закрытыми глазами. Их много, и они разрывают замки сердца.       Но Хенджин тренировался не один год, поэтому он поворачивает голову, щекой укладываясь на свои руки, чтобы не вдыхать глубоко этот дурманящий аромат, и старается сосредоточиться на двух пальцах, скользящих внутри.       — Очень хорошо, — Сынмин ложится на него, чтобы поцеловать в шею, а затем в щеку, дотронуться до губ. И протолкнуть пальцы глубже, так, чтобы...       — Да! — Хенджин закатывает глаза, растекаясь по простыням, когда Сынмин прижимает подушечки к напряженной железе.       — Понял, — Сынмин усмехается во влажную от пота кожу и вновь проезжается пальцами по простате, улыбаясь на чужие протяжные стоны. — Очень красиво звучишь.       Хенджин чувствует подбирающуюся красноту к щекам — реакция на похвалу, но продолжает подмахивать бедрами и насаживаться уже на три пальца.       А Сынмин гладит его по спине, по животу, сжимает талию, надавливая на впалый напряженный живот, пока Хван под ним извивается и стонет. В одно из прикосновений Хенджин слишком раскачивается, отчего чувствует кожей тело Сынмина, и он неконтролируемо прижимается ближе, пока Ким не вынимает из него пальцы и не тянет за талию, помогая распрямиться и встать на колени. Прижимает близко, касаясь грудью острых лопаток, целует в шею, пока обеими руками держит за бедра, поглаживает большими пальцами тазовые косточки. Та рука, что в смазке, скользит и оставляет влажные липкие дорожки, и от всех этих прикосновений у Хвана член истекает и дергается.       — Так возбудился, только посмотрите, — Сынмин не отрывается от поцелуев, шепча слова в мокрую от пота кожу и прикусывая мочку уха. — Тяжело, да?       Хенджин стонет во весь голос, запрокидывает голову назад, откидываясь на Сынмина, и полностью обмякает в сильных руках, позволяя делать с собой что угодно. И Сынмин делает: ведет рукой по бедру и касается члена, размазывает остатки смазки по розовому стволу, массирует красную головку.       — Мин... — Хенджин кусает себя за язык и проглатывает слова в стонах, а Сынмин на секунду замирает. Его дыхание становится тяжелее, Хенджин чувствует это кожей, но потом он вновь возобновляет движения, и Хван окончательно разваливается на куски.       — Пожалуйста, — Хенджин закидывает руку назад, зарываясь во влажные грейпфрутовые пряди, голову поворачивает, чтобы притянуть к себе еще ближе и губами-зубами столкнуться в смазанном поцелуе. — Пожалуйста... Пожалуйста, Сынми...       На большее его не хватает, когда он снова падает на постель, когда разводит ноги, открывая себя перед Сынмином еще сильнее, и жадно следит, как тот снимает белье и разрывает упаковку с презервативом.       — Боже, — Сынмин не слышит его короткого выдоха, а Хенджин смотрит на него, сгорая заживо. Вены на руках вздулись от напряжения, на шее тоже. Бусинки пота стекают по груди, соскальзывая на талию. Хенджин впивается в нее глазами, потому что... Она всё еще самая изящная и тонкая из всех, что он видел. Опять пальцы жжет, как хочется прикоснуться, но Хван терпит и молчит. Только завороженно блуждает по телу и кусает губу от рвущегося наружу стона, когда Сынмин оглаживает большой и напряженный член, раскатывая презерватив, поглаживая себя смазанной рукой смазкой. Сынмин дрочит себе и смотрит на Хенджина. Хван чувствует, как его взгляд плывет со сжимающейся растянутой для него дырочки, по линии пресса, груди, губам, на которых Ким задерживается, но не забывает медленно, тягуче водить большой ладонью по напряженному пенису, и наконец Ким смотрит Хенджину в глаза.       Чувство наготы пронзает насквозь. Как и сладкое вожделение с необузданным желанием. Хван ведет языком по губам и тяжело сглатывает, не в силах унять ураган эмоций внутри. Он прекрасно помнит, когда в последний раз настолько чувствовал себя обнаженным и открытым перед другим человеком. Слишком хорошо помнит, и каждый раз, даже не сознаваясь себе, он возвращался к тому моменту. И сейчас он там же. И перед Сынмином.       Прикосновение к колену, рука под ним и скольжение второй руки по бедру вытягивают его из своих мыслей в реальность, где Сынмин смотрит на него, напряженный, сдержанный. Челюсть плотно сжата, а ноздри раздуваются от нетерпеливого дыхания, но он контролирует себя, дожидаясь.       Пока Хенджин не посмотрит в глаза и не кивнет.       И в этот момент Сынмин скидывает их обоих в пропасть, когда толкается внутрь, раздвигая медленно стенки. Хенджин хочет застонать, но сил хватает только на короткие выдохи.       Руки сами находят свой путь на плечи Кима, он притягивает ближе к себе, чтобы сплестись в поцелуях и прикосновениях — благодаря этому всё ощущается не так тяжело и мучительно медленно. Хенджин хочет дернуться и насадиться до упора, но знает, даже помутненный похотью и алкоголем знает, что нужно терпеть.       — Молодец, — тихая похвала в скулу, когда Сынмин оставляет мягкий поцелуй и носом зарывается в черные мокрые пряди. И Хенджин обвивает ногами его тонкую талию, скрещивая лодыжки: прижимает к себе, вынуждая вогнать член полностью.       — Трахни меня, Ким Сынмин, — Хенджин сам сжимает волосы, натягивая их до шипения Кима, кусает мочку и посасывает ее, покачивая бедрами, чтобы вобрать член сильнее.       — Хорошо.       Очередное "хорошо", которое пронзает насквозь. Вместе с глубокими толчками, которые становятся всё интенсивнее и интенсивнее.       Хенджин цепляется за него, цепляется за волосы и плечи, соскальзывает руками, когда от грубых и сильных толчков его прокатывает по постели, а член почти выскальзывает из него. Но Сынмин возвращает его тело к себе, натягивает на себя, вгоняя член до основания. И Хенджину хочется завыть от чувства наполненности и ощущений толчков, от губ, которые покрывают его тело, и рук, прижимающих к себе.       Сынмин трахает его именно так, как ему было нужно. Он именно об этом просил: быстро, глубоко и хорошо. Идеально.       — Блять, — на особо ощутимом толчке Хенджина выгибает в спине. Руки взмывают, а ребра очерчиваются под кожей, когда его подбрасывает на постели. Пальцы зарываются в собственные пропитанные потом и ароматом меда волосы, натягивая их до боли. Но Хенджину нравится. Нравятся и губы на его возбужденных сосках, когда Сынмин почти что полностью выскальзывает из него, чтобы раскрасить грудь красными засосами.       Нравится и когда Ким без слов, только по одному возмущенному всхлипу, возвращается к прежнему темпу, удерживая за талию и не позволяя уйти от прикосновений и фрикций, особенно когда без остановки начинает стимулировать простату.       Еще несколько толчков и пальцы Сынмина на красной и мокрой головке — и Хван кончает с безмолвным криком. Он бы хотел, чтобы это был вой, но вышло сипение, когда всё тело содрогнулось и взорвалось от достигшего пика напряжения.       Хенджин жмурится, не чувствуя облегчения. Он смотрит на свой живот и на руку Сынмина, по пальцам которой на его пресс капает сперма. И понимает, что не хочет останавливаться.       — Еще! — он сжимается вокруг оставшегося внутри члена и держит Сынмина за плечо, впиваясь пальцами в кожу.       — Но ты же только что... — Сынмин показывает свою руку и не двигается.       — Плевать! — Хенджин почти рычит, когда пытается его перевернуть, давит на плечо, меняя их положение и оказываясь сверху. Вновь насаживается, покручивая тазом и вбирая до конца. — Я смогу. Просто продолжай.       Хенджин не ждет ответа, упирается руками в грудь и начинает двигаться, стараясь достичь того же темпа, с которым Ким так хорошо входил в него.       Но всё же разморенное первым оргазмом тело не слушается его, а ноги начинают дрожать, хотя он и пытается, отчаянно пытается прыгать на твердом члене.       — Позволь... — руки Сынмина на его напряженных бедрах, нежно гладят и массируют кожу, а пальцы бережно касаются члена, который только-только вновь начинает подниматься. Сынмин медленно гладит его, проводит пальцами по венкам, вычерчивающимся под нежной кожей, аккуратно сжимает яички, перекатывая их в руке.       — Ммгхм, — узел внизу живота медленно скручивается вновь, раздражая нервы и Хенджина, который оставляет небольшие и почти незаметные полосы на торсе Сынмина, ведя короткими ногтями по горячей коже. — Так хорошо...       Хенджин забывается, полностью обмякая. Он прикрывает глаза и выгибается в спине, чувствуя горячий и крепкий член внутри и мягкие, нежные прикосновения к собственному стояку.       — Я рад, — Сынмин усмехается и на пробу толкается глубже, вновь улыбается, слыша скулеж. Но глаза Хенджин не открывает, отдаваясь ощущениям. — Ты можешь лечь на меня.       В темноте и тишине голос Сынмина... От него внутри лопается что-то, но Хенджин вновь предпочитает не думать об этом, а просто слушается, расставляя ноги шире и укладываясь у Сынмина на груди. Так член проникает глубже, а еще так Хенджину не нужно избегать горячих шоколадных глаз.       Прислонившись к его груди, он слышит и остро чувствует, как Сынмин дышит, тяжело и быстро, возбужденно. А еще слышит, как тот усмехается, когда Хван, уже расслабившись на нем, дергается от прикосновений к спине. Сынмин гладит его, а потом начинает медленно толкаться.       — Быстрее! — опять капризно. И Хенджин обязательно отругает себя за такое поведение, но когда-нибудь потом. Он не хочет сегодня медленно и трепетно.       Опять смешок и выдох, которые Хенджин ощущает всем телом. А затем ладони на ягодицах разводят их шире, и Сынмин снова вбивается в него быстро и жадно. А еще стонет. Сынмин стонет громко и пронзающе насквозь, так, что у Хенджина плавится кожа от этих горячих и долгих музыкальных выдохов.       — Джинн-и, — Сынмин выстанывает его имя, прижимает ближе к себе и целует в висок, когда до этого дергающиеся от бешеного темпа бедра резко замирают, а затем начинают дрожать.       Разрывающая наполненность кружит голову, и Хенджин стонет вместе с Сынмином, когда его член дергается внутри и выстреливает сперму в презерватив. Несколько коротких движений, и новый толчок. И хочется задохнуться от этой близости, от этих прикосновений и поцелуев, и от того, что Сынмин кончил, будучи внутри него.       "А хотелось бы, чтобы в меня" — когда эта мысль простреливает в его голове, Хван сам содрогается в новом оргазме. Снова сперма между их животами, снова грязно и мокро, а все тело дрожит.       — Хенджин, — Сынмин подрагивающей рукой тянет его за подбородок на себя, чтобы поцеловать в губы. Влажно и почти что невесомо. Хенджин пытается недовольно промычать и отвернуться, но его держат крепко, а целуют нежно. И он сдается, раскрывая губы.       Но Сынмин отстраняется, хотя и прижимается еще раз губами к щекам, а затем к шее, целуя родинку. Хенджин уже не осознает этого прикосновения, поэтому позволяет. Как и аккуратно снять себя с размягчающегося члена.       Хван тут же падает на подушку, в которую зарывается носом. Мед опять течет по его гортани и венам.       — Хенджин, — Сынмин убирает пряди с его влажного и липкого лица. Замирает, глядя на него, а затем стягивает с себя презерватив. — Нужно в душ, да?       — Ммм, — Хван слабо машет рукой, сильнее вжимаясь в подушку и плотно закрывая глаза. Он без сил.       Сынмин лишь хмыкает и встает с постели. А Хенджин проваливается в сон.       В следующий раз, когда он приходит в себя, то слышит шум воды откуда-то из глубины квартиры, а еще чувствует, когда проводит по своему животу пальцами, что он чистый и засохшей спермы нет. Он хмыкает и силится встать, но всё меркнет, когда рядом опускается Сынмин и накрывает их обоих одеялом. Его тело теплое и разогретое горячим душем, а еще пахнет. Сладко, знакомо, и Хенджин тянется к нему, позволяя обнять и прижать к себе, пока сам сонно мычит и обнимает в ответ, находясь больше во сне, чем в действительности. Ему снится что-то очень сладкое и вкусное, и очень сильно пахнущее любимым медом. Хенджин улыбается, засыпая крепче, чувствуя под пальцами что-то теплое и очень мягкое.       

***

             Когда Хван разлепляет веки, морщась от ощущения того, как ресницы упорно слипаются и тянутся друг к другу в попытке снова закрыть глаза, первое, что он видит, — собственные пальцы, переплетенные с чьими-то. А первое, что чувствует, — тошнота. Липкая и терпкая, похмельная. Хенджин тихо мычит, вспоминая всё, произошедшее ночью.       Конечно, он помнит. Помнит всё. В том числе и то, сколько позволил себе благодаря алкоголю. И с кем...       Хван снова смотрит на переплетенные пальцы и тяжело сглатывает.       Мысли сбегают от него и отказываются собираться вместе, а вот горячее дыхание и тихое сопение за спиной пускают мурашки по всему телу. Хенджин чувствует себя разбитым, пьяным от похмелья и, кажется... Кажется очень хорошо оттраханным, отчего всё тело мягкое и разнеженное. И не будь всех остальных обстоятельств, он бы замер в этом положении на всю жизнь, особенно когда кровать такая мягкая.       Хван морщится, когда головная боль стучит по вискам, но всё равно осторожно освобождает собственную руку из чужой ладони, чтобы аккуратно и медленно повернуться на другой бок. Он почти что сталкивается носами с Сынмином, задерживает дыхание, но снова опускается на подушку.       Сынмин спит крепко, немного хмурится. Эта привычка и тогда у него была, Хенджин помнит. Но тут же мысленно дает себе пощечину за это воспоминание, хотя взглядом всё равно блуждать по лицу продолжает, даже если за окном еще и раннее и очень серое ноябрьское утро. Хенджин внимательно смотрит на его лицо, длинные ресницы, которые касаются кончиков волос, брови, губы...       Но взгляд сам собой возвращается к носу, прямому и красивому. Хенджин тогда так любил его профиль, любил водить по нему пальцами, очерчивая красивые линии. И сейчас... Сейчас он не может сдержаться, не может запретить себе — проводит пальцами по знакомым линиям, с красивого лба соскальзывает ниже, чувствует тонкий изгиб, когда касается носа и вступает на линию переносицы, а затем с самого кончика соскальзывает к губам... Сынмин снова морщится, чувствуя сквозь сон легкое щекочущее прикосновение.       И Хенджин улыбается, а затем смеется тихо.       — Черт, — Хван одергивает руку, прижимая ее к груди, будто обожженную. — Блять...       Хенджин быстро, но бесшумно и невесомо вырывается из плена постели и собирает свои вещи с пола, вылетая в коридор. Рубашку дрожащие пальцы не могут застегнуть до конца, но его не заботит это. Хван натягивает пальто, быстро проверяя телефон и ключи по карманам, а еще окидывая себя в зеркале взглядом.       Губы распухшие, вместо волос — пушистое гнездо, созданное чужими длинными пальцами, а на шее, уходя под воротник рубашки, виднеется цепочка красных пятен... Засосы, оставленные его губами.       — Черт, — Хенджин запахивает пальто и открывает дверь, быстро и тихо покидая чужую квартиру и вылетая из чужого дома.       Холод утра облепляет каждый кусочек Хенджина, и он ежится, когда чувствует его всем телом и даже внутренностями. Дрожь пробивает, заставляя почувствовать лед внутри. А вместе с ним...       Хенджин чувствует, что та улыбка поменяла всё. Вместе с ней проснулось сердце. И от этого стало внутри нежно, трепетно. И больно. Снова...       А больше всего на свете Хенджин не хотел, чтобы было больно... Снова...       Хван сильнее кутается в пальто, продолжая идти по только просыпающемуся городу и загоняя жадными вдохами в горло и легкие холодный воздух. Головокружение возвращается вновь, и голова кружится не только от похмелья, но и от мыслей. Хенджин прекрасно помнит, что произошло. Помнит каждое прикосновение, поцелуй, толчок. И от этого всё внутри горит болью.        "Это просто пьяный секс"... От своих же слов его пробивает на нервный смех с горькими приступами боли. Был ли это просто секс? Хенджин вновь окунается во все ощущения прошлой ночи. Сынмин был и грубым, и нежным, и страстным... Он был идеальным, и от этого становится невыносимо. Как всегда...       Идеальный Ким Сынмин...       Хенджин задается вопросом, сколько раз в прошлом эта фраза сияла в его голове. Сколько раз он произносил ее? Он ведь помнит... До сих пор.       И всё то, что должно было быть стерто. Или хотя бы было усердно похоронено годы назад вмиг вырывается наружу, распахивая душу, как ноябрьский ветер полы пальто. И под этой лавиной тонет один маленький Хенджин, всё еще плачущий в объятиях мамы в свои девятнадцать лет. Всё еще сжимающий подушку ночами, чтобы задавить себя и свои всхлипы. И сейчас его вновь достали из самого темного угла и опять поставили перед несущейся прямо на него бурей.       Идеальный Ким Сынмин...       Ноги не выдерживают, и Хенджин падает на скамейку, зажимая рот рукой и стараясь носом втянуть как можно больше воздуха. Он вновь чувствует себя беспомощным, открытым и крохотным. А внутри... Внутри так много сожалений. Ужасно жаль, что всё сложилось вот так. Так жаль, что эти поцелуи и прикосновения Сынмина — не его обыденность, не часть его жизни. Так жаль, что Сынмин не был тем, с кем у него был первый полноценный секс, так жаль, что они не успели вместе вырасти до этого, так жаль, что они не виделись почти пять лет... Так жаль, что в тот день Хенджин испугался. Не сказал. Не остался. Так жаль, что отпустил и позволил этим годам случиться. И так жаль, что он больше не любит Сынмина.       Ведь не любит, верно?       Каждый божий день на протяжении почти пяти лет Хенджин убеждал себя в этом. Ведь всё, что было между ними, уже прошло. Выгорело. Выболело. Забылось.       Ведь так?       Хенджин сжимает рубашку в районе сердца, сильнее комкая ткань.       — Пожалуйста...       Он умоляет его... Умоляет своё сердце только об одном: больше не влюбляться в Ким Сынмина.