Тосты с джемом из голубики

                    — И я хочу тебя, — Хван шепчет в ухо, видя чужое волнение, оставляет на коже тяжелые выдохи и не может не посмеяться тихо. Ким Сынмин заслужил всеми своими выходками сегодня.       Не он один может доводить и играть на нервах, распаляя и раззадоривая, но всё же Хенджин еще раз смотрит в глаза, произнося то, что идет из самого сердца:       — Я доверяю тебе.       Хенджин теряет дыхание, произнося эти слова, нервно сжимает мягкий мех игрушечного тюлененка, чувствуя, как на нем остается влага с потных ладоней. Хенджин задыхается в нервозности.       Губы размыкаются, чтобы еще что-то сказать, но слова не находятся, и он только смотрит на молчащего Кима.       — Ты скажешь что-нибудь? — Хенджин сам от себя вздрагивает, быстро пугаясь и начиная нервничать еще сильнее.       — Я отвезу тебя к себе домой, — Сынмин наклоняет голову вбок, вновь скользя взглядом по Хвану, губы облизывает и немного щурит глаза, будто усиленно о чем-то думает. — Но если ты передумаешь, то говори об этом в ту же секунду, пожалуйста. Мы закажем еду или я отвезу тебя домой, или вызову тебе такси.       Сынмин проводит пальцами по щеке Хенджина, мягко и деликатно касается покрытой румянцем кожи, завершая свой путь на впадинке у подбородка.       — Просто скажи, пожалуйста, — в глаза смотрит серьезно, и Хенджин чувствует, что за этим стоит куда больше мыслей, чем просто разговор о поездке к Сынмину домой.       — Хорошо, Минн-и, — он кивает и сильнее стискивает тюленя в своих руках, привлекая этим движением внимание Сынмина, который выпускает сжатый воздух и немного расслабляется, а его губ касается мягкая улыбка.       — Спасибо, — Сынмин тоже касается меха тюлененка, щелкает его по носу и с улыбкой заводит машину, уверенно выруливая с парковки и встраиваясь в волны городского движения.       Они едут молча, Хенджин вновь иногда украдкой пытается подглядеть за Сынмином, вот только тот умело ловит его взгляды и отвечает улыбкой, заставляя нервничать сильнее, смущаться. Сердце бьется сильно и волнительно в груди, и Хенджин всё никак не может с ним договориться, утихомирить, за стуком не слыша своих собственных мыслей. И, наверное, это даже к лучшему: все сомнения тонут в волнительном предвкушении.       Хенджин от своих слов отказываться не собирается. Он вновь и вновь прокручивает этот бесконечный поток размышлений в голове, пристально смотря при этом на Кима за рулем.       — Что? — Сынмин чувствует затянувшуюся и сгустившуюся тишину и тяжелый взгляд, всё же не выдерживает и смотрит прямо, поворачивая голову в его сторону на светофоре.       — Ничего, — пойманный с поличным Хенджин тут же тушуется, кусает губу и прячет взгляд. — Поезжай уже. Зеленый.       Он чувствует жар и отворачивается к окну, упуская еще одну адресованную ему улыбку.       Когда они всё же останавливаются у уже знакомого Хенджину дома, стоят в ожидании такого знакомого лифта, Хван не может поверить, что всего чуть больше недели назад он выходил из этого лифта в холодное серое утро, чувствуя себя искореженным и истерзанным.       Рука сама тянется к Сынмину, сплетая пальцы.       Он больше никогда не хочет чувствовать себя так. Так пусто и одиноко. Он непроизвольно сжимает чужие пальцы сильнее, цепляясь за эту опору.       Ким бросает на него сперва удивленный взгляд, но не задает вопросов, а лишь держит крепче, заводя Хвана в подъехавший лифт.       Хенджин крутит между пальцами свободной руки пояс пальто, губу кусает в привычном жесте, пронзая ее клыком почти до крови и уж точно до боли, чтобы сморщиться, дернуться — всё что угодно, лишь бы немного отвлечься. Но выходит так себе: нервозность тревожной коркой покрывает всё тело, становится всё сильнее и толще с каждым изменяющимся этажом на дисплее. И вот лифт звенит на нужном этаже, раскрывая свои двери.       Сынмин стоит рядом, ожидая, не торопит, терпеливо передавая свое тепло через прикосновение пальцев. И Хван, решившись, делает шаг из лифта, затем дальше проскальзывая в открытую дверь уже знакомой квартиры.       Хенджин неловко топчется у входной двери, стягивая пальто, комкая его в руках и озираясь вокруг, упорно игнорируя шкаф для одежды. Он не знает порядков в доме Сынмина, боится нарушить их хрупкость и сделать что-то не так. Пусть это будут и не туда поставленные ботинки или сложенное пальто.       — Джинн-и, — пальцы Сынмина скользят по его руке, сначала нежно гладят, даря секундное спокойствие, а затем забирают одежду, шустро развешивая по вешалкам.       — Извини, — Хенджин дергает плечами, стараясь спрятаться и снова неловко переминаясь. — Я очень нервничаю.       — Почему? — молниеносная реакция: Сынмин спрашивает серьезно, но за руку держит всё так же мягко, притягивая к себе.       — Боюсь, — Хенджин всё же отлипает от двери, делая неуверенный шаг и позволяя утянуть себя дальше по коридору. — Боюсь сделать что-то не так.        — Что, например? — Сынмин осторожно снимает тревоги, слой за слоем, стараясь добраться до сути и стянуть этот груз с хвановых плеч. И Хенджин за это благодарен, но его мысли продолжают роиться в голове, оглушающе жужжа.       — Всё. Например? — Хенджин вздрагивает, погружаясь в себя.       — Джинн-и, — Сынмин замирает посреди коридора с рукой Хенджина в своей руке и с самим Хваном, хлопающим блестящими глазами и смотрящим с огромной надеждой. Хенджин действительно надеется на то, что Сынмин вытащит весь страх, вытряхнет, как из пыльного ковра. — Джинн-и...       Ким отпускает его руку, приближаясь вплотную, заправляет длинную черную прядь за ухо, чем привлекает внимание и вынуждает посмотреть в глаза.       — Что? — Хенджин опять нервозно кусает губы.       — Я никогда не скажу тебе, что ты делаешь что-то не так, — Сынмин качает головой, сдерживая тонкую улыбку. — Как ты можешь сделать что-то не так?       — Я глупый, — Хенджин тупит взгляд. Хенджин бы хотел быть другим, решительным и смелым, но пока что... Пока что он пытается быть хотя бы честным. Ведь с Сынмином все страхи, которые упорно зарывались несколько лет, вылезают наружу. Хенджин ужасно боится, что в нем настоящем Сынмин разочаруется.       — Тогда я тоже, — Сынмин пожимает плечами.       — Ты не можешь быть глупым, Ким Сынмин, — Хван тут же спорит, дуясь и на то, что Сынмин препирается, и на то, что в шутку всё переводит. Но всё равно не может согласиться с таким абсурдным высказыванием.       — Это еще почему? — взгляд Сынмина прикован к лицу Хенджина.       — Потому что ты идеальный, — Хенджин боязливо касается плеча Сынмина, но держится крепко и отвечает быстро, как заученную молитву. — Ты идеальный, Ким Сынмин.       Сынмин распахивает глаза, теряя и слова, и себя, пока Хенджин обвивает его руками.       — Не говори так, пожалуйста, — блеск в глазах Кима ускользает, а лицо становится жестким и серьёзным, и Хенджин вспоминает, что этот диалог уже был в их жизнях, давным-давно на футбольном поле под звездным небом.       — Нет, я буду, Ким Сынмин, — Хенджин тянется к нему, обнимая крепко. Ни тогда, ни сейчас он не сможет с ним согласиться. Это чувство — неугасающее обожание Сынмина — Хенджин проносит с собой через всю свою жизнь. И именно в эту секунду все тяжелое, давящее, страшное остается позади. Хенджин чувствует, как дыхание становится свободнее и легче, стоит ему прикоснуться к Сынмину, прижаться и укрыться в нем. — Ты самый идеальный человек на этом свете. Для меня.       Хенджин вдыхает медовый аромат, трется кончиком холодного носа, зарываясь под ворот футболки, воровато делает запасы любимого запаха, пытаясь надышаться впрок. Наверное, он никогда не избавится от этой привычки.       — А ты для меня, — Сынмин кладет теплую ладонь на лопатки, а вторую вплетает в волосы на затылке, осторожно касаясь черных кончиков. — Ты для меня идеальный, Хван Хенджин. Ты самый красивый.       Сынмин оставляет поцелуй у виска, пока Хенджин, борясь с нарастающей дрожью, обвивает талию руками и сжимает крепко-крепко. Дыхание учащается вместе с пульсом, пока Сынмин шепотом тянет слова по коже вместе с поцелуями.       — Ты самый добрый, самый чуткий, самый внимательный, — уже щека оказывается под губами.       — Ты самый талантливый и самый смелый, самый упертый и самый сильный, — поцелуи на линии челюсти. Хенджин открывает рот, чтобы возразить, но Сынмин шикает на него и продолжает обнимать, поэтому с губ скатывается только тихий жаркий выдох.       — Ты самый страстный, самый сексуальный, — шея под губами и рваное дыхание самого Хенджина вместе с разбежавшимися по всему телу мурашками. — И я без ума от тебя, Хван Хенджин.       Сынмин проводит языком по губам, смачивая их и заодно снимая прикосновения к коже Хенджина. И Хвану кажется, что у него кружится голова, а весь мир сворачивается в один непонятный комок, оставляя Сынмина и его плечи, за которые он теперь хватается, единственной точкой опоры.       — Ты мне нравишься, Хван Хенджин, — Сынмин все же достигает своей финальной точки, прижимаясь горячим поцелуем к родинке, пока Хенджин хватает пересохшими и потрескавшимися губами воздух. — Так сильно мне нравишься, что я не могу поверить в то, что способен так чувствовать.       — Как ты можешь говорить это сейчас? — Хенджин хмурится, но за плечи продолжает держаться, а собственное сердце грохочет за ребрами. — Мы столько лет не виделись, у нас было только одно свидание. Ты уверен?       Хенджин вспоминает все свои недостатки за одну секунду. И ему становится невообразимо страшно вот таким несуразным вкатываться в жизнь Сынмина. Ведь Хенджин уверен, что для Ким Сынмина это очень серьезные слова.       — С тобой у меня нет сомнений и мне не нужно никаких причин, Джинн-и, — Сынмин ловит его взгляд и спокойно улыбается. — Для меня это всегда ты. Был и будешь. Любой. Потому что любой ты идеален для меня.       — Минн-и... — Хенджин закусывает губу, сдерживая набежавшие слезы. Он все не может поверить, что слышит эти слова от Сынмина, чувствует его прикосновения и ощущает... Хенджин боится называть это чувство, но очень хочет поверить в него, поэтому, прошелестев тихое "спасибо", наклоняется за поцелуем, который младший ему охотно дарит.       Тепло разливается внутри, когда Сынмин не останавливается, не требует ответных признаний, а лишь целует, так трепетно, осторожно, но глубоко, что руки дрожат и колени подкашиваются.       — Ты не передумал? — они оба дышат тяжело, когда Сынмин прерывает поцелуй, чтобы посмотреть в потерянное лицо Хенджина и задать натягивающий нервы вопрос. Хван не сразу понимает, о чем его спрашивают: в голове шумит, грудь разрывает раскаленным воздухом, перед глазами всё плывет и губы горят от одного-единственного желания — вернуть прикосновения и потеряться в новых поцелуях. Поэтому он несколько долгих молчаливых секунд смотрит на Сынмина, у которого зрачки расширились, а губы влажные после их поцелуев. Хенджин им любуется, проваливаясь вновь в обволакивающий нежный жар, но вопрос всё же вспоминает, вспыхивая по самые уши.       — Нет, — Хенджин отвечает полушепотом, опять порываясь заключить в объятия, но Сынмин останавливает его, желая смотреть в лицо, внимательно следя за эмоциями. Хенджин медленно и шумно выдыхает, поджимает губы, но все же говорит честно. — Сегодня я хочу остаться с тобой.       Облегченный выдох срывается с губ Кима, а легкая улыбка касается светом сердца Хенджина, приободряет его, подталкивая продолжать:       — А еще я всё еще... — Хенджин кусает губу, вдруг чувствуя неловкость. Как обычно говорят о подобных желаниях? Сейчас, в тишине квартиры, это кажется ужасно смущающим. — Хочу... тебя.       Вновь дергает нервозно плечом и тихо шипит от собственного смущения, но Сынмин прижимается к его губам своими так страстно и голодно, что вышибает все мысли.       — Я тоже хочу тебя, — голос Сынмина шершавый, он мелодично стонет, когда нетерпеливо соединяет их губы вновь, давит на затылок и сжимает с силой, будто каждым прикосновением сам старается убедить себя, что происходящее реально. И Хван понимает его, так же отчаянно цепляясь за широкие плечи, водя пальцами, впиваясь в кожу до чужого шипения, но не отпуская. Сынмин гладит его по затылку, пока языком с напором раздвигает полные губы, забирая себе его выдохи, скулеж и тихие стоны, быстро разрывающие изнутри от накалившейся атмосферы.       Хенджин жмурится сильно, пытаясь сдержать накатывающиеся слезы, удивляющие его самого своим контрастом: бесконечная, робкая нежность схлестывается внутри него с голодом, жарким, пожирающим изнутри. Он так безумно жаждет Сынмина, так хочет его. Не только тело, но абсолютно каждую частичку души, разума, сердца — абсолютно всё, Хенджин примет всё. И горячие слезинки опять в уголках глаз, пока губы на губах. Приходится сделать несколько быстрых и отчаянных вдохов, потому что Хенджин не может унять разрывающую изнутри бурю: ему мало этих быстрых, безумных поцелуев, прикосновений, слов и взглядов. И он боится, что ему никогда не будет этого достаточно, потому что... С каждым новым поцелуем, прикосновением, словом и взглядом его голод только усиливается.       — Ты мне нужен, — слова льются сами собой, и Хенджин не сдерживает их, чувствуя себя действительно счастливым. Всё его тело горит, изнывает, требуя большего, но при этом он чувствует себя таким расслабленным, мягким, окруженным Сынмином, который теперь чередует глубокие поцелуи с нежностью. Губы Кима покрывают каждый сантиметр тела, прижимаясь ближе.       — Ты. Мне. Нужен, — Хенджин повторяет это, надтреснуто, с болью, сам не знает, почему так, но эта боль острая, глубинная, она была внутри так много лет, и больше нет сил ее удерживать. Она взрывается и вырывается наружу, постепенно иссякая и наконец-то даря столь необходимое и желанное освобождение. Хенджин хватает воздух губами, хватается за Сынмина и всхлипывает, когда их губы встречаются вновь. Он не уверен, был ли в его жизни более важный момент, чем сейчас, когда впервые боль отпускает полностью, когда самый сокровенный сон сбывается: он в объятиях Сынмина и чувствует счастье.       — Пойдем, — дыхание Сынмина тяжелое, когда он отстраняется, губы припухшие, и Хенджин готов поклясться всем миром, что ничего прекраснее в своей жизни не видел. Он так заворожен им, что не сразу понимает, почему они остановились и что Ким ждет его реакции, ждет протянутой руки и того, что он последует за ним. В спальню.       И Хенджин протягивает руку.       Оказавшись там, Хван замирает у самой двери, напрягаясь всем телом, что, конечно, не ускользает от Сынмина. Его взгляд становится серьезнее, фокусируется на старшем, теряя поволоку возбуждения на секунду:       — Всё хорошо, Джинн-и, — Сынмин в ту же секунду оказывается близко, прижимается, утыкаясь в плечо, и прикрывает глаза. Он выглядит так, что Хенджин действительно верит ему, что "всё хорошо".       — Если хочешь, мы не будем... — младший снова гладит его по скуле, снова смотрит так понимающе, что у Хенджина стонет сердце.       — Нет, — Хенджин подрагивающими пальцами сам толкает его в сторону уже знакомой большой кровати, сам наступает, вынуждая пятиться. — Всё хорошо, Минн-и.       Сынмин распахивает глаза, чувствуя шершавые слова на коже, а затем Хенджин его целует вновь, хотя это больше похоже на выпрашивание поцелуев: он льнет всем телом, оплетает шею, скрещивая запястья, жмется, и Сынмин понимает без слов, так просто забирая контроль и удваивая нежность.       Короткий, рваный выдох вырывается из Хенджина, когда Сынмин садится на постель и вынуждает его опуститься к нему на колени. Сынмин сжимает ягодицы нетерпеливо, запускает руки в задние карманы, вновь сгребая половинки.       — Ай, — смех вперемешку с быстрым дыханием Хенджина вплетается в липкую и жаркую тишину, наполненную только неспокойным дыханием их обоих.       — У тебя красивая задница. Не удержался, — Сынмин прижимает его крепче, впиваясь губами в шею, целуя так сладко, что Хенджин закатывает глаза. — И сам ты весь невероятно красивый. Такой красивый...       Сынмин не может договорить, вновь срываясь на поцелуи, пока Хенджин плавится в усиливающемся с каждой секундой жаре. Всё его тело пылает, успокоиться не получается, и всё, что он может, — застонать в ответ, вплетая пальцы в грейпфрутовые пряди.       Поцелуи страстные, но они молниеносно сменяются трепетом и нежностью, когда у Сынмина кончается дыхание, но сил оторваться от Хенджина всё же не находится. Он покрывает губами каждый открытый сантиметр кожи, но Хенджину этого чертовски мало. Всего лишь шея и ключицы, губы и скулы. Хочется большего. Сейчас же.       Хван дергается, когда волна возбуждения прокатывается по всему телу, пуская крупную дрожь и учащая сердцебиение, но на Сынмина, увлеченного поцелуями, это не производит должного эффекта: он лишь мычит и сгребает его сильнее.       Тогда Хенджин ерзает, давит на плечо, настойчиво отстраняя от себя.       — Милый, — Хенджин давится воздухом, когда это говорит: нежность разрывает его на куски. — Минн-и, подожди.       Сынмин замирает, отрывая губы от его кожи и глядя непонимающе бездонными черными глазами, застланными безграничным желанием. Хенджин вновь теряет дыхание и быстро клюет его в уголок губ, а затем стремительно стягивает с себя футболку, краснея по самые ключицы из-за того, как Ким смотрит на открывшиеся участки тела, но Хван не останавливается, даже несмотря на смущение от того, каким желанным он себя чувствует, и начинает расстегивать свои джинсы. Сынмин под ним замер, его губы приоткрыты из-за тяжелого дыхания, и это заставляет пальцы Хвана дрожать.       — Теперь ты, — молния разъезжается под внимательным взглядом Сынмина, Хенджин приподнимается на его бедрах, спуская штаны по длинным ногам ниже, и выжидающе смотрит на Кима. Но Сынмин этого не замечает, уделяя все внимание бедрам Хвана: длинные пальцы ложатся на них, сжимая до отметин, и они оба завороженно следят за тем, как постепенно след от прикосновения исчезает. Это красиво.       И Сынмин продолжает оглаживать его открытое тело, доводя прикосновениями до исступления. Хенджин не смущается, видя, как натягивается ткань боксеров, ведь никаких других мыслей, кроме мольбы о прикосновении, не остается, но Ким будто бы не замечает и этого, издевательски замирая на бедрах у самой кромки нижнего белья.       — Минн-и, пожалуйста, давай быстрее. Раздевайся, — в конце концов терпение — не самая сильная сторона Хвана, и он просит, почти что выпрашивает. Но и за это не стыдно. Сегодня, в отличие от прошлого их раза, он не стесняется, не стыдится, не боится ни себя, ни своих желаний, ни Сынмина.       — Хочу, чтобы это сделал ты, — Ким проводит языком по своим губам. — Пожалуйста. Для меня.       Дважды ему просить не приходится: Хенджину даже дрожь почти что унять удается, и он быстрыми, резкими движениями тянет за футболку младшего, выталкивает пуговицу на джинсах, расстёгивая ширинку.       — Боже, Минн-и, я сейчас умру, — Хенджин наконец-то жмется грудью к голой и горячей коже Кима, когда снова целует его, вторгаясь языком в приветливо распахнутые губы.       — Это не так, — Сынмин усмехается, отвечая на поцелуй.       — А я говорю, умру, — Хенджин тоже улыбается, шипит, чувствуя игривый укус на нижней губе. Держится и напирает еще более отчаянно. Сердце действительно вот-вот выпрыгнет из груди.       — Тогда тебя надо спасать, принц? — Сынмин ведет ладонями по открытой спине, легко царапает кожу на лопатках, давая острее ощутить прикосновение, но быстро спускается ниже, параллельно целуя вздымающуюся грудь, а затем замирает на ягодицах, мнет ткань боксеров, раздвигает половинки. Хенджин напрягается всем телом.       — Меня спасет только... твой член, — Хван приоткрывает губы в немом стоне, впивается ногтями в голые плечи.       — Вот как... — голос у Кима уже без искр смеха, а руки уже не оглаживают ягодицы. Пальцы давят на ткань, почти что прикасаясь к судорожно сжимающемуся колечку мышц. Хенджин задыхается от этого и громко стонет под комментарии Сынмина. — Как грязно.       — Блять, Ким Сынмин! — Хван вздрагивает и вновь стонет, пока Сынмин впивается губами в его напряженную шею, прикусывает кожу, а пальцем продолжает его дразнить, неспешно погружая тот между половинками, всё еще скрытыми боксерами. Это неприятно, ткань раздражает, а резинка, натягиваясь, сдавливает кожу, как и само подразнивающее прикосновение сводит с ума. Но даже несмотря на всё это Хенджин готов поклясться, что в жизни себя лучше не чувствовал.       — Тебе нравится... — Сынмин не спрашивает.       Он неотрывно следит за каждым чужим вздохом, за подрагивающими ресницами и быстрым языком, без остановки проскальзывающим между пухлыми губами, когда дыхание учащается, а брови заламываются.       — Перестань издеваться, Ким Сынмин, — голос Хенджина сломленный, как и он весь. — Пожалуйста, хватит!       — Знаешь, — Сынмин качает головой, продолжая настойчиво целовать, жмет на темный затылок, вынуждая столкнуться в новом поцелуе. Он всё горячее и жарче, хотя казалось, что это невозможно. — Мне кажется, я никогда не смогу тобой насытиться. Никогда.       — Минн-и... — у Хенджина всё плывет перед глазами, а голова кружится очень сильно. Он впитывает каждое слово, пока Сынмин укладывает его на спину на кровати, продолжает его целовать и шептать комплименты, спускаясь ниже по родинкам, рассыпанным по всему торсу.       — Ты моя мечта, Хван Хенджин, — Ким замирает у самого низа живота, там, где тазовых косточек касается его дыхание, так горячо ощущающееся на коже. Хенджин жмурится, не в силах вынести этот голодный темный взгляд и такие ошеломляющие своей честностью слова. — Посмотри на меня, пожалуйста.       Сынмин спускается ниже. Хван чувствует это, еще даже не открыв глаза: горячие выдохи почти что касаются вставшего члена, еще немного, несколько сантиметров — и губы Сынмина будут на его головке, уже пропитавшей смазкой ткань боксеров. Хенджин стонет громко, когда открывает глаза и сразу же сталкивается взглядом с Сынмином, медленно прижимающимся губами к его напряженному стволу и продолжающим смотреть глаза в глаза. Хван забывает дышать, плавясь под этим хищным взглядом, прожигающим его даже сквозь навалившиеся яркие пряди. Снизу вверх он пускает огонь по всему хенджинову телу.       Еще один стон: Хван случайно скользит взглядом и замечает напряженные плечи Сынмина, острые крылья ключиц и проступающие вены на руках, когда Ким держит его за талию, сжимая бока, вновь проходясь языком по контуру члена.       — Ким Сынмин... — Хенджин не может оторваться от него. Почти что не дышит, когда Ким медленно берет изящными пальцами ткань боксеров, сначала сжимает скомканно, проявляя нетерпение, отчего Хенджина дрожь колотит сильнее, но затем младший берет себя в руки и бережно касается резинки трусов, выжидающе и вопросительно смотрит на Хенджина снизу вверх.       — Можно? — дыхание такое поверхностное, зрачки такие расширенные, а волосы растрепанные. Хенджин взвыть готов от того, насколько сексуально-напряженным выглядит сейчас Сынмин, особенно когда так сдерживается, спрашивая сперва разрешения и нависая над его таким твердым членом.       — Поскорее, прошу, — Хван падает на подушку, чувствуя, что волосы лезут в глаза, но он опускает веки, ощущая напряжение во всем теле: вот-вот, и Сынмин коснется его. Хенджин жмурится, когда оказывается полностью обнаженным, мурашки бегут по бедрам. Наверняка, Сынмин это видит, но Хенджин боится открыть глаза, чтобы убедиться в этом. Он боится сойти с ума.       Секунда тянется за секундой, дыхание всё еще рвет легкие, но Хенджин ежится, вдруг понимая, что ничего не происходит. Он открывает глаза.       Сынмина нет в его ногах. Хенджин разочарованно выдыхает, пытаясь расфокусированным взглядом найти Кима, но тот сам возвращается к нему и быстро целует в лоб, кончик носа, губы, а затем юрко соскальзывает вниз, опять оказываясь между разведенными для него ногами.       — Забыл смазку, — Сынмин смущенно морщит нос, и Хенджину кажется это настолько очаровательным, что он позволяет себе несколько смешков, от которых содрогается всё его тело.       Вот только Сынмин не смеется. Хенджин прослеживает за его взглядом и скулит, понимая, что Ким смотрит на его истекающий член, напряженно дернувшийся, когда Хенджин засмеялся.       — Минн-и... — Хенджин зовет его тихо, в голосе слышится скулеж и отчаяние, и это заставляет Сынмина выйти из ступора и щелкнуть колпачком смазки.       — Прости, прости. Сейчас, — Сынмин уже подносит смазку, готовый ее выдавить на ладонь, но Хван его резко прерывает:       — Подожди, — Хенджин выглядит обиженно, отчего Сынмин тут же хмурится, и морщинки появляются между сведенными бровями. — А ты можешь... ну...       Хенджин многозначительно окидывает его взглядом, задерживаясь на бедрах. Сынмин тоже смотрит на себя, сильнее хмурясь. Возбужденный и застланный желанием мозг работает неохотно.       — Что? — парень выглядит немного потерянным, и Хенджину кажется это таким забавным, что он на секунду забывает про свою просьбу и срывается на улыбку. Но новая волна возбуждения прокатывается по позвоночнику.       — Разденься тоже, пожалуйста. До конца, — Хван выразительно задерживает взгляд на черных боксерах, которые стали причиной его недовольства, ведь они всё еще на Сынмине.       — Хорошо, — Сынмин хмыкает, откладывая смазку, чтобы быстрым и уверенным движением снять белье. Хенджин сглатывает, но тепло разливается в груди и тут же превращается в лаву, стоит Киму вновь открыть рот. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня. И говоришь о том, что хочешь.       Воздух воспламеняется внутри и вокруг него, когда Хенджин слышит эти слова. На секунду из-за сказанного его топит стыд, стоит ему вспомнить, как он вел себя в прошлый раз, как боялся посмотреть на Сынмина, открыться ему. А затем он отметает это, наваливаясь на Кима с поцелуями, притягивая к себе и сплетая языки во влажных прикосновениях.       — Тогда я скажу, что хочу тебя, — Хенджин шепчет, мягко касаясь губ Кима при каждом слове. — Сейчас. Сейчас же.       — А как же... — Сынмин скользит рукой по его телу, ладонью проходит по груди, животу, медленно опускаясь на член. Ким водит запястьем пару раз, смешивая смазку с предэякулятом, ухмыляется, доводя до чужих жалостливых всхлипов. Хенджин кусает губы, удерживая бедра от толчка навстречу.       — В другой раз, — Хван обвивает шею Сынмина руками, щурится, чувствуя прикосновения к покрасневшей головке. Сынмин водит медленно, плотно обхватывая ладонью, и неотрывно следит за сменяющимися эмоциями на лице Хенджина.       — Такой красивый... — голос у него трещит от напряжения, Сынмин шепчет слова, завороженно следя за сведенными густыми бровями и сомкнутыми губами, удерживающими стоны.       Хенджин кивает, не в силах терпеть, разводит бедра, позволяя Сынмину удобнее устроиться между ними. И облегченный сдавленный всхлип срывается с губ, когда смазанные пальцы медленно касаются его ануса.       — Вот так, тише, — Ким целует в висок, когда Хенджин морщится от первого пальца, сжимается, чувствуя давление. — Хен-и...       Сынмин целует в щеку, но Хенджин не реагирует, оставаясь таким же напряженным, отчего Сынмин останавливается, не решаясь протолкнуть палец глубже.       — Хен-и, — Ким пробует снова, чистой рукой поправляя мокрые пряди, слипшиеся на лбу Хвана. — Посмотри на меня. Пожалуйста.       Хенджин глубоко дышит, борясь с напряжением, которое его резко сковало. Откуда-то взявшийся страх не позволяет ему расслабиться: он вновь боится довериться. Ненавидит себя за это, но не вспоминать об их прошлой ночи и всех своих сложных чувствах не может. И вновь всё самое плохое путает сознание.       Но когда Сынмин останавливается и просит посмотреть на него, Хенджин не сразу, но всё же решается открыть глаза. Это дается ему непросто: вновь нужно заставить себя не бояться и доверять, но когда он видит обеспокоенный взгляд Сынмина, чувствует его тепло, страх становится легче отпустить.       — Продолжай, — Хенджин не отводит взгляд, тянется за поцелуем, держась за шею Кима. — Я в порядке. Пожалуйста, продолжай.       Сынмин всё еще внимательно следит за выражением его лица и не решается начать двигаться, но Хенджин расслабляется и сам насаживается, тихо охая от легкого жжения.       — Я хочу всего этого, честно, — Хван обмякает, позволяя Сынмину медленно двигать пальцем, массируя стенки. — Я хочу всего с тобой, Минн-и.       Сынмин вздрагивает, сбивается и бросается к нему с поцелуями, которые Хенджин охотно принимает, тихо постанывая, чувствуя проникновение второго пальца, а затем постепенно и третьего.       Они оба движутся плавно, вплетаясь прикосновениями друг в друга, перехватывая выдохи и делая их своими вдохами. Хенджин не перестает постанывать, когда Сынмин ускоряет движения рукой, дразня его и подводя к краю одними лишь пальцами и медленными контрастными поцелуями. Но Хван успевает остановиться и останавливает Сынмина.       — Не играй со мной, Ким Сынмин, — Хенджин сверкает глазами, обхватывает тонкую талию ногами, выгибаясь и сплетая их тела. — Я всё равно тебе проиграю.       Хван прикрывает глаза, переводя дыхание. Пальцы сами собой блуждают по телу Сынмина, и ему даже прислушиваться не надо, чтобы понять, что дышат они в унисон. Новая волна тепла омывает его, заставляя вздрогнуть и открыть глаза.       Сынмин смотрит на него. Открыто, напряженно, долго и... так бесконечно влюбленно и проникновенно беззащитно. Хенджин не может поверить своим глазам.       — Это я проиграю тебе, Джинн-и, — Сынмин со свистом выпускает воздух сквозь сжатые губы: он тоже мелко дрожит от напряжения и бури эмоций.       — Пожалуйста, — Хенджин давится выдохом и туго сглатывает, гладит Сынмина по затылку, чувствуя, как пальцы младшего покидают его нутро. — Пожалуйста, давай не будем больше бороться. Я не хочу.       Сынмин поджимает губы, когда Хенджин произносит эти слова. У самого Хвана сердце трепещет и голос дрожит. Сынмин же крепко жмурится, отводя глаза, щеки дует, как всегда делает, когда волнуется.       — Я тоже, — Ким выпускает еще одну волну воздуха, моргает часто и целует сладко-сладко, медленно входя в принимающего его Хенджина.       — Ммм, — Хенджин оставляет полосы на напряженных лопатках, чувствуя, как член раскрывает сжимающиеся стенки.       — Джинн-и... — Сынмин мычит-постанывает, постепенно погружаясь в узость и жар, которые обхватывают его.       Хенджин смотрит ему в глаза, когда Сынмин входит полностью. Они оба тяжело дышат.       — Всё нормально? — Сынмин держится напряженно, боясь сорваться и причинить боль, и Хенджин не может удержаться от легкой улыбки и от того, чтобы поправить грейпфрутовые пряди, прилипшие к влажным вискам. Сынмин прикрывает глаза, получая нежные прикосновения и слыша мягкие слова:       — Всё очень хорошо, — Хван прерывисто дышит, стараясь быстрее привыкнуть и расслабить мышцы. — Мне очень хорошо с тобой.       — Джинн-и... — Сынмин тихо стонет, прижимаясь лбом к его плечу, а затем поворачивает голову и осторожно целует в шею, боясь пошевелиться лишний раз и вызвать дискомфорт.       Хенджин чувствует, как их грудные клетки соприкасаются при дыхании, но прижимается ближе, осторожно целуя замершего Сынмина.       — Ты можешь двигаться, — Хван повторяет поцелуй и сам пытается насадиться, призывая Кима выйти из ступора.       Темп, который он задает, не просто медленный, он нежный. Бедра Сынмина мягко соприкасаются с телом Хенджина, обнимающего его крепко. Никто из них не ускоряется, наслаждаясь близостью. Хенджин шепчет на ухо Киму, как он хорошо ощущается, отчего Сынмин иногда стонет, срываясь на более быстрые и рваные движения, попадая по простате и вырывая громкие вскрики, но затем всё вновь становится плавно и глубоко.       Хенджин не знает точно, сколько времени проходит: он теряется в глубоких толчках, их стонах, губах Сынмина на своих губах, заполнившем всё вокруг аромате меда и своих оглушающих мыслях, сосредоточенных только на том, как же ему хорошо вместе с Сынмином. Хенджин почти кончает, когда осознает, что сейчас они действительно занимаются любовью.       — Сынмин... — рот приоткрывается в рваном выдохе, когда он пытается поделиться этой мыслью с младшим, но Сынмин жмурится и срывается с низким красивым стоном на серию быстрых и мощных толчков, от которых у Хвана кружится голова и все мысли исчезают. Его тело обмякает, настраиваясь только на получение пронзительного удовольствия, пробирающего до самых кончиков поджимающихся пальцев ног.       Сынмин сжимает его талию, обхватывает, придерживая под поясницей, из-за чего меняется угол проникновения и он входит еще глубже, чаще стимулируя простату.       — Мгхм, — Хенджин может только почти беззвучно стонать, теряясь в удовольствии, настолько расщепляющем его. Он не может контролировать свое тело, полностью отдающееся Сынмину, который продолжает толкаться в него в быстром темпе.       — Сынмин, Сынмин, — Хенджин задыхается от стимуляции, он вздрагивает, выгибаясь в спине прямо в объятия Сынмина, жадно хватающего его раскрытые губы, силящиеся что-то сказать. Но его прошибает одна волна удовольствия за другой. — Сынмин, Сынмин, я тебя...       Хенджин срывается на сломленный стон, вновь хватается за плечи и мычит, проглатывая слова, вытягивает ноги и сжимает бедра вокруг продолжающего вбиваться в него Кима. Оргазм нарастает, омывая теплыми, накатывающими волнами. Хенджин чувствует губы и руки, дыхание и шепот, толчки и похвалу, но все это сливается в один солнечный шар удовольствия, который взрывается яркой вспышкой, вспыхивая даже под зажмуренными веками.       — Минн-и-и-и, — Хван стонет громко, напрягаясь и замирая всем телом, когда кончает нетронутым, выплескиваясь между их телами. Оргазм настолько оглушающий, что Хенджин теряется и проваливается в теплую, сшибающую с ног негу, не понимая происходящего вокруг. Только тяжесть тела Сынмина и его задушенный стон остаются на периферии сознания.       Но Хенджин отчаянно чувствует, что должен открыть глаза. Он должен смотреть на него.       Хван с трудом поднимает веки, тут же видя напряженного, покрасневшего, задыхающегося Сынмина, который не решается пошевелиться, но, очевидно, сходит с ума от возбуждения.       — Двигайся, — Хенджин хрипит сорванным голосом.       — Но... — Сынмин качает головой, намереваясь выйти из обмякшего тела.       — Двигайся! — Хван хватает его за голую ягодицу, вкладывая в это прикосновение и шлепок всю оставшуюся силу. Он приподнимается, чтобы вышептать слова на ухо и довести почти до самого края. — Хочу, чтобы ты кончил в меня, Ким Сынмин. Хочу, чтобы ты был везде.       — Черт, — Сынмин сбивается, амплитуда толчков становится короткой, а стоны громче.       — Давай, милый, — Хенджин целует его нежно в висок, а затем в губы, продолжая гладить по волосам и спине, морщится от сверхстимуляции, причиняющей дискомфорт, но продолжает сжиматься вокруг твердого члена, подталкивая к грани. Он улыбается, когда Сынмин с долгим стоном кончает в него, заполняя горячей спермой, и вновь сжимается, вытягивая всё до последней капли. — Вот так.       Сынмин задыхается, когда жмется к нему и слепо ищет его губы, целует в порыве новой безумной жажды и снова теряет дыхание, падая на несколько мгновений на Хенджина. Хван продолжает его гладить и шептать на ухо, пока Сынмин проживает свой оргазм.       — Это было... — Сынмин хрипит, постепенно приходя в себя, скатывается на кровать и шокированно смотрит на Хенджина, который тихо посмеивается, но тут же льнет к Киму, прижимаясь щекой к голой груди. Сердце слышно. Хенджин улыбается еще шире.       — Это было идеально, — Хван целует его под ключицей, перекидывая руку через живот младшего, чтобы прижаться еще ближе.       — Но нам нужно в душ, — вопреки своим словам Сынмин перебирает черные пряди, неотрывно глядя на Хвана.       — Не хочу, — старший капризно дует губы, разваливаясь на подушках.       — Из тебя вытекает моя сперма, — Сынмин слегка краснеет, но старается держать голос ровным. — Ты вообще весь в сперме...       Ким окидывает его взглядом, но вместо стеснения Хенджин только вспыхивает вновь. Это звучит возбуждающе, поэтому он лезет с поцелуями.       — Тогда в душ мы пойдем вместе, — Хван наваливается всем телом на смеющегося Сынмина, который обвивает руки вокруг него и обнимает.       В душ они действительно идут вместе, тратя неприличное количество воды из-за поцелуев и еще одного оргазма, который они делят.       Губы горят, а улыбка не сходит с лица, когда Хенджин кутается в полотенце, чувствует на себе стойкий аромат меда после использования сынминовского геля для душа и украдкой осматривает наконец-то спальню, пока Сынмин поздней ночью меняет постельное белье.       — Ким Сынмин... — Хван замечает рюкзак у рабочего стола в углу комнаты. Оттуда на него смотрит знакомая мордочка щеночка. — Ты сохранил его?..       Хенджин приседает на корточки, с трепетом касаясь брелока с Почакко, который он подарил Сынмину в то самое Рождество, их последнее Рождество вместе.       — А? — Сынмин выбирается из пододеяльника, который уже почти что победил его в неравной борьбе. Он сначала не понимает, о чем речь, а затем его взгляд тускнеет, вновь пропитываясь болью. — Конечно. Он... Он всегда со мной.       Ким краснеет и шустро ныряет обратно в пододеяльник, прячась. Хенджин смотрит то на него, то на брелок в своих пальцах, а затем быстро валится на постель, с заливистым смехом путая Сынмина в одеяле.       — Хван Хенджин! — Ким рычит и смеется, Хенджин давит сильнее, но младший нападает с запрещенным приемом — щекоткой. И они оба катаются по постели, пока не путаются в очередном жарком и голодном поцелуе, который тут же сменяет еще один, и еще, и еще... До тех пор пока оба не проваливаются в крепкий сон, прижимаясь друг к другу.              

***

                    Первое, что чувствует Хенджин, когда разлепляет глаза, — горячее дыхание в свое плечо. Он вздрагивает, напрягаясь всем телом, особенно когда видит перекинутую через него руку, к которой собственные пальцы тянутся. Ведь осознание, где он и с кем, пронзает молниеносно.       Хенджин улыбается, когда касается красивых пальцев Сынмина, чувствуя тепло сонного тела. Хенджин улыбается, ощущая горячие выдохи на своей коже.       И он улыбается, когда осторожно поворачивается и смотрит на спящего Ким Сынмина.       — Ты не перестаешь говорить, что я красивый, — Хенджин подкладывает руку под голову, пристально рассматривая расслабленное обнаженное тело рядом с собой, которого робко касаются несмелые лучи уже почти что зимнего солнца. Хван не может отвести взгляда. — Но ты... Ты невероятный, Ким Сынмин.       Хенджин не удерживается: свободно и легко ведет пальцами по линии профиля, балуя себя излюбленным прикосновением, и почти невесомо целует в розовые сжатые губы.       — Хенджин? — Сынмин хмурится во сне, но губы вытягивает за поцелуем. Хенджин усмехается и снова быстро целует его, тут же наблюдая за тем, как складка между бровями исчезает, а младший погружается вновь в глубокий сон.       — Милашка, — Хенджин сходит с ума от такого Сынмина, но старается вести себя тихо. Так же тихо выбирается из постели, отыскивая свои трусы и утаскивая нарочно футболку Сынмина.       Дверь спальни тонко скрипит, когда Хенджин выскальзывает из комнаты, но это не тревожит сон младшего, поэтому Хенджин облегченно выдыхает и снует по квартире, постепенно просыпаясь. Он умывается, ополаскивая лицо холодной водой.       На шее есть несколько засосов, и Хенджину хорошо от этого. Он оглаживает их любовно пальцами. Пусть они и не очень яркие, но это всё еще прикосновения Ким Сынмина, которые он будет носить с собой. Хотя покидать квартиру он и не собирается пока что. Наоборот надеется, что ее хозяин проснется и наградит его еще парочкой ярких и головокружительных поцелуев.       Хенджин улыбается сам себе в зеркале, чувствуя себя самым счастливым на свете. И повод как раз находится подходящий: у него есть Ким Сынмин.       Подумав об этом, Хван тут же трясет головой, убеждая себя не обольщаться. Они еще не обговорили официально статус своих отношений, но Хенджин... Хенджин счастлив, и этого ему достаточно.       Хван тихо насвистывает, когда кружит по маленькой и светлой кухне, боясь излишне хозяйничать. Он ужасно голодный — урчание в животе это подтверждает — но залезть в чужой холодильник без разрешения не осмелится. Поэтому Хенджин прославляет век технологий и решает проявить инициативу, совсем чуть-чуть. Всего лишь заказать немного хлеба, сливочного сыра и джема. Из голубики.       Тот завтрак был самым вкусным в жизни Хенджина, и он очень хочет его повторить, поэтому быстро делает заказ через интернет.       Обещают доставить через полчаса, и Хван решает использовать это время с пользой: совсем немного порыскать по небольшой кухне-гостиной. Он осматривает книжные полки, замечая много книг, которые были у Сынмина в прошлом. Как всегда много зарубежной литературы, что-то наверняка в оригинале. "Умный мальчик" — Хван хмыкает, осторожно касаясь корешка "Божественной комедии". Но руки начинают дрожать, когда он видит среди изящных дорогих книг одну, которую он слишком хорошо помнит, — "Старик и море". Ту самую книгу, которую они читали в их первое лето у реки Хан.       Сердце сходит с ума, когда он осторожно берет эту книгу с полки, всё еще сомневаясь, точно ли это та самая. Хенджин открывает одну страницу, а затем другую и следующую. Все внутри сжимается, когда он видит свои неаккуратные пометки карандашом рядом с идеальным почерком Ким Сынмина. Они так обменивались мыслями на особенных местах, тех, что вызвали слишком уж живое обсуждение.       Хенджин жмурится, захлопывая книгу, но тут же цепляется взглядом за корешок, приковывающий внимание: книга довольно потрепанная. Вероятно, ее часто открывали. И Хенджин комкает футболку Сынмина в районе сердца, безрезультатно пытаясь успокоиться. Сынмин так часто вспоминал о нем?       Воронка из мыслей крутится быстро, готовясь уже проглотить, но раздавшийся настойчивый звонок и стук в дверь оглушают, пугая и заставляя подпрыгнуть. Хван бросается в коридор, не заботясь о внешнем виде: главное — открыть дверь до нового звонка, который может разбудить Сынмина и испортить завтрак-сюрприз. Вряд ли курьера можно удивить большой футболкой и трусами. Причем трусы у Хенджина очень даже приличные, так что тут стесняться нечего, да и футболкой всё прикрыто. Поэтому Хван распахивает дверь, боязливо оглядываясь назад и прислушиваясь к звукам из квартиры. К счастью, Сынмин, кажется, всё еще спит.       — Здравствуйте, — Хенджин бормочет это, не сразу обращая внимание на курьера, будучи слишком сосредоточенным на Сынмине. Но затем он смотрит перед собой.       — Здравствуйте.       Хенджин знает этот голос, он знает эти глаза. Холодные, въедливые. Он чувствует, как тонет в этом ледяном зимнем омуте, и крепче прижимает к груди книгу, которую забыл положить на место.       Перед ним женщина, которую Хенджин никогда не сможет забыть. Госпожа Ким всё так же, как и пять лет назад, величественна, собрана, пугающе остра в своих чертах и движениях. И вот сейчас она смотрит на Хенджина, босого, стоящего перед ней в футболке ее сына, с выглядывающим на шее засосом, в одном нижнем белье, растрепанного и испуганного так же сильно, как и много лет назад.       Госпожа Ким слегка наклоняет голову вбок и щурит глаза, опять сканируя Хенджина взглядом. И Хван по глазам видит, что она его помнит.       — Здравствуйте, — она говорит холодно и ровно, смотрит всё так же, и от ее взгляда оголенные бедра бьет током, а сам парень переступает с ноги на ногу. — Хенджин?       Она смотрит в глаза.       — Здравствуйте, госпожа Ким, — огромных усилий стоит Хенджину не отвести взгляд, но он напоминает себе, что больше не напуганный и растерянный подросток.       — Вы здесь... — она выгибает бровь, брезгливо дергая уголком губ, когда всматривается в пятна на шее Хвана.       — Я здесь, — Хенджин тяжело и быстро дышит, сильнее сжимает книгу, но не отходит в сторону, не отводит глаза, хотя ему и ужасно страшно. — Мне передать что-то Сынмину?       — Кроме моего разочарования?! — брови женщины летят вверх вместе с нервно повизгивающим голосом. — Вот уж спасибо! Ничего не надо. Я хочу сама с ним поговорить. Наедине.       — Он еще спит, — несмотря на страх, Хенджин инстинктивно преграждает ей путь, когда она порывается пройти в сторону спальни. Он не хочет, чтобы Сынмин проснулся и расстроился.       — Тебя забыла спросить! — госпожа Ким смотрит с обжигающей ненавистью, которая бьет Хенджина по груди хлыстом. — Исчезни! Как и должен был. Выметайся из его квартиры. И жизни тоже! Откуда ты вообще взялся снова?        Ее голос становится выше, и Хенджин не знает, что он может этому противопоставить, как усмирить, но всё равно пытается:       — Пожалуйста, успокойтесь, — Хван шепчет и умоляюще смотрит на нее, но с прохода не отходит. — Мы встретились вновь. Случайно. Но мне очень дорог Сынмин. Всегда был. Я хочу, чтобы он был счастлив. Я хочу сделать его счастливым и быть счастливым рядом с ним. Я не желаю ему зла, не помешаю, не потревожу. Уйду, если он мне скажет. Но не уйду, потому что этого хотите вы.       — Ты... Замолчи! — глаза госпожи Ким становятся красными от ярости, и Хенджину страшно чувствовать такую ненависть в свою сторону, но молчать он больше не будет.       — Нет, не замолчу, — Хенджин качает головой, отчаянно надеясь, что его услышат и поймут. — Это его жизнь и... моя. И я... не могу без него.       — Заткнись! — она переходит на визг, пугающий и режущий сердце. — Мой сын никогда не будет таким же грязным, как ты. Шавкой! Животным! Это омерзительно, противоестественно! Нам с его отцом нужен наследник! А не такая... мразь, как ты. Оставь его!       Хенджин распахивает глаза, впервые в жизни сталкиваясь с такой агрессией, такой ненавистью и злобой, которые обрушиваются на него. Это пугает. Это ранит. И он не знает, как защититься и защитить Сынмина.       — Госпожа Ким, пожалуйста, послушайте... — Хван все продолжает надеяться на диалог, хотя женщина, кажется, готова наброситься на него с кулаками.       — Мама!       Они оба резко поворачиваются на голос Сынмина, который быстро идет к ним. Он растрепанный из-за сна, на щеке след от подушки, но глаза сверкают яростью.       — Ким Сынмин! Наконец-то! Отец сказал, что ты взял отгул и не пришел на работу. Я подумала, что ты заболел. Я беспокоюсь, бегу к тебе проверить, а у тебя тут... — госпожа Ким первой приходит в себя и начинает тыкать в Хенджина пальцем, демонстративно морщась и закатывая глаза. — Я хочу, чтобы ты немедленно выставил ЭТО за дверь!       Сынмин молча слушает ее слова и останавливается рядом с Хенджином. Его жесткие черты лица заставляют парня сжаться от страха. Весь Сынмин выглядит таким же острым, как госпожа Ким, которая продолжает захлебываться словами. Она задыхается, когда Сынмин обнимает Хенджина за талию, прижимая к себе.       — Я скажу это только один раз, — Сынмин стискивает челюсть и смотрит на замолчавшую женщину. — Хенджин — мой выбор, осознанный, честный. Хенджин — мой, для меня, со мной. А я для него. И если тебе это не нравится, то единственный человек, которого я должен выставить за дверь, — это ты. С отцом мы всё решили: ему нужен работник, моя личная жизнь его не интересует. Бизнес остается бизнесом, в постель я его не зову. Тебя тоже. Если тебе это не по вкусу, то дверь за твоей спиной.       — Да как ты посмел?! — женщина делает шаг вперед и брызжет слюной. Сынмин же остается стоять на месте. — Мы для тебя всё! А ты... Так ты отплатил нам? Так ты поступаешь с нами? Тащишь в дом эту псину? Этого урода?! Эгоист!       — Я не брал ничего у вас в долг, чтобы платить обратно, — Сынмин качает головой и не отводит взгляда. Хенджин боится пошевелиться и вздохнуть лишний раз, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слезы. — Его зовут Хван Хенджин. И он моя мечта с восемнадцати лет. Ты можешь принять это или нет. Но я больше не сделаю так, как ты хочешь. Я его... не отпущу.       Голос Сынмина дает слабину на последних словах, и он прикрывает глаза, быстро моргая. Наверняка вспоминает их разрыв. Хенджин тянется к нему, намереваясь провести пальцами по щекам, прижаться, поцеловать, но снова одергивает себя, боясь сильнее разозлить женщину.       — Это отвратительно! — госпожа Ким всё не прекращает причитать и хвататься за сердце.       — Это всего лишь я, моя жизнь и мои чувства, мама, — глаза Сынмина на секунду смотрят с мольбой на мать. — Я всегда был таким. Это всегда был я. Неужели я отвратителен тебе?       — Это неприемлемо! — уже тише, но госпожа Ким продолжает смотреть с ненавистью. Опять на Хенджина.       — Почему же?       Хенджин чувствует, как Сынмин мягко гладит его бок и поворачивается к нему лицом, смотрит в глаза, а уголки его губ приподнимаются в слабой улыбке.       — Можно? — Ким шепчет слова, приближаясь к его лицу и глядя на губы. Хенджин боится и краснеет, пугаясь реакции госпожи Ким, но все равно кивает и прикрывает глаза.       Поцелуй, с которым Сынмин бережно и нежно прикасается своими губами к его, полон одновременно и горечи, и счастья. Сынмин тихо выдыхает, свободно, но немного резко, как будто нетерпеливо, как будто он ждал этой секунды несколько бесконечностей, перед тем как столкнуться губами с Хенджином. Это длится всего лишь несколько мгновений, они не углубляют поцелуй, но этого хватает, чтобы госпожа Ким с криками и угрозами выбежала из квартиры.       — Ты в порядке? — когда вокруг рассыпается оглушающая тишина, они отстраняются друг от друга. И на лице Сынмина тревога и океан боли, он не решается прикоснуться к Хенджину, у которого по щекам бегут быстрые слезы.       — Мне так жаль... — Хенджин шепчет, цепляясь за Кима: всё же прорывающиеся на свободу короткие всхлипы режут грудь. — Мне так жаль, что из-за меня ты...       — Хенджин, Хенджин, — Сынмин меняется в лице, бросаясь сцеловывать бегущие без остановки слезы. — Джинн-и... Это не ты, не ты. Это не твоя вина. Я не... Мне жаль.       Сынмин обнимает плачущего Хенджина, который тут же утыкается в его плечо и громко всхлипывает.       — Только я должен извиняться, — Сынмин гладит его по затылку, мягко пропуская пряди между пальцами. — Я не откажусь больше от тебя. Я обещаю...       Хенджин всхлипывает еще громче, его ответ тонет в мычании слез.       — И спасибо... — Сынмин продолжает шептать и успокаивать прикосновениями. — Спасибо, что тоже не откажешься от меня.       — Ты слышал? — Хенджин вздрагивает, на секунду смущенно краснея из-за того, что Сынмин слышал то, что сам Хенджин еще не успел до конца обсудить со своим сердцем, но бросил, как бомбу, в госпожу Ким. Замершее в ночи и между их поцелуями "я тебя...", так неловко оброненное между стонами прошлой ночью, тоже напоминает о себе, но Хенджин только краснеет и жмется ближе, укрываясь в объятьях. А затем вспоминает все слова госпожи Ким, сказанные ему...       Опять горят легкие, но Сынмин будто чувствует и не отпускает.       — Я слышал частично, не сразу понял, что это не сон, — Сынмин отлепляет его от своего плеча и целует в кончик носа, выуживая слабую и потерянную улыбку на заплаканном лице. — Но спасибо, что защитил меня.       — А ты меня, — Хенджин шмыгает носом и утирает слезы.       — Добрый день! Доставка!       Они оба вздрагивают, когда поворачиваются синхронно в сторону открытой двери и видят мужчину, во все глаза пялящегося на них. Хенджин смущенно тянет футболку вниз, пока Сынмин невозмутимо принимает протянутый ему пакет и прощается, хлопая перед любопытным носом дверью.       — Ты что-то заказал? — Ким немного удивленно передает Хвану пакет.       — Эм, да, — Хенджин вновь шмыгает красным носом, стараясь избавиться от остатков слез. — Я хотел приготовить нам завтрак. Собственно, поэтому дверь и открыл...       — Понятно, — Сынмин вновь нервозно надувает щеки, хмурясь собственным мыслям, а затем его взгляд цепляется за вторую руку Хвана. — А это?       Хенджин смотрит туда же, куда и Ким, и тут же вновь сильно краснеет.       — Ты рыскал? — Сынмин усмехается, опять стреляя взглядом в сторону зажатой в ладони книги Хемингуэя.       — Ничего подобного! Случайно взял! — Хван дуется и шустро ставит книгу на полку под тихие смешки Сынмина.       — Ладно, поверил, — Ким ловит идущего на кухню парня, притягивает к себе, всё же целуя. Сразу же глубоко и нежно, из-за чего у Хенджина подгибаются колени и молниеносно разжигается голод, из-за которого хочется потребовать большего. Но Сынмин с очередной дразнящей улыбкой отстраняется.       — Эй! — Хван дует губы, что вызывает лишь новую волну смеха у обнимающего его человека.       — Что у нас на завтрак? — и вот уже Сынмин ловко ускользает от него, заодно меняя тему.       — Тосты с джемом из голубики, — Хенджин поддается, позволяя поймать себя на этот крючок, и принимается разбирать пакет. — Ты не против, если я их приготовлю на твоей кухне?       — Она вся в твоем распоряжении. А я пока сделаю нам кофе, — улыбка Сынмина освещает и его глаза, делая их теплыми и карамельными. Хенджин не может им не любоваться и тоже с улыбкой принимается за готовку.       Рецепт всё такой же простой, ничего не изменилось. Но Хенджин чертовски нервничает, готовя эти такие простые тосты, пока Сынмин тихо посмеивается и отвлекает его поцелуями, непослушно лезет прямо пальцем в банку с джемом, пачкает в нем щеку Хенджина и тут же сцеловывает сладкую массу.       Хенджин задыхается от смеха, противится и ворчит, но потом сам набрасывается с поцелуями, да с таким жаром, что до тостов и кофе они добираются уже тогда, когда всё остыло.       — Спасибо, Джинн-и! — Сынмин оголодало кусает хлеб и, не успев прожевать, тут же тянется за новым тостом. Сверкает улыбкой и болтает с набитым ртом. — Это самый вкусный завтрак в моей жизни!       Хенджин усмехается и качает головой, но сердце трепещет от похвалы и обволакивающего тепла, похожего на весеннее солнце. Это чертовски приятно. Хван пьет кофе, слушает нахваливающего его Сынмина. Но в какую-то скользкую секунду он теряет контроль, будто пропускает ступеньку, спускаясь по лестнице в темноте, и мысли настойчиво возвращаются к утренней несчастливой встрече, которая сидит в сердце и заставляет улыбку улетучиться с его лица.       — Джинн-и? — Сынмин, конечно, замечает и вот зовет его уже в третий раз, пытаясь вытащить из коварной бездны.       — А? Прости, — Хенджин мотает головой, стараясь выдавить из себя веселую улыбку, но выходит откровенно плохо. Сынмин, разумеется, не ведется. — Прости, задумался.       — Ты думаешь о разговоре с моей матерью? — Сынмин отставляет кружку с кофе.       Хван кивает, утыкаясь взглядом в окно, где солнце плавно скользит по ноябрьскому небу. Скрывать от Сынмина нет смысла, тот слишком внимательный и догадливый. К тому же... Хенджин не хочет от него ничего скрывать. Никогда больше, даже если его пугают серьезные разговоры. А семья Сынмина — это всё же очень серьезно.       — Хенджин... — Сынмин тянется через стол к нему, сплетая пальцы.       — У этого разговора будут последствия? — Хенджин морщится, думая сразу о худшем варианте развития событий. Для всех них.       — Что ты имеешь в виду? С отцом мы все вопросы, касающиеся бизнеса, действительно решили. Ему важно лишь то, чтобы я справлялся со своей работой. Он сказал, что доверяет мне и не собирается искать никого другого. И да, я сказал ему, что невесту в дом не приведу, — Ким криво усмехается и гладит его запястье. Голос у него остается таким же ровным, а взгляд уверенным.       — А что если... — Хван нервозно кусает губу, но не вырывает руку. Хотя и хочется в стыдливом и жалком порыве, но он не разрешает себе этого сделать. — Что если она права?       — Хенджин! — Сынмин почти что рычит, начиная злиться.       — Послушай, — Хван прикрывает глаза. — Сынмин... Я ведь... Я обычный. Я не уверен в своей жизни, я не знаю эту жизнь. У меня обычная работа, обычные друзья, я сам... Обычный. Мне часто бывает страшно, грустно, иногда тяжело, тревожно, больно. Сынмин, я не смешной и не забавный. Иногда очень грустный, иногда очень шумный или очень тихий. Иногда непостоянный. Иногда я просыпаюсь с мыслью, что хочу заняться гончарным делом, а иногда не хочу вылезать из постели. Я не перспективный и не богатый. Я обычный.       — А я? — ноздри Сынмина раздуваются, а брови сведены. Он тяжело дышит, кажется, сдерживая сильные эмоции. Но Хенджин чувствует, что он должен это всё сказать сейчас. Пока не стало слишком поздно.       — А ты... Ты Ким Сынмин, — Хван выдыхает тихо чужое имя, чувствуя трепет и благоговение. — Могу ли я вообще быть с тобой? Что ты будешь делать со мной вот таким вот?       Хенджин замолкает, жмурится сильно, боясь посмотреть на Сынмина, со стороны которого слышно только тяжелое дыхание.       — Очевидно, я буду делать с этим только одно, — голос Сынмина жесткий, и Хенджин испуганно открывает глаза, глядя в черную, утягивающую бездну. — Я буду рядом так долго, как ты позволишь. Я не отпущу тебя больше, пока ты сам не примешь это решение. И я хочу, чтобы мы были вместе. Но я тоже далеко не идеальный, Хенджин. Примешь ли ты меня?       Сынмин мрачнеет, пока Хван тут же порывается ответить согласием, но Ким его прерывает и, глотнув кофе, продолжает серьезно:       — Я не боюсь довериться тебе сейчас, но я... — Сынмин прикусывает губу, подбирая слова. — До встречи с тобой и даже после я боялся открываться людям, боялся ярко чувствовать. Я могу оправдываться семьей, в которой я рос, и тем, что я привык быть сильным, стойким, решать проблемы и делать всё сам, контролировать каждую минуту своей жизни, потому что так надо, но это лишь часть правды. Ведь всё равно, какими бы ни были причины, по сути я трус, который сделал тебе больно... Который боялся признаваться и говорить о своих чувствах, боялся их ощущать, боялся позволить сердцу... любить. И боялся поверить, что кто-то может чувствовать нечто подобное ко мне. Одна лишь мысль о подобном вводила меня в ступор. И не стоит скрывать, что и сейчас меня пугает то, что я чувствую к тебе, потому что это что-то слишком сильное и необузданное, очень большое, и я в ужасе, что не могу это контролировать, но я... Я не хочу бояться всю жизнь. Поэтому...       Сынмин встает со своего места и подходит к Хенджину, тянет его за руку, вынуждая встать и почти что столкнуться носами.       — Хван Хенджин, — Сынмин усмехается, видя чужую растерянность, но быстро возвращает лицу серьезное и чинное выражение. — Так вот, Хван Хенджин, ты будешь моим парнем?       Сынмин улыбается, видя, как десятки эмоций сменяют друг друга на лице Хенджина, у которого сердце колотится и всерьез намерено проломить ребра. Хенджину кажется, что он сейчас потеряет сознание от силы бьющих его в каждую клеточку тела электрических разрядов. Но нет, он продолжает стоять, сжимать ладони Сынмина в своих руках и хлопать глазами, не чувствуя почвы под ногами. Весь мир кружится, и он вместе с ним, задыхаясь и теряя дыхание. Но Сынмин не отпускает его и продолжает с нежностью во взгляде ждать ответа, поэтому Хван решается и раскрывает сухие губы:       — Да.