Из бездны под облака

      Возвращаясь вечером в деревню с охоты, Кацуки ещё издалека заметил, что что-то произошло.       Деревня находилась слегка в низине, из леса к ней спускалась тропка по склону, и с этой тропки открывался неплохой обзор на всё, что происходило внизу. Однако обычно в такое время суток не происходило почти ничего: большинство людей уже разбрелись к вечеру по своим домам, улицы пустовали, огни горели где-нигде редкими точками, а единственным живым организмом была таверна, выделяясь ярким, шумным и подвижным пятном на фоне сонного, подёрнутого вечерним туманом поселения.       Но сегодня всё было иначе. Спускаясь по склону к деревне, Кацуки разглядел, что улицы нетипично мельтешили людьми, горели почти все огни, словно в ночь летнего фестиваля, до которого было ещё добрых два месяца, а самое большое столпотворение людей было не возле непривычно скучающей таверны, а на площади.       Всё это было явно не к добру. Кацуки ускорил шаг несмотря на ноющие от усталости ноги и вес мёртвой лани у него на плечах.       Добравшись до деревни, он заметил возле тропки на самой окраине поселения сгорбленную фигуру, сидящую на поваленном бревне. По лысой голове и значительных размеров брюху Кацуки понял, что это муж повитухи, вот только его обычно румяные от несчётного количества кружек пива щёки были в этот раз серые и поникшие.       — Бакуго Кацуки, — заговорил с ним мужчина, — вот тебя-то я и дожидаюсь. Ох и долго ты охотишься.       Его слова звучали пусто и тускло. Совершенно не похоже на тот зычный голос, что своим смехом обычно сотрясал таверну.       — С чего это все столпились на площади? — спросил Кацуки.       — Ты же знаешь этих тупых зевак, им лишь бы чужое горе пообсуждать.       — Какое горе? И зачем ты меня ждал?       — Ты последний говорил с теми русалками?       Кацуки замер. Одно лишь это слово пробило мозг ядовитой стрелой.       Прошло уже две недели с его последнего разговора с Изуку. В тот же вечер он провёл для всех оболтусов в деревне поучительную лекцию в режиме повышенной строгости о том, чем может закончиться их страсть к женщинам с рыбьими хвостами вместо ног. Он не приближался к той заводи с тех пор, и был уверен, что никто другой тоже не приблизится после всего того, что им поведал Кацуки.       — Да, я последний говорил с одной… с одним из них… — ответил он, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Он не стал спрашивать, что случилось, потому что уже и сам догадался, и молился про себя, чтоб догадка оказалась неверной.       — Пошли со мной, — сказал муж повитухи, и Кацуки покорно последовал за ним, хоть плечи и отваливались от тяжести лани, которую он тащил на себе. Сейчас это было далеко не главной проблемой.       Мужчина повёл его, как оказалось, к своему дому, где он жил со своей женой и сыном.       Тем самым сыном, который и обнаружил первым проклятых русалок.       Сейчас возле их дома было людно как никогда. Сама повитуха сидела на крыльце и горько плакала, уткнув лицо в колени. Был тут также и местный знахарь, который настойчиво пытался предложить ей кружку с каким-то варевом, которое, по его словам, должно помочь «успокоить душевный шум». Рядом его жена заламывала руки, что-то страдальчески бормоча себе под нос. Ещё несколько человек просто стояли в стороне и глазели, кто-то нервно расхаживал по двору туда-сюда.       Завидев приближение Кацуки, все умолкли и повернули головы в его сторону. Положив тушу лани и арбалет на траву возле дома, он приблизился к плачущей на крыльце женщине. Видимо, услышав его шаги, та подняла голову, и Кацуки ужаснулся от вида её распухших, покрасневших глаз. Сколько же часов она проплакала?..       — Кацуки! — воскликнула она, поднимаясь с крыльца и протягивая к нему руки, — пожалуйста, расскажи мне всё, что ты знаешь! Ты ведь говорил с ними, так? Что они тебе сказали? Что они…       Из-за нового приступа слёз её голос сорвался, и она не смогла продолжить фразу, снова захлёбываясь в рыданиях. Знахарь, мельтешащий рядом, повторил попытку всучить ей своё странное пойло в кружке. Кацуки жестом показал ему отойти.       — Эй, — он положил руку на плечо женщины, заглядывая ей в лицо, — постарайся успокоиться и рассказать…       «…во что вляпался этот придурок несмотря на то, что я ему доходчиво объяснил, почему ему нельзя в это лезть», — хотел было сказать Кацуки, но решил, что женщине и без того несладко.       — …и рассказать, что случилось с твоим сыном, — закончил он вместо этого.       — Он… — её голос всё так же дрожал от слёз, — мой мальчик, он… он ушёл ещё вчера утром. Я знаю, он пошёл к этим русалкам… Хоть он и не говорил, но я же знаю, он только про них и думал… И его до сих пор нет! Я ждала вчера, думала, может, остался на ночёвку в лесу или пошёл зачем-то в соседнюю деревню, но он так надолго никогда не уходил, это всё из-за этих русалок! Кацуки, что тебе рассказали эти русалки? Что они сделали с моим мальчиком? Где это место, как туда попасть? Как мне его найти?!       На улице уже порядком стемнело, и свет факелов отбрасывал неспокойные тени на лица всех собравшихся. Когда женщина закончила свой надрывный монолог, никто не осмелился сказать ни слова, все смотрели на Кацуки в ожидании. Единственными звуками были возобновившиеся всхлипы повитухи, встревоженный гомон людей, доносившийся с площади, и завывания ветра в долине.       Кацуки молчал, чувствуя, как внутри бурлящей смесью закипает гнев. Что он должен был сказать этой убитой горем женщине, которая ещё верила, что с её сыном всё может быть в порядке? На что она надеялась? Что Кацуки скажет ей что-то типа «да они с ним просто поиграют и отпустят, я знаю, они мне так и сказали»?       Как он должен был, глядя ей в глаза, объяснять, что чёртовы русалки превратили её сына в какую-то бесформенную хрень («энергетический сгусток», или как там говорил Изуку?), чтобы у них было много магии в океане и они могли ни хрена не делать, отлёживая свои чешуйчатые задницы днями напролёт?!       Женщина взирала на него с такой надеждой, что у него все внутренности закипали от злобы. И на морских тварей, и на её сына-идиота, который всё равно попёрся в эту треклятую заводь, зная, на что он может обречь мать своей бесславной кончиной.       Но больше всего на Изуку, которому он вполне понятным языком сказал проваливать из этого места вместе со своими подружками.       — Я не знаю, что с твоим сыном, — Кацуки соврал, не в силах сейчас обрушить на неё правду.       Сначала ему надо было дать выход своей злости, и сделать это надо было не здесь. Он развернулся и быстро зашагал прочь, игнорируя оклики в свою спину и совершенно позабыв и про свой арбалет, и про охотничий трофей, которые так и остались лежать на траве перед домом.       Он прекрасно понимал, что идти через лес посреди ночи, да ещё и без оружия, — опасно, но сейчас ему было на всё плевать, он готов был голыми руками разорвать на части любого медведя или дикого кабана, которые осмелятся преградить ему путь.       — Эй! — громко крикнул он, когда добрался до русалочьей заводи и встал у самой кромки воды, — эй, твари! А ну покажитесь!       Кацуки впервые был здесь ночью. Луна лишь время от времени мелькала между гонимыми ветром облаками, освещая поляну и реку тусклым серебром. Ветер глухо шумел в траве и между крон деревьев, и казалось, что кроме нечистой силы никаких живых существ здесь появиться не может. Но Кацуки был готов подождать. Он не мог спокойно пойти домой и лечь спать после того, как смотрел в глаза женщины, над чьим сыном подводные твари совершили свой мерзкий ритуал.       — Я знаю, что вы тут постоянно ошиваетесь, так что кто-нибудь из вас меня точно слышит! — он ещё больше повысил голос, который прокатился эхом над рекой и смешался с завыванием ветра, — покажите свои трусливые рожи!       Ждать ответ ему пришлось недолго. Знакомый голос окликнул его со стороны камней, и Кацуки повернул голову на звук, разглядев над водой едва различимый тёмный силуэт. Несмотря на плохую видимость, он отлично знал, кому принадлежал этот голос и эта шевелюра.       Как же ему хотелось, чтоб этой ночью ему повстречался здесь не Изуку. Кто угодно, любая из его подружек-русалок, но не он. Словно хотел верить, что Изуку послушал его тогда, уплыл восвояси и никогда больше не появлялся в этом месте, и сейчас ему придётся разбираться с какими-то другими русалками, на которых ему плевать.       Но нет, показавшаяся над тёмной поверхностью голова несомненно принадлежала именно Изуку.       — Подплыви сюда и посмотри мне в глаза, чёртова рыбёшка! — крикнул он.       — Я не могу, Кацуки. Там, где ты стоишь, очень мелко. Подойди ты сюда, — ответил ему Изуку, и Кацуки сжал кулаки так сильно, что ему на миг показалось, что косточки в пальцах треснули.       «Какого чёрта он мне тут ещё указания раздаёт?!» — думал он, но выхода не было, здесь действительно было очень мелко для такой крупной рыбы, и Кацуки пришлось подойти к тому месту, где земельная насыпь и камни уходили вглубь реки.       Он присел на корточки перед Изуку, думая о том, что когда-то им уже приходилось говорить в таком положении, но как же тогда всё было по-другому.       Только смотревшие на Кацуки глаза по-прежнему выглядели до боли чистыми и не омрачёнными никакими тёмными помыслами.       Как же это бесило.       — Что тебе было непонятно, когда я сказал, чтоб ты и твои подружки не приближались больше к этому месту?!       — Кацуки, — тяжёлая тень промелькнула в изумрудных глазах лишь на миг, но этого было достаточно, чтобы Кацуки почувствовал пробежавший под кожей холодок, — ты не можешь указывать мне, что мне делать. Ни мне, ни моему народу.       — Твоему, блять, народу?! — он повысил голос, ухватившись рукой за ближайший булыжник, чтобы наклониться ближе к Изуку и прокричать свои слова ему в лицо, — ты знаешь, что сделал твой так называемый «народ»?! Придурок из моей деревни до сих пор не вернулся домой после того, как пошёл развлекаться с твоими подружками, его мать уже все слёзы выплакала! И после этого ты будешь продолжать смотреть на меня этим своим невинным взглядом?!       — Я не в ответе за действия других русалок, — Изуку не отвёл взгляд несмотря на то, что сейчас их лица были лишь в считанных сантиметрах друг от друга, — я рассказал тебе всю правду про нас, чтобы уберечь тебя и твоих друзей. Но я не могу сделать так, чтобы мой народ перестал быть тем, кем является!       — Мерзкие убийцы, вот кем вы являетесь! — Кацуки закричал ещё громче, — проваливайте отсюда навсегда или в следующий раз мы придём сюда с ружьями и арбалетами!       — Ты сейчас мне угрожаешь? — спросил Изуку спокойно, и Кацуки почувствовал новую волну бешенства от этого безмятежного тона и вызова в наглых русалочьих глазах.       — А что я, по-твоему, делаю, тупая рыба?!       То, что произошло в следующий миг, произошло быстро. Изуку опёрся одной рукой о камень, подтянувшись на поверхность, а другой рукой толкнул Кацуки в плечо. Тот не удержался на ногах, не ожидая ни удара, ни то, насколько сильным он окажется, и упал на спину. В следующую секунду Изуку оказался над ним, прижимая его руки своими к земле. Кацуки не увидел, но почувствовал на своих ногах тяжесть русалочьего хвоста.       — Какого хрена?! Быстро слезь с меня, рыбина!       — Попробуй освободиться сам. Я даю тебе понять, что ты не в том положении, чтобы указывать мне или угрожать, — ответил Изуку всё так же спокойно, склонив голову к лицу Кацуки, но не очень низко, чтобы оставаться недосягаемым.       Кацуки попытался вырваться, но Изуку оказался прав — невозможно было даже пошевелиться. Его хватка была безупречной — руки Кацуки были прижаты к земле намертво. А хвост его был настолько тяжёлым, что Кацуки казалось, что у него на ногах разлеглась беременная медведица.       Бессилие, гнев и унижение смешались в одном злобном оскале, так как на большее он был физически не способен в этот момент.       — Послушай меня, Каччан, — внезапно прозвучавшее милое прозвище, совершенно не вязавшееся с ситуацией, сильно резануло по нервным окончаниям Кацуки, — я знаю ваши человеческие законы, а уж ты так точно знаешь их даже лучше меня. Если вы придёте сюда с оружием и причините вред кому-то из нас, по закону ваши власти должны будут вас наказать, но они не успеют, так как русалки обрушат на ваш континент с океана такое цунами, что за считанные часы будет уничтожено всё живое в ваших землях.       Из горла Кацуки вырвалось глухое рычание. Абсолютно всё в этой ситуации его бесило — от собственного бессилия до жестокой несправедливости, что определяла порядки в мире людей и обладавших магией существ. Но, увы, всё было именно так, как говорил Изуку. Кацуки наговорил свои угрозы в запале чувств, хоть сам прекрасно понимал, что ни он, ни кто-либо другой не сможет причинить вред русалкам, и мести никогда не суждено будет состояться.       — Но, поверь, мне бы вовсе не хотелось, чтобы ваш континент был уничтожен, — продолжил Изуку, — я не врал, когда говорил, что меня очень увлекают все те чудеса, что есть на суше, и я хорошо отношусь к людям. К тебе. Но если ты или твои люди что-то предпримут против нас, то мой народ ответит, и я ничего не смогу предпринять, чтобы как-то вам помочь.       Голос Изуку сделался низким и хриплым, и Кацуки подумал, что он видит его таким впервые. Не было больше той очаровательной улыбки и сияющих глаз — лишь сосредоточенность в потемневших зрачках, напрягшиеся скулы и мышцы рук, которыми он мёртвой хваткой прижимал Кацуки к земле. И ещё одна деталь, которую он не замечал раньше — острые клыки, что поблёскивали в слабом лунном свете.       Нить с обсидианом всё так же свисала с его шеи. Камень равномерно покачивался на ветру, иногда ударяясь о подбородок Кацуки.       Находясь в самом унизительном положении, которое только можно представить, — его прижимала к земле огромная рыба, без возможности пошевелиться, на лицо капала вода с волос Изуку, а штаны насквозь промокли из-за лежавшего на них русалочьего хвоста, — Кацуки почему-то чувствовал, как негодование проигрывает другой, более первобытной эмоции.       — Выключи свои феромоны, — процедил он сквозь зубы, продолжая скалиться.       Изуку вскинул брови.       — Я никогда не применял на тебе эту магию, Каччан, я ведь уже говорил тебе. Эту магию применяют только к будущей жертве, а я бы никогда не сделал тебе ничего плохого, ты и сам это знаешь. Если ты что-то чувствуешь ко мне, это твои собственные чувства.       Кацуки чувствовал. Он чувствовал, и это его совершенно сбивало с толку. Он пришёл сюда, преисполненный желанием отомстить, преисполненный ненавистью к тварям, сотворившим ужасную вещь с одним из его людей, но чем больше он чувствовал прикосновение сильных рук Изуку к своим запястьям, смотрел в его потемневшие глаза, слушал его севший голос, тем больше трансформировались его чувства во что-то совсем не воинственное.       И он ужасно проклинал себя за это.       Лучше б это были грёбанные феромоны.       — Слушай, понял я уже, какой ты сильный и всё такое, так может слезешь с меня уже, пока ты не раздавил мне все кости? — проворчал он.       — Да, прости… — Изуку словно опомнился, и к чертам его лица снова вернулась привычная мягкость. Он отпустил руки Кацуки и опёрся на камень, чтобы приподнять хвост в том месте, где он прижимал его ноги к земле, — я не хотел сделать тебе больно, Каччан, я лишь хотел, чтоб ты понял, с чем имеешь дело, и не пытался больше объявлять войну русалкам…       Наконец-то получив свободу действий, Кацуки сел, потирая запястья и вытряхивая гальку из волос на затылке.       — Сколько ж ты весишь?.. — пробормотал он недовольно, чувствуя, как ноют затёкшие ноги.       — Каччан, ты мне тоже очень нравишься… — заявил вдруг Изуку, проигнорировав вопрос Кацуки, и тот поднял на него недовольный взгляд.       «Вот не хватало ещё сейчас признаний под луной!» — думал он, с негодованием отметив, как беспечно Изуку употребил в своей фразе слово «тоже».       — …поэтому я прошу тебя не приходить сюда больше, — закончил Изуку, опуская взгляд. Волосы упали ему на лицо. Сейчас они выглядели почти чёрными, с тусклой серебряной окаёмкой от лунного света.       «Я и не собирался», — хотел было ответить Кацуки, но вместо этого лишь тяжело сглотнул, глядя на Изуку.       Они сидели на земле друг напротив друга. Боковые плавники и перламутровая чешуя на хвосте Изуку отражали свет луны и далёких звёзд слабым призрачным сиянием.       Когда Кацуки был распростёрт на земле, ему было слегка не до этого, поэтому он тогда не обратил внимания, но сейчас он явственно чувствовал остатки этого ощущения в своих запястьях — ощущения холода. Руки Изуку были до боли холодными. Сколько бы ни было тепла в его глазах и улыбке в их первую встречу, его тело источало лишь смертельный холод.       И сейчас Кацуки ощущал этот холод, даже не прикасаясь к нему.       — Я бы очень хотел побольше поговорить с тобой, — сказал Изуку, не поднимая глаз, — узнать побольше твоих историй… Но нам, русалкам, нельзя долго общаться с людьми просто так. Насчёт меня и так уже перешёптываются, что я слишком часто бываю в речной заводи, почти каждый день сюда плаваю…       У Кацуки невольно сжалось сердце, ведь он не приходил сюда уже две недели.       — При том, что я сказал тебе проваливать отсюда, — фыркнул он, думая о том, как Изуку безрезультатно ждал его тут столько дней.       — Мне было страшно больше не увидеть тебя! Хоть я и понимал, что так нельзя. Если старейшины узнают, что я постоянно общаюсь с человеком, которого не собираюсь… ну… ты понял…       Кацуки скривился, снова вспомнив заплаканное лицо повитухи. Ему ещё предстояло принести ей ужасную весть.       — И что они тебе сделают за это, эти ваши старейшины?       — Вряд ли они меня накажут, но точно запретят здесь бывать. А если я нарушу запрет, и они об этом узнают, то тогда, скорей всего, накажут… Но я не переживаю за себя, со мной ничего страшного не произойдёт, я переживаю за тебя, Каччан. Им проще будет устранить тебя, чем пытаться перевоспитать меня. Ты ведь сам понимаешь, большинство видов русалок, включая нас, — не друзья человеку. Русалки убивают людей. Абсолютно все истории, где человек полюбил русалку, заканчивались трагично. Но мало кто знает, что истории, где русалка полюбила человека, тоже в большинстве своём заканчивались плохо… Я это всё понимал, но всё равно приплывал сюда, ничего не мог с собой поделать.       Кацуки вспомнились все те разы, когда в эти две недели, что они не виделись, в голове невольно всплывал образ изумрудных глаз, перламутровой чешуи, стекающих по точеным мышцам капель воды. Несмотря на всё то, что он знал про русалок. Несмотря на ту ужасную новость, которую он узнал сегодня. Он просто не мог заставить себя ненавидеть Изуку, не мог не верить ему, когда тот говорил, что не причинит вред ни ему, ни кому-либо из людей. Не мог перекладывать на него ответственность за то, что сделали его соплеменники.       Хоть он и злился, что Изуку не послушал его, когда он сказал ему не появляться здесь больше, но где-то в далёких слоях сознания он знал, что эта встреча всё равно так или иначе состоялась бы, словно так было написано где-то в звёздах.       Жестоких звёздах, как он теперь понимал.       — Так что, Каччан, лучше не приходи сюда больше, это для твоего блага, а не для моего. И друзьям своим не позволяй.       — Уже одному не позволил, — пробормотал Кацуки, чувствуя отголосок вины за то, что недостаточно хорошо предостерёг односельчан. Теперь уж точно никто сюда не сунется, но какой ценой.       — Мне жаль, что так произошло с твоим товарищем, но я не прощу себе, если что-то случится с тобой. Если ты снова придёшь сюда, не факт, что ты наткнёшься на меня, а не на каких-то других русалок.       — Когда мы приходили сюда первый раз, те русалки ничего не сделали моим друзьям.       — Не все проворачивают ритуал с первого раза. И это сложнее сделать, когда людей много. Вам повезло, что вы пришли втроём. Тот парень, насколько я знаю, приходил сюда один.       — От него хоть что-то осталось? Чтоб я мог принести его матери. Хотя б одежда?       Изуку покачал головой.       — Я никогда не принимал в этом участие, но насколько я знаю, после этого заклинания от человека не остаётся ничего в материальной форме. Мне жаль, Каччан.       В который раз Кацуки подумал о том, с какими же ужасными тварями он имеет дело. Но почему-то ему приходилось прилагать усилия, чтобы сдержать желание вновь прикоснуться к холодным рукам Изуку. Тот выглядел виноватым несмотря на то, что его вины в случившемся не было. Капли воды на его веснушках блестели словно слёзы.       Хотелось протянуть руку и смахнуть их.       Хотелось проверить, были ли его губы такие же холодные на ощупь, как и руки.       — Не люблю долгих прощаний, да и тебе пора возвращаться домой, Каччан, а то хватятся тебя. Будь осторожен.       Изуку выдавил подобие улыбки и, развернувшись в пол-оборота, опёрся рукой о камень и проворно нырнул в воду. Хвостовой плавник мелькнул на поверхности напоследок, и в следующий миг уже ничто не тревожило тёмную речную гладь.       Всё произошло настолько быстро, что до Кацуки дошло с запозданием. Изуку просто исчез как мираж.       — Эй! — крикнул Кацуки, вскакивая на ноги и вглядываясь в неподвижную воду.       «Подожди!» — готово было сорваться с губ, но он сам себя остановил на полуслове.       А чего ждать? Изуку был абсолютно во всём прав: им лучше больше не видеться, Кацуки лучше сюда не приходить, Изуку лучше сюда не приплывать. Всё это, скорей всего, закончится плохо.       Он и сам это понимал. Ведь это было логично. Но в его голове уже давно зародилось что-то, не дружившее с логикой.       Что-то, что сильно болело при виде бездушной водной поверхности, над которой не появится больше знакомый силуэт, не прозвучит знакомый голос.       Что-то, что закипало от негодования при мысли о том, что последними словами Изуку, обращёнными к нему, были: «Будь осторожен».