Тосты с джемом из голубики

                    — Хван Хенджин, я тебя сейчас размажу! — дьявольский и довольный смех Джисона разносится по всей гостиной, пока он с упоением клацает кнопками джойстика и закусывает от усердия губу.       — Да бля... — Хенджин хмурится, стараясь справиться с управлением, и закатывает глаза, когда к хохоту Хана добавляется еще один, Минхо.       Хенджин поворачивается в его сторону, намереваясь наградить его строгим взглядом, но спотыкается от той нежности, с которой Ли смотрит на сидящего на полу в позе лотоса Джисона. Тот растрепанный, в большой растянутой футболке, волосы отросли и завиваются у шеи, отчего Минхо доставляет особое удовольствие щекотать кончиками карамельную кожу.       — Хен! — Хан замахивается на него рукой, не отрывая глаз от экрана. Недовольно фыркает, но улыбается краешками губ, а Минхо слепит Хвана своей счастливой улыбкой.       И Хенджин так спотыкается об эту сцену перед своими глазами.       Прошла неделя с тех пор, как он вернулся домой в серое ноябрьское утро. С тех пор, как он долго стоял перед зеркалом, наблюдая за тем, как по его телу распускаются красные следы-прикосновения. Удивительным образом каждое из них по венам струилось сразу же к сердцу, заставляя то сжаться. Хенджин не знал, что может быть так больно.       Прошла неделя с тех пор, как они вновь встретились с Ким Сынмином.       Хенджин сжимает джойстик сильнее, но сконцентрироваться на игре не может.       Рабочую неделю он как-то пережил, но наступления выходных боялся. Он боялся вновь оказаться наедине со своими мыслями, забраться в тот самый вечер и утонуть. Поэтому и согласился сразу же на предложение провести субботу у Хана и Минхо дома. Чипсы, немного пива, приставка и много, очень много шумного Джисона, который может перекричать любые мысли. Даже те, что ежесекундно терзают Хенджина.       — Хенджин-а-а-а, выкуси! — Хан в восторге от очередного выигранного раунда, хлопает в ладоши и глаза сверкают, когда он видит перекосившееся лицо друга.       — Сон-и, — Минхо треплет его по волосам, с обожанием разглядывая раскрасневшиеся щеки. — Будь с ним помягче, малыш.       Минхо быстро включается в игру, подстраиваясь под игривое настроение своего парня, вот только у Хенджина совсем иной настрой...       — Не надо меня жалеть, — он вскидывает подбородок, зло смотрит на парней, чувствуя, как кровь бурлить начинает. — В жопу засуньте свою жалость!       Хенджин откидывает джойстик, слетая с обрыва в разразившуюся бурю эмоций, которая его сжирает за секунду. Улыбки с лиц Хана и Минхо стекают моментально, когда они видят, как Хенджина трясет.       Хван и сам чувствует, что что-то не так. Он прекрасно знает, что не так. Но разбираться он с этим не собирается.       Это же всего лишь был секс на одну ночь. Никто не пытался его остановить, разубедить, доказать обратное. Он ушел, его не нашли. Всё просто. И Хенджин охуительно доволен тем, что они друг друга поняли. Всё просто. И без последствий. Как и договаривались изначально.       Хенджин кривится, вспоминая... всё. Сжимает кулаки, чувствует, как ногти впиваются в ладонь, но прикладывает еще больше усилий. Боль — тоже чувство. И физическая боль куда лучше той дребедени, что у него в грудине засела.       — Хенджин? — мягкий обеспокоенный голос Минхо за шкирку вытаскивает его из тайфуна в голове.       — Извините, — Хван промаргивается и краснеет щеками. Снова повторяя извинения. — Был не прав. Вернемся?       Он было тянется за джойстиком, но Хан перехватывает его руку.       — Хэй, Хван Хенджин, — Джисон ловит его взгляд. — Ты в порядке?       Хенджин прыскает. Он нихера не в порядке.       — Конечно, Джисон-и, — но улыбку из себя давит. Хотя никто из присутствующих в нее не верит, и все это знают. Ли и Хан одновременно открывают рот, чтобы прицепиться снова, дожать, и Хенджин не знает, что им ответить. Правду рассказывать уж точно не хочется.       Спасительный звонок телефона приходится очень кстати.       Хенджин отвечает, даже не взглянув на экран: лишь бы сбежать от вопросов.       — Алло? — Хван обрывает зрительный контакт с парнями и смотрит на банку пива в своей руке, пока ждет ответа собеседника.       Слышится только дыхание, которое дополняется ворчанием Джисона:       — Следующая катка твоя... Давай быстрее, — Джисон фырчит, становясь совсем похожим на хомяка, который вот-вот набросится и загрызет. Хан еще не знает, какова цель нападения: выбивание ответов о состоянии друга или возвращение к игре, но он готовится.       Поэтому Хенджин машет на него свободной рукой и встает с дивана, намереваясь уйти на кухню для разговора.       Когда он берется за ручку двери на выходе из комнаты, то собеседник нарушает телефонную тишину:       — Ты с кем-то? — тихое, сломленное. И по спине Хенджина прокатывается дрожь, такая сильная, что и Минхо, внимательно следивший за ним, вздрагивает. Но Хван распрямляет плечи и выходит из комнаты, плотно закрывая за собой дверь.       На кухне прохладно из-за открытого окна, и Хенджин подставляет под потоки холодного ветра лицо. Отвечать Сынмину он не собирается.       — Привет, — Сынмин вновь говорит. А Хенджин молчит.       Много лет назад он не удалил номер Сынмина. Но предполагал, что тот точно удалил его.       Оказалось, что нет.       — Джинн-и? — мягкое, теплое, вызывающее тихий скулеж. Но Хенджин не поддается, отчеканивая каждое слово:       — Не называй меня так, — Хван сжимает кулаки. Но звонок не прекращает.       — Извини, — тяжелый вздох Сынмина вызывает ответный с губ Хвана. — Я просто хотел...       — Не надо, Сынмин, — Хенджин прикрывает глаза, пытаясь найти в себе силы удержать голос.       — Почему?       — Просто не надо, — у Хенджина нет ответов на вопросы Сынмина. Смелости разбираться с этим тоже.       — Ты не дома? С кем-то? — голос у Сынмина вздрагивает, а у Хвана замирает сердце. Он не знает, на кого злится: на себя, на него, на вселенную. Но заткнуться не получается, поэтому продолжает наносить удар за ударом. Это проще, чем отвечать честно:       — Это всё еще не твое дело, Ким Сынмин, — Хенджин старается, изо всех сил старается звучать равнодушно, но он слышит тяжелый выдох Сынмина. И считает секунды, которые проходят, падая между ними, как и тяжелое дыхание. В конце концов это молчание становится невыносимым до тошноты, но разорвать его не получается.       — Я у друзей, — Хван смотрит на небо, которое только-только касается фиолетовая синева вечера.       — Понятно.       И опять никто не вешает трубку.       За стенкой слышен смех Джисона, холодильник на кухне немного урчит, а под ногами, там, внизу снуют туда-сюда автомобили. А Хенджин все продолжает зачем-то считать чужие выдохи.       — Мы можем увидеться? — спустя сдавливающую легкие минуту Сынмин снова говорит. И снова Хенджин слышит, чувствует трещины в его голосе.       — Зачем? — но Хван сдаваться не собирается. Хенджин так сильно в это верит, верит всем сердцем, что ни этот разговор, ни Сынмин ему не нужны, но продолжает задавать вопросы.       — Потому что... — Сынмин горько усмехается, и это слышно. И Хван думает, что на этом все, но спустя секунду почти шепотом прокатывается по уху:       — Я хочу, чтобы это было моим делом. Ты, — Сынмин замолкает, Хенджина трясет. — Мы можем поговорить? Нормально поговорить? Один раз?       Многие месяцы пять лет назад он мечтал услышать эти слова. Узнать, почувствовать вновь, что он нужен. Звонок. Стук в дверь... Потом он мечтал услышать их от кого-нибудь другого. Хоть кого-нибудь. Но никому не хотел говорить их в ответ. И Хенджин не знает, хочет ли вообще. Или сегодня...       Про Сынмина из настоящего он не знает ничего. Так кажется... Хотя воспоминания об их ночи и кружат голову, но Хван им не поддается. Секс может быть (и должен быть в их случае) просто сексом. Иначе в противном случае это сложно. А еще страшно и больно.       Опасно доверить сердце вновь.       — Я пришлю тебе адрес в сообщении. Если приедешь через час, то впущу.       Хенджин говорит это быстро, не разрешая себе передумать. Запрещает себе услышать ответ Сынмина. Так проще: надеяться сразу он себе не позволит.       Если Ким приедет, они поговорят.       Хенджин вспоминает. За короткую секунду он перепрыгивает из страха настоящего в боль прошлого. И вспоминает.       Сынмин был тем, кто сказал слова про расставание. Но Хенджин был тем, кто не возразил, кто сам об этом думал, кто отпустил.       Наверное, вины здесь поровну. Хенджин не знает точно, но, кажется, не сможет жить дальше, если не разберется с тем, что случилось пять лет назад. Заталкивать воспоминания в чулан получалось вполне успешно, но неделю назад все они вместе с ворохом эмоций и чувств, а заодно и с Ким Сынмином свалились на него, как старая коробка с верхней полки. И Хван не хочет быть до конца жизни похоронен под этим.       Хенджин подрагивающими пальцами открывает окно диалога. Он много раз в прошлом возвращался к нему. Много раз слезы от стремящихся друг к другу "Минн-и" и "Джинн-и" покрывали экран. Сегодня Хенджин не плачет, только отправляет адрес своей квартиры. Сообщение Сынмин читает сразу же.       Хенджин хмурится, наблюдая за тем, как в окошке диалога высвечиваются три точки, свидетельствующие о том, что Ким набирает ответ, а потом снова исчезают. И снова появляются. Короткое "спасибо" опять пускает волны дрожи. И обновленная дата переписки спустя столько лет выглядит дико, сбивает с толку, потому что Сынмин слишком резко врывается в его жизнь.       И Хенджин не может решить, оставит ли он дверь открытой.       Если Сынмин успеет за час, то...       — Хенджин? — Минхо приоткрывает дверь, с удивлением находя Хенджина замершим посреди кухни. — Всё хорошо?       Ли делает шаг к нему, но Хенджин вздрагивает и отпрыгивает, пугаясь неожиданного появления старшего перед собой. Огромных усилий стоит сфокусировать взгляд и обработать вопрос.       — Не знаю, — Хенджин отводит глаза и сжимает корпус телефона, что не ускользает от Минхо.       — Поделишься? — Минхо делает еще шаг ближе, осторожно касаясь плеча Хвана.       — Я не думаю, что готов. И мне нужно идти, — Хенджин снова смотрит в темнеющее окно, хотя еще совсем не поздно. Темнота пугает: в это время Хенджин всегда чувствует себя более уязвимым, но встречу все равно сам назначил... Хван чувствует себя глупо, растерянно, но все равно начинает собираться.       — Если мы тебе нужны, мы рядом, — Ли обнимает за талию появившегося рядом Джисона, который ничего не понимает, но уверенно кивает, соглашаясь со словами своего парня.              — Спасибо, — Хенджин в спешке ломает пятки кроссовок, агрессивно проталкивая стопу в обувь, но не обращает на это внимания. Осталось 55 минут. — Простите, что ухожу. Надо.       — Напиши нам потом. Хорошо? — Минхо удерживает его за запястье, дожидаясь осознанного кивка. — Всё обязательно будет хорошо, Хенджин.       От этих слов слезы подступают, но Хенджин сглатывает их и только быстро кивает.       — Пока, — Хван вылетает за дверь.       Он бы так хотел в это верить, но пока что просто считает минуты, боясь задохнуться и пропустить одну. Если бы он назначил встречу в другой день или час, то просто бы не выжил. Нервозность и так парализует.       Хван вызывает такси, считая минуты. До дома 10 минут, если не будет пробок.       А до встречи... 48 минут.       В машине Хенджин ерзает, нервничая и беспокойно поглядывая то в окно, то на водителя, то в телефон. Тошнота от волнения подступает к горлу, простреливая всё тело мелкой дрожью. Пальцы сильнее сжимают рукава пальто, пока он старается хотя бы создать видимость дыхания: воздух от волнения не идет внутрь. Хенджин прикрывает глаза, надеясь, что так почувствует себя лучше, но мысли обезумевшими воронами атакуют его со всех сторон, заклевывая страхом и сомнениями.       — Приехали, — грубый голос водителя наждачкой проходится по внутренностям, и Хенджин с ужасом распахивает глаза, глядя через стекло на свой дом.       Действительно, его. Но сейчас он пугает.       — Господин? — водитель оборачивается к нему, сурово смотрит из-под густых черных бровей, и Хенджин беспомощно смотрит на него в ответ. — Не тот адрес? Выходите?       — Да, — Хван подбирает пальто, ремешок сумки мнет в руках, одновременно борясь с ручкой двери. — Спасибо.       Он кивает головой, выскакивая из салона, и остается в тишине перед черными окнами своей квартиры.       Ноябрьский ветер липнет к его коже, вымораживая до костей, и Хенджин так легко ему поддается, быстро откликаясь ознобом. Ладони, сжимающие ключи от дома, потеют, а сердце стучит, и Хенджину не заставить себя сделать шаг в сторону подъезда.       Но страх времени пинает его, путая в себе и всё же вынуждая сделать несколько шагов, открыть дверь и подняться в квартиру. Вернуться домой.       Домой, в безопасное место, которое Хенджин добровольно делает полем боя. Сначала с самим собой, терзая себя каждым сомнением, каждой мыслью: зачем он его позвал? А затем... Когда придет Ким Сынмин...       Хенджин действительно не понимает и сам себе не может ответить, почему он его позвал. Сомнения разрывают на части, смешиваясь с липким страхом, парализующим до самого сердца. Он боится не встретиться с Ким Сынмином, боится, что это будет преследовать его, боится упустить возможность, но вместе с тем боится и того, что принесет с собой эта встреча. Ураган надвигается, и он абсолютно к нему не готов.       Хенджин снует по квартире, то дергая себя за домашнюю голубую футболку, в которую он уже переоделся, то переставляя два стула на кухне, то ставя чайник и вновь ополаскивая приготовленную для Сынмина кружку. Тишина давит, а от включенной музыки опять тошнит, и Хенджин пытается отвлечь себя просмотром видео, но взгляд то и дело соскальзывает на время, отсчитывая оставшиеся минуты.       17 минут.       Хенджин встает за водой, выпивая несколько стаканов: от нервов жжется жаждой горло.       Снова возвращается на диван. Уходит в спальню, поправляя постель, возвращается на кухню, бесцельно наматывая круги и сжимая телефон.       Столько лет он воображал эту встречу. Воображал, как они поговорят, как Сынмин узнает, увидит, как он вырос, как изменился. Хенджин открывает галерею на телефоне, отматывая на пять лет назад. Конечно, он не удалил их снимки. Миллионы раз порывался, но все они здесь: счастливые, улыбающиеся, жмущиеся друг к другу. Хван пролистывает дальше, утягивая свою жизнь вместе с бегунком на экране всё дальше и дальше от тех моментов, всё ближе к настоящему. Его улыбка больше не была такой открытой, легкой, как тогда. В ней появилась хитрость, появилась горечь.       Хенджин блокирует телефон.       Все огромное количество минут, проведенных за разыгрыванием диалога между ними, испаряется, оставляя пустоту и в голове, и в сердце. Хенджин не представляет, что он скажет. Единственное, возможно...       Хван попробует его выслушать.       Хенджин напоминает себе, что Сынмин инициатор встречи, и от этого становится немного легче дышать. В этой ситуации их двое. И если уж размышлять о любом исходе, то право нападения есть не только у Сынмина.       Хенджин немного успокаивается, пропуская через себя эти мысли, но затем снова хмурится. Его взгляд падает на время.       Сынмин опаздывает на шесть минут.       Дыхание ускоряется вместе с закипающей злостью. Хенджин нервно поправляет волосы, завязывая их в тугой хвост, но затем ослабляет узел, чувствуя боль, которая совершенно не отрезвляет. Злиться только сильнее начинает.       Что этот Ким Сынмин о себе вообще думает?!       Хенджин согласился на встречу, чтобы что? Его продинамили?       Хван спускает босые ноги на пол, вздрагивая от его холода, и уходит на кухню. Опять бесцельно шатается из угла в угол, но теперь еще и раздраженно пыхтит, поглядывая на часы.       Сынмин ушел в минус уже на восемь минут!       Раздавшийся звонок в дверь взрывает Хенджина, доводя до предела.       Глаза закатываются, а ноздри раздуваются, худая грудь ходуном ходит, пока сам Хенджин зло смотрит в сторону двери. Еще один звонок.       Хван все же подходит к двери и смотрит на экран, транслирующий видео из подъезда.       — Явился, — Хенджин фырчит, а пыхтение становится еще громче.       — Ты опоздал, — Хван прислоняется к двери, но не открывает ее. Говорит громко, зная, что его слышат.       — Хенджин... — голос сломанный, и от него дрожь по телу, но Хван не сдается, оставаясь непоколебимым.       — Я сказал, что у тебя ровно час и что пущу, если успеешь. Ты не успел, — Хенджину не остановиться в выжигающей всё на своем пути злости. Эмоции, скованные многими годами, рвутся наружу, и он просто не знает, за какую из них хвататься. Но злость полыхает пламенем.       — Извини, я не должен был... — тяжелый выдох Сынмина слышно даже за плотной дверью. Хенджин не видит его, но почему-то уверен, что тот руку к двери прислонил, прикрыл глаза. Сведенные к переносице брови и складка на лбу так отчетливо рисуются в его сознании, и сердце жалостливо скулит, а подушечки пальцев горят, желая разгладить морщины. Хван шикает сам на себя.       — Мне уйти? — слова скачут, как и голос Сынмина, они падают на Хенджина тяжким решением, которое он на удивление быстро принимает.       — Нет, — дверь открывается.       Перед глазами Хенджина всё плывет от волнения, но как только он открывает дверь, то фокус тут же падает на грейпфрутовые пряди, соскальзывает, не удерживаясь в нетерпении, ниже. Нахмуренные брови полосуют грудь царапинами, и Хенджин с болью на них смотрит, как и на глаза. В них он смотрит, как в ледяную воду прыгает, — в одну секунду и с головой, не давая себе шанса струсить.       — Прости, — Сынмин перетаптывается с ноги на ногу. Смешное движение. Хенджин раньше не видел его таким. — Я купил нам ужин, поэтому задержался.       Он протягивает бумажный пакет, из которого пахнет чем-то вкусным: Хенджин непроизвольно принюхивается и дергает носом. Сынмин ловит это движение, приподнимает уголки губ в слабой улыбке. Когда Хенджин понимает, что его застукали, то вновь натягивает серьезное выражение лица, даже разозлиться пытается, но пакет из рук принимает (очень осторожно, чтобы не соприкоснуться пальцами).       — Почему не сказал сразу, что из-за этого опоздал? — Хенджин отходит, раскрывает дверь шире, пропуская младшего в квартиру.       — Не хотел выглядеть жалко и оправдываться, — горькая усмешка на лице Сынмина бьет Хвана по затылку.       — Ванная вот здесь, — Хенджин показывает на дверь с правой стороны, а сам уходит на кухню.       Пока Сынмин моет руки, наполняя тихую квартиру своим присутствием и шумом воды, Хенджин с любопытством заглядывает в пакет, он хмурится, принюхивается, пытаясь подглядеть содержимое еще одного бумажного пакета, но его опережают, выуживая прямо из-под любопытного носа и раскрывая перед ним, разрушая всякую интригу.       — Надеюсь, тебе нравится коно-пицца, — Сынмин пытается поймать его взгляд и улыбнуться, но Хенджин ускользает, хмурясь сильнее, пряча свое любопытство куда подальше. Почти удается, ведь он самым равнодушным тоном бросает:       — Это еще что? — но голос крякает, и Хван краснеет до самых кончиков ушей.       — Пицца в конусе, — Сынмин открывает коробочку, улыбаясь, когда взгляд Хвана загорается интересом, рассматривая наполненные сыром и мясом трубочки теста.       — Понятно, — Хенджин же всё пытается быть равнодушным, но слюну сглатывает, от чего внимательный Сынмин улыбается еще шире, но тушуется, стоит Хвану стрельнуть в его сторону глазами.       — Садись, — Хенджин кивает на стул, а сам крутится у полок с посудой, выуживая тарелки для них. — Что пить будешь?       Накрыв на стол, Хенджин заглядывает в холодильник. Сынмин не отвечает, и Хенджин цокает языком, перечисляя содержимое холодильника:       — Есть соджу, вино, пиво, макколи, — Хван выныривает из-за дверцы и смотрит на Сынмина, сидящего с идеально ровной спиной и сложенными на коленях руками. Нервничает. И от этого Хенджину становится спокойнее, поэтому он более мягко добавляет:       — Выбрать надо, Ким Сынмин, — Хван с удивлением и интересом замечает, как Ким вздрагивает от своего имени. — Не думаю, что без алкоголя мы с тобой до чего-нибудь договоримся.       — В прошлый раз с алкоголем мы переговорились, — Сынмин приподнимает бровь, напоминая о прошлой их встрече. Работает безошибочно: Хенджин смущается, фыркает, но затем так же смотрит в ответ.       — Так что ты будешь? — Хван стискивает бортик двери холодильника, мысленно считая от миллиона обратно: цифры поменьше не помогут успокоиться.       — Пиво? — Сынмин пожимает плечами.       — Пиво.       Дверца холодильника хлопает, а на стол ставятся две холодные банки пива.       Хенджин толкает одну банку в сторону все еще сидящего прямо Сынмина, сам усаживается на стул, подтягивая одно колено к груди для опоры, и щелкает кольцом, одной рукой открывая холодное пиво. Горечь бьет по рецепторам, и он жадно делает первый глоток, так же жадно лезет ко вкусно пахнущей пицце. Хенджин сам знает, что сейчас играет на публику. А точнее для одного конкретного зрителя, которого надеется убедить в собственной беспечности и расслабленности.       Строит из себя крутого. Сильного. Уверенного.       Ведь показаться другим, показаться слабым, разбитым, таким, каким он был на протяжении всех этих пяти лет... Хенджин не стесняется себя, он знает, что эта рана кровоточила, затянулась и вновь норовит открыться. Он знает, что она есть. Но он не хочет, чтобы Ким Сынмин тоже об этом знал, поэтому храбрится.       Например, уверенно кусает коно-пиццу, вытягивая сыр и пачкая подбородок соусом, но продолжает есть. Сынмин посматривает на него и тоже кусает тесто, его сыр тоже смешно тянется, отчего Хван тихо хихикает, тут же сильно давясь новой порцией сыра.       Его сгибает от кашля.       — Ты в порядке? — Сынмин сразу же подрывается к нему, похлопывая по острым лопаткам.       — Да, — Хван прокашливается, прочищая горло. Рука Сынмина остается на его спине, жжется сильно, и он вздрагивает, а Ким отстраняется, всё же возвращаясь на свое место.       — Спасибо, — Хенджин прочищает горло, делает еще один глоток пива, морщась от выстреливающих пузырьков.       — Всегда, — Сынмин усмехается и возвращается к еде.       Они едят молча, сосредоточившись каждый на своем куске и на своих мыслях. Хенджин хмурится, напрягаясь от нависшей тишины, сгущающейся вокруг них и давящей ощущением бессмысленности происходящего.       Разве могут они вот так вот сидеть на его кухне, пить пиво, жевать пиццу, и всё это после всего того, что было? Что произошло пять лет назад, что утекло за эти пять лет, что случилось на прошлых выходных? Их история давит на Хенджина, грозясь размазать под своим весом, и он отчаянно не хочет этого, но вместо спасения Ким Сынмин открывает рот:       — Как Кками? — Сынмин вытирает руки салфеткой и смотрит на Хенджина, который медленно покрывается красными злыми пятнами. Ему очень тяжело совладать с собой.       — Нормально, — Хван шумно втягивает воздух через нос. — Он живет с родителями.       — Понятно, — Сынмин поджимает неловко губы. От него не исходит никакой агрессии, но Хенджина и это злит. — А они как?       Хван вздергивает брови вверх.       — Тоже нормально, — про родителей Сынмина Хенджин спрашивать не собирается.       И вновь тишина до невыносимого тесно сжимается вокруг них.       — Сынмин? — Хенджин ставит пустую банку пива на стол.       — Да? — Ким свою полную тоже отставляет.       — Так и будет продолжаться? Что мы делаем вообще? — Хенджин усмехается, поворачиваясь к окну, покрытому темнотой вечера. Он бы так много хотел сказать, но больше и звука не выдавить. Он бы так хотел, чтобы всё было по-другому, но он не знает как. Он не понимает, что происходит.       Сынмин молчит, Хенджин тоже. Он смотрит на ссутулившиеся широкие плечи, на вновь появившуюся складку между бровями, а тем временем тишина между ними жужжит напряжением.       — Я не знаю, — шепот Сынмина обрезает нити, держащие сердце: оно летит в черную пропасть. — Я, блять, не знаю.       Сынмин закрывает лицо руками, зарывается длинными пальцами в волосы. Несколько прерывистых вдохов следуют друг за другом.       — Хенджин, я честно не знаю, я сам понимаю, что творю херню, — Сынмин смотрит на него блестящим отчаянно-безумным взглядом. — Но я не знаю, что мне делать, я не знаю, как мне быть. Я знаю только, что... Я не знаю!       Сынмин вздрагивает, безумно-сломленно выкрикивая слова, и смотрит на него, так испуганно, растерянно.       Злость стучит у Хенджина в висках, а сердце одновременно с этим ноет. Почему всё так?       — А кто знает? Я?! — Хенджин скрещивает руки на груди и окидывает Сынмина горящим взглядом. Старается, всеми силами старается держать лицо и выглядеть гордо, но маска трескается на глазах. — Это ты попросил о встрече, а я...       — А ты ушел рано утром после того, как мы переспали, — Сынмин фыркает, его голос ломается, и сквозь эти трещины ядом просачивается боль. А разбитые, оглушительно звенящие осколки наполняют комнату, срывая все притворства окончательно и сбрасывая маски к ногам.       — А что я должен был делать? Завтрак тебе приготовить? В щеку поцеловать? Что я, блять, должен был сделать?! — Хенджин от ярости впивается длинными пальцами в свое бедро, сжимая до боли. — Это был просто секс, Ким Сынмин. Как мы и договаривались.       На этих словах Сынмин вскидывает голову, раненным зверем смотрит на него. Кровь течет из открытой раны.       — Это не мог быть просто секс, — Сынмин качает головой с такой силой, будто даже малейший процент допущения, что это правда, грозит катастрофой.       — Почему? Ты был пьян, я был пьян, мы переспали. Пьяный секс. Всё просто, — Хенджин подпирает рукой подбородок и покачивает ногой. Надеется, что весь его вид сквозит легкостью и беспечностью от собственных слов. А то что руки подрагивают, это можно скрыть, сжав пальцы сильнее и прижав их к губам. Хенджин смотрит на него вызывающе, усмехается горько, раздраженно покачивая ногой. Он, может, и подпустил его раз к телу, но к сердцу не подпустит.       — У нас всё не может быть "просто", Хенджин, — Сынмин тоже смотрит на него в ответ, но таким тяжелым, долгим, нечитаемым взглядом, будто бы он что-то знает, будто бы Хенджин глупый и ничего не понимает. И это становится последней каплей.       — Нет никаких "нас", Ким Сынмин! — Хенджин вскакивает с места, хлопая ладонями по столу. Пустая банка из-под пива падает на пол, прокатываясь к ногам Сынмина. — Нет никаких "нас"! Они сгорели. Пять лет назад.       Голос срывается на полукрик-полувой, но Хенджин чертыхается, шипит и скалится, выплевывая слова.       — Ты сам закончил это, — Хенджин моргает часто, чувствуя влагу у уголков глаз, но не позволяет ей превратиться в слезы, а вот злым, неправильным словам разрешает скатиться с губ. — Ты сам сказал, что "нас" больше нет! Ты.       Хенджин отворачивается, облокачиваясь на столешницу. Все же сдержаться не удается: всё в нем взрывается злыми жаркими слезами, которые беззвучно текут по щекам.       Он с силой жмурится, выдавливая из себя обидные слезы, которые все продолжают скатываться по щекам, срываясь гадкими каплями с носа. Остановиться плакать не получается, а от любой попытки поток становится лишь сильнее. По спине прокатывается дрожь, когда он слышит, как стул мягко отъезжает по полу, а несколько шагов раздаются за его спиной.       Он не знает, что сделает Сынмин: уйдет, останется, будет докапываться до правды...       — Прости меня, — Сынмин оказывается рядом с ним, давит на плечо ладонью. — Прости за всё, что было тогда.       Сынмин гладит, мягко, осторожно, боязливо, и Хвана разрывает от слез сильнее.       Он задыхается, когда слышит прерывистый выдох рядом с собой. Стоит посмотреть на Сынмина, как Хенджин воет в голос: Ким тоже плачет, умоляюще смотрит на него, и Хенджин не выдерживает: отпускает себя, обвивая его шею, сжимая крепко и рыдая в плечо.       — Прости меня, — Сынмин не может остановиться, повторяет и повторяет эти слова, сжимая талию сильно, прижимая к себе, пока Хенджин хватается за него, оставляя некрасивые влажные дорожки на толстовке.       — Прости меня, — Хенджин выдыхает это в горячую и покрытую собственными слезами кожу. Он впервые говорит эти слова Сынмину, и, кажется, вместе с ними что-то напряженное, болезненное, тяжелое, что-то, что тянулось за ним очень долгое время, отрывается, наконец-то отпуская.       Хенджин делает очень глубокий вдох.       — Я не должен был этого говорить, — Хенджин сжимает его сильнее, прячась в обвивающих его руках. — Я тоже виноват в том, что случилось тогда. И в том, что случилось неделю назад. Я не должен был... уходить.       — А я не должен был отпускать, — Сынмин прижимается лбом к его плечу, ладони обжигают талию, но Хенджин не может оторваться: хочется развалиться на куски в этом жаре. — Я не должен был отпускать тебя ни тогда, ни сейчас.       — Сынмин... — у Хенджина нет слов, только слезы, огромная боль, что всё еще осталась внутри, и желание повторять это имя свободно.       — Попробуем еще раз поговорить? — Сынмин первым смотрит ему в глаза, и Хван кивает, осторожно беря за руку.       Он ведет их к дивану, на который сам забирается с ногами. Ветер из приоткрытого окна кусает за босые ступни, отчего дрожь усиливается, но Хенджин отмахивается от нее. Слезы прекратились, но на их место пришла тяжелая голова и пустота внутри, а еще страх. Хенджин не знает на этот раз, чего он боится, но с силой обнимает колени, сворачиваясь в испуганный комочек.       — Сынмин... — Хенджин не знает и то, как сказать обо всём, что он чувствует, но Сынмин улыбается ему спокойной и грустной улыбкой, понимая без единого слова.       — Я тоже не знаю, что сказать, — Сынмин посмеивается, но нервно похрустывает пальцами. — Но я думаю, что лучше всего начать с начала. Когда не стало "нас".       Хенджин вздрагивает и всхлипывает, Сынмин жмурится, дует щеки, стараясь унять собственное волнение и не дать новым слезам политься. И Хенджину кажется, что он вновь видит того самого Сынмина, которого целовал под звездным небом на футбольном поле: растерянного, немного неловкого, доброго и уязвимого. Того Сынмина, которого он понимал и... любил. Опять хочется обнять, но он сдерживает себя, напоминая, что сейчас на первом месте разговор.       — В тот день... Тогда, — Сынмин дергает нервно плечами, и Хенджин неосознанно повторяет его движение, впервые настолько глубоко проваливаясь в воспоминания. — Хенджин, я не могу оправдать себя, но я... Хенджин, я не знал, как по-другому поступить. Просто не знал. Черт, это прозвучит жалко, но моя мать узнала про нас, узнала и пообещала уничтожить тебя, всю твою жизнь, если всё останется так, как есть... Если мы будем вместе. Это звучит так жалко... — Сынмин делает перерыв в словах, набирая в легкие побольше воздуха, тянет его шумно, стараясь держать себя в руках. А Хенджин вспоминает госпожу Ким, ее статность, холодность, ее взгляд, просьбы держаться подальше от Сынмина. Он снова смотрит на Кима, не представляя, чтобы его собственные родители хотя бы попытались сказать своему сыну нечто подобное, заставить отказаться от кого-то... Пока Хенджин теряется в мыслях, Ким продолжает:       — Мне каждую секунду было жаль, что я тогда так повел себя, но я... Черт, я так испугался, Джи.. — Сынмин осекается, прикусывая язык и не позволяя себе использовать прозвище, помня прошлые реакции Хенджина на него. — Хенджин, я ужасно испугался за тебя. Она ведь... Моя семья довольно влиятельна, и она бы точно могла что-то сделать. Я бы не смог жить с мыслью, что из-за меня ты пострадал, твое будущее пострадало или если бы что-то произошло. Хотя как будто ты не пострадал...       Сынмин снова хмыкает и чешет кончик носа, стараясь подобрать самые правильные слова.       — Мне жаль, — Хенджин качает головой, переваривая всё услышанное. Он понимал с первой встречи с госпожой Ким, что родители Сынмина были довольно жесткими людьми, но... То, через что прошел Сынмин, заставляет сердце взвыть. — Мне так жаль, Минн-и...       Сынмин вздрагивает, услышав мягкость в обращении, и неверяще смотрит на вновь плачущего Хенджина, который отмахивается от него, стоит Киму потянуться в его сторону, быстро вытирает щеки и хлопает себя по ним, призывая успокоиться, снова быстро кивает, прося продолжать.       — Так что... Поэтому я решил, что лучше всего для тебя будет, если в твоей жизни меня... не будет. Поэтому произошло то, что произошло... — горькая усмешка, тяжелый вздох. Хенджин вспоминает, что им было всего девятнадцать. И всё это время он отчаянно злился на девятнадцатилетнего парня, который отчаянно старался защитить его так, как умел. Впервые. Слезы снова катятся вниз.       — Хенджин, я не хотел... Я не хотел быть причиной твоих слез, боли, проблем. Я просто хотел, чтобы с тобой было всё хорошо. И я думал, что так будет правильно. Я не знал, как поступить иначе... — Сынмин снова закрывает лицо руками, растирая щеки в яростном порыве. — Мне жаль.       — Мне тоже, — Хван сам подбирается к нему, беря за руку и открывая его лицо, покрасневшее, измотанное, виноватое. — Я так легко поверил в то, что не нужен тебе. Ушел. И злился все это время, так сильно верил, что ты сам решил отказаться от всего... того.       Хенджин водит пальцем по большой ладони Сынмина, вычерчивая разные фигуры, пока они оба пытаются осознать все прозвучавшие сейчас слова. И это очень тяжело.       Грудь сдавливает от всех скопившихся чувств, от обиды на те обстоятельства, в которых они оказались, от того, что оба были такими юными, напуганными, такими впервые влюбленными и неопытными, не сумевшими удержать нечто ценное, найти путь для разговора. Хотя Хенджин морщится, вспоминая, каким путем они пришли к диалогу, происходящему сейчас. Тоже не самый адекватный и взрослый путь...       Но тогда... Хван вздыхает: вряд ли бы они могли поступить иначе в борьбе со взрослым миром... Слишком боялись за себя и друг за друга.       Теперь же Хенджин видит, знает, что от него не отказались, и с этим знанием он отпускает ту злящуюся, обиженную часть девятнадцатилетнего себя.       — А ведь знаешь, — Сынмин сжимает его ладонь, прекращая движение чужих юрких пальцев. — Примерно через месяц я ведь так сильно соскучился, что не смог устоять: до ночи простоял под твоими окнами, надеясь, что ты заметишь, почувствуешь. Но ты не увидел меня.       Сынмин криво усмехается, качая головой от собственных слов.       — Этого бы и не произошло, — Хенджин поджимает губы, придвигаясь осторожно еще ближе, позволяя Сынмину прижать к себе. — Через несколько недель после... того как мы... В общем мы с родителями уехали в США. Отец предложил...       Теперь Хенджин ежится, понимая, что пришла очередь рассказывать его историю.       — Меня же тогда не взяли, я не поступил, тогда, давно, — обида все еще режет горло, Хенджин все еще помнит холод раздевалки, в которой он выл от отчаяния.       — Прости, я не был рядом, не защищал и не поддерживал, — Сынмин тяжело выдыхает, сжимая его сильнее в объятиях. Хенджин вздрагивает, вспоминая, как отчаянно он тогда хотел именно этого: чтобы Сынмин был рядом, но как не мог этого получить, потребовать, ведь у Сынмина были свои экзамены.       — Ты должен был учиться, — Хенджин проглатывает мерзкий ком обиды и вновь подступающих слез. Так сложились обстоятельства. — В общем, я не поступил, и папа предложил попробовать поучиться в США. В Вашингтоне хорошая программа спортивного менеджмента. Он тогда сказал: "если не играть, то управлять". А еще там отличная спортивная стипендия, если играть за их команду. Так что мы решили попробовать и уехали. Но после первого курса вернулись в Корею, у родителей были сложности с работой, а я... Я очень скучал по дому. И я поступил на ту же программу, сразу на второй курс, встретил Джисона, а затем Минхо-хена...       Сынмин от упоминания этого имени напрягается, отчего Хенджин бросает на него хитрый взгляд и посмеивается.       — Он хороший, брось, — Хван легко шлепает Сынмина по бедру, давясь смешками. Хотя тут же пугается сам своей легкости, но Сынмин выглядит таким ошарашенным и напряженным от одного лишь прикосновения, что Хенджин не может удержаться от еще одного смешка. — Не обижай Минхо-хена.       — Он выглядит как злой кот, который расцарапает лицо, если что-то случится, и сам кого хочешь обидит, — Сынмин возвращает себе голос, и немного закатывает глаза, вспоминая Минхо.       — Верно, именно это он и сделает, — Хенджин щурится, поглядывая искоса на Сынмина, который лишь качает головой, отвечая на хитрый взгляд своим привычным темным, спокойным.       Они снова замолкают. Хенджин чувствует плечом, как глубоко Сынмин дышит, считает его вдохи, подстраивается под дыхание, проваливаясь в навалившуюся тишину и пропуская через себя каждую секунду из прошедших пяти лет.       Из приоткрытого окна доносится гудение неспящего города, оно тихое, ночное, убаюкивающее, но Хенджин не поддается ему, разве что чуть ближе прижимается к Сынмину и ежится от проскользнувшего порыва ветра.       — Сынмин... — Хенджин сжимает и разжимает нервно кулаки. Один вопрос не дает ему покоя.       — Мм? — Сынмин смотрит на него сверху вниз, отрывая взгляд от окна.       — А ты... Как ты поступил с родителями? — Хенджин кусает губы, боясь сделать еще больнее.       — Я общаюсь с ними, иногда, — Сынмин ощутимо напрягается, и Хенджин вместе с ним, до боли впиваясь зубами в нижнюю губу. — Я поступил, закончил и теперь работаю в фирме отца старшим менеджером. Я знаю, что пост председателя мой, но я не хочу получить его просто так. Я пройду весь путь в компании, чтобы понимать, как работает каждый отдел, каждый человек. И только после этого я заберу компанию. Отец согласен со мной.       — А мама? — Хенджин прикусывает язык, ругая себя за нетерпеливость, и вдвойне отчитывая, когда видит кривую усмешку младшего.       — А мама... — Сынмин усмехается еще раз. — Мать очень хочет женить меня на чьей-нибудь перспективной доченьке и каждый вечер уговаривает отца повысить меня до управляющего. Или сразу до своего зама. Стараюсь не появляться у них, чтобы не втягиваться в ее спектакли-скандалы. Но все же... Она моя мать...       Лицо Сынмина темнеет, покрываясь глубокой печалью, и Хенджин сжимает его ладонь крепко-крепко, стараясь вытянуть эту тьму из его сердца.       — Сынмин, — Хенджин заглядывает ему в глаза, пугаясь того, насколько они кажутся космически-глубокими и блестящими. Это завораживает и пронзает до потерянного дыхания, но Хван еще крепче сжимает чужую ладонь и продолжает. — Я рад, что мы поговорили. Спасибо.       — Я тоже, — Сынмин отвечает на прикосновение и улыбается Хенджину, который вмиг смущается, стоит взгляду соскользнуть на чужие губы. Хван быстро облизывается, чувствуя секундное помутнение и жар, но так же быстро юркает в раскрытые для него объятия.       — Хенджин-и, — Сынмин осторожно гладит его ладонь, иногда касаясь прохладными кончиками пальцев запястья, чуть выше проскальзывая, но обязательно останавливается у рукава большой футболки.       — Что? — Хенджин моргает медленно, пропадая в мягком моменте. Его измученная, уставшая душа не находит сил выбраться из него.       — Расскажешь про Америку? — голос у Сынмина немного хриплый от усталости, потрескивающий, и Хенджин гонит от себя разные мысли, прижимаясь ближе и просто вдыхая обволакивающий аромат меда с ткани толстовки.       — Что ты хочешь знать? — Хван зевает, потягиваясь, как котенок, и Сынмин не может отвести от него нежного взгляда, почувствовав который старший краснеет.       — Что-нибудь, — Сынмин пожимает плечами, и Хенджин хмурится, чувствуя в его голосе поддельное равнодушие. Сверкающие глаза выдают напряжение и любопытство. — Есть у тебя какие-нибудь истории? Смешные? Страшные? Романтические?       — Нууу... — прищур становится еще тоньше и хитрее, и Ким хмурится от этого, но Хенджин смелеет и наконец-то проводит пальцем между его сведенными бровями, разглаживая морщинки. Прикосновение пронзает. — У меня есть... разные истории, Сынмин-и.       — Айщ, — Сынмин шипит под заливистый смех. — Невыносимый.       — Ты тоже, — Хван продолжает смеяться, но затем добавляет куда тише и серьезнее:       — У меня были отношения, Сынмин. Короткие, но были. Как раз в Америке, пару месяцев. Я надеялся... Забыть.       Хенджин вздыхает, боясь посмотреть на Кима.       — Я понимаю, — голос Сынмина мягкий, а пальцы поправляют черную прядь Хенджина, заправляя ее за ухо. — Я тоже пытался. Не вышло.       — Не вышло, — Хенджин повторяет его слова и опять заглядывает в серьезное лицо младшего.       Под его головой, лежащей на груди Сынмина, стучит сердце, иногда быстро, иногда размеренно, но Хван чувствует, как собственное ускоряется до бешеного темпа от одного только осознания, что он слышит чужие удары.       Хенджин притирается щекой, высчитывая ритм. От напряжения и усталости он почти проваливается в сон, вымотанный эмоционально до предела, но прошелестевшие слова вынуждают его открыть глаза и посмотреть в карий омут, в котором он готов пропасть в эту же секунду:       — Как думаешь, мы можем попробовать снова? — Сынмин смотрит с бесконечной надеждой, и Хенджину нужно несколько секунд, чтобы украдкой ущипнуть себя и поверить, что это не его истерзанное сердце и измученный мозг объединились для такой красивой галлюцинации.       Боль от щипка самая настоящая, поэтому Хенджин подбирается чуть выше, чтобы прижаться губами к мягкой щеке и прошептать:       — Давай попробуем.