Ради конца

★†★

      Перемены – самая ужасная вещь, которую Верлен когда-либо ощущал на своей шкуре.       Первое время ему откровенно не по себе. Ощущение, что весь ужас неизвестности поджидает за каждым углом, таится в его собственных снах и мимолётном запахе длинных вишнёвых сигарет. Дело даже не в том, что Верлен боится взрослой жизни, нет – как раз в этом море он чувствует себя отчасти, в изломанном понимании, но своим. Было откровенно плевать, что подумают люди, найдёт ли он друзей. Верлену вполне хватало одного крепкого плеча, поддерживающего на протяжении всей жизни. Но загвоздка была именно в этом.       Больше нет рядом того, кто мог быть опорой.       Из-за этого Верлен чувствовал себя потерянным, зависимым от внимания родителя ребёнком. Он почти задыхался, сидя в пустой комнате и глядя в экран телефона. После Верлен откидывал аппарат за ненадобностью, шумно сглатывал и переводил взгляд в окно.       Редко Родина может быть для человека абсолютно чужой.       Но Франция казалась ему бездушной. Или души не было у самого Верлена?       Он много думал над этим, но потом понял – его душа осталась там, в Йокогаме. За тысячи километров отсюда. Душа Верлена имеет чёрные, как вороново крыло, волосы и пронзительный взгляд зелёных глаз. Его душа думает, что от неё отказались, струсив и рассыпавшись в неизвестности, как прах по ветру. Верлен хотел думать, что с Рембо всё хорошо. Он свято верил в это, и постепенно черты родного лица начали стираться из памяти. Или же Верлен хотел в это верить, но тем не менее...       Он много работал. Его время занимала учёба и стихи, но каждый созданный отрывок отдавался в сердце воющей тоской и ледяным северным ветром. Прежняя отдушина, спасающая в самые трудные моменты, внезапно стала злейшим врагом. Верлен опасался садиться за стихотворения, избегая их и всё больше и больше погружаясь в неизведанную для себя среду. Это можно назвать банальной студенческой жизнью. Он ночами пропадал в клубах, днём учился, работал и травил себя кофе, лишь бы не отрубиться за партой или кассой. Часто бывало, что Верлен спал на задних рядах в универе и в перерывах от покупателей.       Но это не помогало. Каждый момент, когда Верлен садился писать, становился отправной точкой, и вот он уже готов разорвать старенький дневник на маленькие клочки, лишь бы стереть образ, который он до этого рисовал ручкой на краю листа.       Всё изменилось в один день. Девушка, перешедшая в их университет, была прекрасна. Статная, имеющая гордую осанку и прямой взгляд серо-зелёных глаз. Казалось, чувства настоящие, но после нескольких ночей, проведённых вместе, пелена резко спала, окунув в жестокую реальность. Стоны этой девушки звонкие, громкие и умоляющие, как он помнит сейчас. Верлен не хотел слышать её голос, ему по нраву хрипловатый, тихий французский говор над ухом и мужское тело под руками. Ему нравились струящиеся чёрные волосы, но не такие, как у этой девушки, более волнистые, мягкие и пропахшие вишнёвым сигаретным дымом.       После неё были следующие. Когда Верлен сбился со счёта и в один из вечеров собирался выпроводить из своей съёмной квартиры очередную барышню, в дверь позвонили. Первой выглянула из угла настороженность, и лишь следом за ней шагнул одетый в одни лишь брюки Верлен. Бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу, он выглянул в дверной звонок и затаил дыхание, заприметив две знакомые фигуры. Его руки действовали сами по себе.       Собираясь поймать прыгнувшего на его руки Чую, Верлен поймал лишь настроженный взгляд. Карие, абсолютно такие же как у него глаза смотрели снизу вверх без былой радости.       Первый тревожный звоночек.       Подняв глаза на отчима, Верлен нахмурился. На сердце стало тревожно.       — Нам нужно поговорить, – сразу же произносит Накахара-старший.       Второй...       Верлен медленно кивает, садясь перед младшим братом на корточки.       — Чего такой хмурый, юноша? Посидишь немного с моей...       Громкое и визгливое «котик», выкрикнутое из спальни, заставило нахмуриться и в ярости сцепить зубы за момент до того, как он хотел закончить фразу. Чуя непонимающе хлопает глазами, потом хмурит брови и отмахивается от Верлена, заходя в квартиру. Маленький чемодан на колёсиках он закатывает следом, приковывая к себе пристальный верленовский взгляд, который в конце концов упирается в Накахару-старшего.       — Поможешь занести вещи, Верлен-кун?       — Конечно.       Вдвоём было гораздо легче и быстрее перетащить все привезённые семьёй Накахара вещи. Правда, было непонятно на сколько те собираются задержаться, о чём Верлен и спрашивает уже на улице. Он прикуривает, волосы Верлена влажные у корней после долгих хождений с нагрузками туда-сюда. Накахара-старший, на деле, чужой ему человек. Они никогда не общались близко, стараясь держаться на расстоянии, и Верлен никогда этому не возражал. Сам он рос без отца, так как мать развелась с ним почти сразу после рождения Верлена. Младшему брату же посчастливилось обрести в жизни мужскую родительскую фигуру.       Иногда Верлен завидовал. Но это со временем осело так глубоко, что даже не пыталось выплывать наружу.       На вопрос ответа он не получает и с молчаливым вопросом склоняет голову к плечу.       — Она умерла, да?       Тихо спрашивает, делая глубокий затяг.       — Да. Тебе ещё не сообщили?       — Нет. Мне мог сообщить только ты.       Мужчина выдыхает и его губы искажаются в печальной улыбке. Верлен знает, что он любил их с Чуей мать. Нежная француженка покорила его сердце с первой встречи, и даже наличие ребёнка не помешало ему сойтись с любимой.       Такую красивую историю он знал.       — Я не думаю, что тебе говорили, но Чуя – не родной мне.       От неожиданности Верлен давится сигаретным дымом. Пазл медленно начинает складываться, и вот его прямой взгляд становится опасным прищуром.       — Раз её не стало, то мне не нужен неродной сын, Верлен-кун. Поэтому я привёз его сюда. К родному брату.       Верлен понимает проблему. Его сердце заранее болит за младшего брата, потому что оказаться брошенным всем миром – самое ужасное что могло быть. Часовой механизм начинает обратный отсчёт, и теперь жизнь ребёнка никогда не будет прежней. Всего пара слов поселяет в груди чистейшее отвращение.       — Какой ты гнилой, – шипит Верлен, стряхивая пепел на асфальт.       — Не буду оправдываться, – медленно произносит Накахара-старший, – я дал ему и вашей матери свою фамилию, но принять Чую за своего не смог.       Мужчина тушит окурок носком ботинка.       — Надеюсь вы поймёте это.       — Я никогда не пойму тебя. И Чуя не поймёт, – почти рычит Верлен, делая несколько глубоких вздохов.       Верлен так не хотел, чтобы Чуя когда-нибудь ощущал тоже самое, что он сам. Вернее, нет. Верлен не хотел чтобы кто-либо это ощущал. Всепоглощающее одиночество. В юношестве он отстранился от матери, потерял связь с ней, а отца просто не имел. Совокупность этих факторов выделяла лишь одного родного человека из массы людей – Рембо, но тому Верлен не мог довериться и поверить в искренность чувств.       Он одинок.       Верлен думал, что одинок, но даже краем сознания не осознавал, что всё это – его навязчивая мысль, обманка хрупкого сердца и искалеченной обстоятельствами психики. Нелепое их стечение сделало таким же одиноким и младшего брата, от которого он был далёк, но сейчас...       Он разделяет его горе, пусть об этом горе не знает сам Чуя.       — Я позабочусь о нём. Не ради тебя. Ради себя, самого Чуи и нашей мамы. Ты отныне чужой нам человек, – произносит, сужая глаза, – и если решишься сунуться в жизнь Чуи, то я не раздумывая придушу тебя. Раз предаешь, то не калечь жизнь моего брата в излишек и не возвращайся.       Верлен кидает окурок на асфальт, давит его подошвой чёрных кроссовок. Он разворачивается в сторону подъезда, и, не оборачиваясь, уходит.       От вопросов Чуи Верлен предусмотрительно отмахивается, старается быть как можно более мягким с братом, выпроваживает девушку.       Он подозревал, что их отношения с Чуей не будет лёгкими. Отчего-то брат стал отстранённым и проникся к старшему отвращением. Верлен пытался понять, слушал его и мог подобраться немного ближе лишь в момент, когда Накахаре хотелось поговорить. Он рассказал о Рембо. За то время, что Верлена не было в Йокогаме эти двое сблизились.       Это было больно.       Каждый совершает ошибки, и Верлен позволяет себе наступить на эти грабли. Он видел как младший брат разблокирует свой телефон и невольно запомнил пароль. Пока Чуя спит, номер Рембо кидается в чёрный список и удаляется из контактов, но Верлен не смог не прочитать последние сообщения.

Чуя Накахара, 10.10, 22:02.

Я не знаю насколько хорошей идеей было ехать к нему... Рандо-кун? Почему он оставил нас? Я понимаю, что Верлен-нии учится, но он даже не звонит. Это злит. Он забыл о нас?

Рандо-кун, 10.10, 22:07.

Ох, юноша. Я не считаю, что он забыл. Я думаю, просто занят. Учёба отнимает много сил, и Верлен должен был уехать, ведь планировал это очень давно. А ещё у вас взлёт скоро. Выключай телефон, иначе будут проблемы. Удачного полёта.

      Верлен не читает дальше, удерживаясь от резкого порыва бросить аппарат на пол. Он удаляет чат, кладёт чужой телефон на место и долго смотрит в окно на кухне, находясь в прострации. Его мотивы понятны. Верлен не хочет слышать о Рембо. Не хочет теребить раны. Этого человека нужно было максимально искоренить из жизни, а если Чуя будет общаться с ним, то это станет невозможным.       И ревность.       Верлен почти физически ощущал дискомфорт когда понимал, что Чуя и Артюр находятся в хороших отношениях.       Их с Накахарой жизнь не была комфортной, с каждым днём положение ухудшалось. Чуя огрызался, покрываясь иголками каждый раз, когда Верлен пытался заговорить с ним. И методы воспитания Верлена не были чем-то, что можно назвать адекватным. Чуя ревностно охранял своё личное пространство и внутренний мир, отказываясь пускать туда старшего брата, и недоверчиво смотрел на него, подобно дикому волчонку. Он был скрытным, и единственное, что Верлен знал о его жизни, это оценки в школе, и то только потому что спрашивал у преподавателей.       «— Я спрашиваю тебя где мой отец уже на протяжении года. Почему ты просто не можешь ответить? – Чуя стоит напротив.       Его тело напряжено, воздух вокруг них разряжён, словно вот-вот обоих убьёт молнией, но Верлен лишь тяжело вздыхает и трёт переносицу двумя пальцами.       — Нет у тебя отца. И не было никогда. Так же, как и у меня.       Накахара чуть ли не вибрирует от уклончивых ответов и в бессильной ярости сжимает кулаки. Верлен раздражающе-спокоен, что заставляет Чую злиться сильнее. Он не может сделать ничего, чтобы добиться ответов. Только смотреть и ждать, когда Верлен снизойдёт до того, чтобы ответить нормально.       — Прекрати увиливать.»       Верлен умеет держать себя в руках. Он до сих пор не до конца понимает, почему тогда рассказал Чуе правду, которая была слишком убивающей. Верлен почти наяву ощущал, как она разъедает рёбра его младшего брата соляной кислотой.       «— Он не родной отец тебе. Он предатель и любил лишь нашу мать. Был с нами ради неё. После того, как она умерла, у него не было смысла оставаться, и он ушёл. Ты это хотел знать, Чуя?       Чуе кажется, что земля уходит у него из под ног. Он почти падает на стену рядом, не имея возможности отойти от шока.       Чуя не знал, что их мама мертва.       Это двойной удар по сознанию одиннадцатилетнего мальчика. Он думал, что она лечится. Время застывает, и Чуя словно в небытие качает головой, отвергая сказанное.       — Ты врёшь.       — Я не вру. Ты так же одинок. Так же, как и я. Только мне суждено понять и принять тебя с этой болью, Чуя, – Верлен подзывает мальчика к себе, треплет рыжие пряди, но получает по рукам.       Чуя отпрыгивает от него в этот же момент.       — Ты врёшь мне!»       Это резко ухудшило всю их совместную жизнь. В тринадцать Чуя открыто вёл конфликты и боле не скрывал своего плохого отношения. Он старался как можно меньше появляться со старшим братом на людях. Они ругались, когда Верлен ходил к учителям и узнавал, что Чуя не слушается и ведёт себя по-хамски; ругались, когда Верлен пытался его вразумить, а Чуя злился и бесился, говоря что его учить уже поздно; ругались, когда Верлен просил его убраться в комнате или подтянуть какой-то предмет.       Было непонятно, что Верлен делает не так, но каждый раз, когда он пытался решить одну проблему, появлялось две новых. Каждый день был ящиком Пандоры – уладишь одно, но после сидишь и гадаешь, где оступился ещё, наступив на грабли. В его голове крутились лишь три вещи: учёба, работа и младший брат. Стало немного легче по окончании университета. Они уехали в Токио, где Чуя чувствовал себя более комфортно. Он до сих пор не позволял Верлену появляться с ним на людях, скрывал наличие старшего брата. Это доходило почти до абсурда. Два года стали Адом для обоих. Верлен усиленно искал работу, выматывался и пытался наладить отношения с Чуей, но делал это по-своему, не совсем здоро́во, определённо неправильно. Чуя же учился, доводил учителей до ручки и вместе с этим капал на нервы Верлену.       Каждая попытка сделать шаг навстречу превращалась в очередной удар по психике.       Так жить было решительно невозможно.       Всё было стабильно до момента очередной ссоры. Верлен поставил перед фактом – им нужно было уехать в Йокогаму и разобраться с домом, оставшимся после смерти матери, с её документами. Нельзя было вечно бегать от факта, что самый дорогой для них человек умер. Надо было появиться на могиле, убраться на ней, ведь сыновья госпожи Накахары не появлялись даже на похоронах.       Чуя знал о брате явно больше, чем требовалось. Вернее, нет, единственное слабое место Верлена было очевидным для него. Он осознавал, что старший брат относится ко многому иначе, что долго жил во Франции и был воспитан менее консервативно.       К теме гомосексуализма он тоже относился проще, чем Чуя.       «— Ты говоришь мне бросить друзей и уверяешь, что я смогу оправиться и забыть их, а сам трахаешься с девушками, которые как под копирку похожи на Рандо-куна! Думаешь, это незаметно? Конспиратор хуев».       Это больно бьёт по Верлену, но заставляет задуматься. Около месяца он собирается с мыслями, понимая, сколько всего запирал внутри и отбрасывал за ненадобностью. В его голове, сердце и организме бардак. Верлен понимает, что сотворил всё это собственными руками, но не может смириться, ведь действительно искал отражение Рембо во всех девушках, с которыми спал со времени их разлуки. Образ единственного возлюбленного подсознательно преследовал его, и бесы на плечах, издеваясь, ехидно шептали каждый раз, когда очередная леди с чёрными волосами оказывалась пустышкой.       Верлен остался таким же дураком, но впервые за долгие шесть лет продвинулся в своих мыслях дальше приевшегося страха быть брошенным. Он всерьёз начал воспринимать факт того, что привязан к Рембо, но белый флаг он поднял поздно, через шесть лет после их разлуки.       Какова вероятность, что Рембо забыл его?       Велика.       Какова вероятность, что его пошлют к чёрту с порога?       Не мала.       Но Верлен всё равно пробует. Кончики его пальцев дрожат. Он видел в Рембо упрямство и холод, и не понимал, почему тот привёл к себе. В момент положительного ответа сердце Верлена выскочило из груди. Облегчение и счастье разлились по венам, но обнять себя Рембо не позволил, и Верлен понимал, почему он так делает.       Однако это кололо.

★†★