4.
13 мая 2023 г., 17:26
— Ты уж прости меня, Бакуго, но как-то мне не по себе от того, что ещё и недели не прошло с происшествия с тем парнем, а ты у меня уже просишь любовный совет по поводу русалки, — качал головой Эйджиро, присев на корточки возле печи, чтобы зажечь в ней огонь.
— Да твою ж мать, какой в жопу любовный совет, придурок ты тупой! Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю, балда?! — Кацуки стукнул рукой об стол, от чего заготовленные на чай чашки подскочили с опасным звоном.
— Конечно, слушаю! Ты хочешь повидаться со своей русалкой несмотря ни на что, но всё-таки сомневаешься. Правильно я понимаю?
— Нет! — рявкнул Кацуки, хоть слова Эйджиро и были абсолютно верны, — во-первых, он не «моя русалка», а во-вторых, я не то что хочу с ним повидаться, я…
Кацуки думал, как бы перефразировать, чтобы это не звучало так унизительно, но, как ни скажи — смысл оставался всё таким же неутешительным.
Он хотел повидаться с Изуку, и это осознание давило на него так сильно, что он даже решился на абсолютно не свойственный для себя поступок — обсудить с кем-то свою проблему.
Но всё же он уверял себя, что он не просил «любовного совета», как выразился Киришима. Это просто… психологическая дилемма! Ничего больше.
Солнечный свет прокрадывался в кухню дома Эйджиро сквозь занавески, рисуя золотые полосы на мебели и стенах. Кацуки бывал тут редко — он предпочитал проводить время у себя дома, а Киришима с Каминари зачастую сами заваливались к нему в гости. Но тут случай был исключительный — Кацуки уже устал вариться в собственных мыслях, которые накрывали его всякий раз, когда он оказывался наедине с собой.
Он не думал, что Киришима даст ему дельный совет, но надеялся, что если он поговорит с кем-то на эту тему, озвучит вслух свои сомнения, то это хотя бы подействует на него отрезвляюще.
— Да, чёрт возьми, я вроде как хочу повидаться с ним, но… — он потёр лицо ладонями, — я и раньше хотел, но понимал, что это плохая идея, а теперь мне вроде как кажется…
— Что не такая уж это и плохая идея — замутить с русалкой? — бросил Эйджиро через плечо, ставя котелок с водой на печь, — ай-ай-ай, Бакуго, а нас с Каминари за это стыдил!
— Да не собираюсь я с ним замутить, — отмахнулся Кацуки, чувствуя, как слабый румянец предательски коснулся щёк, — я просто хочу…
Господи, да чего же он хотел? За всю свою жизнь у него ни разу не возникало трудностей с ответом на этот вопрос.
И сейчас бы не возникло, будь он сам с собой немного честнее.
— Понимаешь, бро, — вздохнул Эйджиро, — если б речь шла о каком-то парне из соседней деревни, я б тебя уже пинками из дома вытолкал со словами: «беги к нему скорей, чего расселся?!», но речь идёт о русалке, обладающей магией, которая погубила одного из наших товарищей. И если ты ему доверяешь, то я, прости, пока не могу. Я и сам общался с русалками, и мне тогда тоже казалось, что более идеальных созданий в мире не существует. И Каминари говорил то же самое. А теперь я очень сильно сомневаюсь. Может, ты так же заблуждаешься, и тебе просто нужно время, чтобы это понять?
— Не сравнивай, у меня с Изуку всё не так, как у вас с теми тварями, — огрызнулся Кацуки, и лишь погодя понял, как катастрофически слащаво прозвучала его фраза.
— О боги, влюблённый Бакуго, неужели я дожил до того дня, когда смогу узреть это редкое явление собственными глазами? — серьёзное выражение лица Эйджиро мгновенно сменилось издевательской усмешкой, и Кацуки недовольно скривился.
— Не неси всякую чушь, — проворчал он, — так вот, я уверен, что он мне не врёт. И что, скорей всего… я не нахожусь под этими «феромонами», или как оно там называется, если только у меня совсем крыша не поехала. И я не думаю, что Изуку причинит мне вред.
— Но он сказал, что вред тебе могут причинить другие русалки.
— Как будто я какой-то чёртов ребёнок, которого надо оберегать! «Будь осторожен», он сказал! Как будто я нуждаюсь в том, чтоб меня опекала какая-то рыба!
Вода в котелке закипела, и Эйджиро, погасив огонь в печи, разлил воду по глиняным чашкам, в которые были насыпаны листья заморского чая.
— Кажется, я понял, в чём заключаются твои переживания, бро, — сказал он, усаживаясь за стол напротив Кацуки, — Изуку сказал, что, если ты будешь продолжать приходить в заводь, ты будешь подвергать опасности себя, а не его. И теперь ты думаешь, что раз ты не приходишь, то это делает из тебя труса, который трясётся за свою шкуру.
Слова Эйджиро снова попали в точку. Ведь это Изуку сказал ему не приходить. Потому что переживал за него.
А Кацуки не считал себя человеком, за которого есть необходимость переживать.
Он свёл брови на переносице, уставившись в свою чашку с чаем.
— Не ходить больше в заводь и постараться забыть обо всём было бы правильным и благоразумным поступком с твоей стороны, — сказал Эйджиро, — но, видимо, сердце подсказывает тебе иначе.
— Оно меня бесит… — проговорил Кацуки почти с отвращением, — я привык слушать мозг, а не гормоны, но в последнее время он отказывается со мной сотрудничать…
— Как я понял из твоих рассказов, этот Изуку чуть ли не полная твоя противоположность. Как же так вышло, что тебя заинтересовал кто-то с такой мечтательной натурой?
— Да он просто беспечная рыбёшка, — тень воспоминаний промелькнула в глазах Кацуки, — зачем мечтать про горы, если у тебя нет ног, чтоб туда добраться?
— Зачем мечтать? Я б назвал этот вопрос в корне глупым, но он вполне в твоём духе, прагматик ты наш. Ты привык добиваться, потому что у тебя есть возможность. А у него нет возможности, поэтому ему остаётся мечтать.
А ведь правда.
«Нет возможности». У Изуку нет возможности прийти к нему, а у Кацуки, чёрт возьми, есть!
Так чего он мучается в философских раздумьях?
— Я пойду в чёртову заводь, Киришима.
— О, неужели любовь всё-таки победит? — Эйджиро театрально сжал пальцы в кулак и приложил его к груди, — а если его там не будет? Ведь он велел тебе не приходить, и сам небось не приходит.
— Зная эту упрямую рыбу, я почти уверен, что он там будет. Он бывал там почти каждый день, когда я сказал ему, чтоб он не появлялся там больше, так что что-то подсказывает мне, что он и по сей день дежурит там периодически. Он всегда там маячил, когда я приходил.
— Это сколько раз ты уже туда ходил, считая тот поход с нами, три?
Три раза. Уже три раза наведывался в русалочью заводь человек, который изначально громче всех кричал о том, какая это идиотская затея.
И вот собирался идти в четвёртый и, видимо, не последний.
Эта «магия» была похуже русалочьих феромонов.
— Если кто будет спрашивать, скажи, что я на охоте.
Люди в деревне ещё не оправились от шока после того, что случилось с тем парнем, да Кацуки и самому было не по себе от воспоминания о лице его матери, когда он, собравшись с духом, объяснял ей, почему её сын больше не вернётся домой.
Ненависть к русалкам и злоба от невозможности отомстить определяла настроение людей в те дни, поэтому вряд ли бы кто-то обрадовался известию о том, что Кацуки собирается отправиться в русалочью заводь не с враждебными помыслами на уме, а совсем наоборот.
Ведь они не знали, что Изуку не такой, как остальные русалки.
Либо Кацуки просто хотел верить, что он не такой.
— Я тебя прикрою, бро, только ты…
— Если скажешь «будь осторожен», я тебя прикончу.
— Ха-ха, ну так уж и быть, не буду. Уверен, ты и сам понимаешь, как будет лучше.
Кацуки понимал лишь то, что теперь не мозг отвечает за его решения, а образ пары зелёных глаз, глядящих на него из-под мокрой чёлки.
***
И вот он снова стоит на камнях на самой крайней точке земляной насыпи, уходящей далеко в реку. Ему уже даже немного смешно от того, что в итоге он всегда оказывается здесь. Что бы ни происходило, какими бы противоречиями ни было преисполнено его сознание, единственным правильным ответом в итоге оказывается прийти сюда и вглядываться в водную гладь. Конечно, ещё оставалась вероятность того, что Изуку всё-таки решил принять мудрое решение и не наведываться больше в речную заводь, но чем больше Кацуки вспоминал их последний разговор, тем больше ему казалось, что в неоднократно повторённом «Не приходи сюда больше» была сокрыта мольба о противоположном. Солнце первых летних дней уже потихоньку переходило с уровня приятного тепла до навязчивой жары, и Кацуки не знал, сколько он тут ещё сможет простоять, пока не захочется скрыться в спасительной тени сосен. Птицы заливались весёлыми трелями, вода в реке радостно журчала, и эта идиллическая картина продержалась до поры до времени. Её вероломно разрушил громкий всплеск где-то справа от Кацуки, и лишь боковым зрением он успел уловить, что что-то крупное вынырнуло из воды, но ему не дали возможность даже начать поворачивать голову в ту сторону, так как в следующий миг это «что-то» сбило его с ног, и он оказался в воде. Под весом чужого тела он быстро пошёл ко дну, и ему не надо было открывать глаза, чтобы знать, что это руки Изуку обвивали его шею. Вот только дышать под водой он не умел, поэтому в голову начала закрадываться паника, а вдруг он и правда жестоко ошибся насчёт Изуку, и тот сейчас просто потопит его, как ему и следовало, ведь именно так и должны заканчиваться истории между человеком и русалкой. Но хватка у него на шее была ничем иным, как объятием, и Изуку наконец вынырнул на поверхность вместе с Кацуки, всё также прижимая того к себе. — Твою мать, — прохрипел Кацуки, прокашливаясь и выплёвывая воду, которая успела попасть ему в лёгкие. — Ты пришёл! — Изуку почти прокричал ему в ухо. — Запрыгивать на меня и сбрасывать в воду было не лучшем приветствием, ты знаешь?! — Я просто был так рад, Каччан, прости, я думал, ты и правда больше никогда не придёшь, хоть я и сам тебе сказал не приходить, я уже было пожалел об этом, но, с другой стороны, это для твоего же блага, поэтому… — Эй, мистер Миллион-слов-в-секунду, заткнись хоть ненадолго, а? Они всё ещё были в воде, и Кацуки держался на плаву лишь благодаря мёртвой хватке Изуку на его шее. Наконец Изуку отстранился, и Кацуки смог заглянуть в его глаза, в которых отражалось и облегчение, и беспокойство, и чувство вины, и множество других эмоций, что переливались изумрудными бликами в солнечных лучах. Но Кацуки хотелось видеть лишь одну. Он завел руку за шею Изуку, скользя выше, вплетая пальцы в мокрые зелёно-бирюзовые пряди на затылке. «Глупая рыбёшка» — прошептал он, накрывая его губы своими. Изуку подался навстречу так рьяно, словно ждал этот поцелуй всю свою жизнь. Его руки заскользили по щекам Кацуки, по плечам, пока в конце концов не опустились под поверхность воды на талию, сцепившись плотным кольцом вокруг чужого тела. Кожа Изуку источала холод, но каждое движение губ запускало по венам Кацуки волны пожара. Этот адреналин был совсем не похож на тот, который курсирует в крови во время охоты, когда целишься в крупную добычу и чувствуешь, что сейчас стрела попадёт точно в цель. В тот момент, в объятии сильных рук, в переплетённом дыхании Кацуки чувствовал себя так, словно свою главную добычу он уже получил. Когда Изуку отстранился, в его глазах был лишь хмельной туман. Так Кацуки нравилось гораздо больше. — Клянусь, Каччан, это ты используешь на мне какую-то магию одурманивания, а не я на тебе, — прошептал он невнятно, опуская голову на плечо Кацуки и утыкаясь холодным носом в чужую шею.***
Благодаря летнему солнцу одежда и волосы высыхали относительно быстро, что, как оказалось, было очень некстати, так как мокрая одежда давала телу столь желанную под палящими лучами прохладу. Ближайшая тень была слишком далеко от воды, куда Изуку было не добраться, а нести его туда Кацуки напрочь отказался, ибо тот со своим хвостом весил больше, чем самый крупный лось, которого ему приходилось тащить на своём горбу с охоты. Поэтому они сидели на самом солнцепёке на берегу, а точнее, сидел только Изуку, Кацуки же разлёгся на песке, положил голову на хвост Изуку, на то место, где у него были бы колени, будь он человеком, а не русалкой. Рука Изуку устроилась у Кацуки в волосах, почёсывая кожу головы, отчего тот блаженно прикрывал глаза. Кацуки делал всё новые и новые открытия об анатомии русалок: ногти у Изуку были намного твёрже и прочнее, чем у людей, почти как когти хищной птицы, поэтому он перебирал пальцами предельно нежно и осторожно. — Каччан, это всё ещё плохая идея, ты ведь понимаешь? — проговорил Изуку, вглядываясь в лицо Кацуки сверху вниз. — Да что опять не так? — Проблема никуда не делась — нам всё так же нежелательно часто видеться, чтоб не навлечь беду. — О боги, я думал, что мы уже негласно решили, что идём против системы и всё такое, — отмахнулся Кацуки и сложил руки на животе поудобней. Тень от головы Изуку очень удачно укрывала его лицо от солнечных лучей. — Эта система сильнее нас с тобой, Каччан. Я уже говорил тебе, неприятности будут в первую очередь у тебя, а не у меня. — Да не боюсь я твоих подружек-русалок. — Каччан! Я понимаю, что ты весь из себя храбрый охотник, в тринадцать лет охотился на крупную дичь на вулкане и всё в таком духе, но недооценивать моих «подружек-русалок» может стоить тебе жизни, — ответил Изуку, продолжая перебирать пальцами волосы Кацуки всё так же нежно, хоть голос его и сделался строже. — Может, хватит уже этих твоих лекций о том, какие вы сильные и могущественные? Что б ты знал, одно из главных качеств охотника — быть незаметным и действовать осторожно, так что до меня ещё хрен доберёшься. Ты тоже мог бы действовать более скрытно и не дежурить тут каждый божий день. Мы могли бы договариваться заранее, в какие дни встретиться. — О, как это мило, мы уже дошли до того, что договариваемся о встрече, а ведь начиналось всё с того, что ты чуть ли не клялся всеми вашими человеческими богами, что больше сюда ни ногой, — засмеялся Изуку, и Кацуки поднял руку, чтобы легонько шлёпнуть его по щеке тыльной стороной ладони. — Не умничай! Изуку перехватил его руку и положил обратно ему на живот, накрывая своей и переплетая пальцы. Кацуки не стал сопротивляться прохладному прикосновению. — Всё равно будет непросто, — сказал Изуку, — как отреагируют твои люди, если узнают, что ты ходишь на свидания с представителем расы жестоких убийц? — Да наверно, не очень хорошо… Кацуки и сам не до конца понимал, насколько это этично с его стороны. Он до сих пор не мог смотреть в глаза родителям того идиота. Изуку вздохнул. — Насколько же проще всё было бы, если б я был человеком… — О да, намного проще! Ведь если б ты был человеком, то не ошивался бы в этой заводи, и я никогда бы не встретил тебя на свою голову. Все бы от этого только выиграли. — Ты только представь! — Изуку в который раз проигнорировал саркастичную ремарку в свой адрес, — я мог бы вместе с тобой ходить на охоту в горы… — Сдался ты мне там… — Мы бы вместе встречали рассвет… И мы могли бы путешествовать по разным странам! Я бы так хотел побывать на ваших человеческих ярмарках и фестивалях… Слышал, у вас там очень весело? — Да уж, все скачут под музыку, как взбесившиеся бараны, жрут всё подряд, упиваются вдрызг, а потом блюют под кустами. Вот тебе и весь фестиваль. — Звучит и вправду весело! — Изуку выглядел взбудораженным как ребёнок, и Кацуки закатил глаза от его определения понятия «весело». Сам он не любил эти фестивали, по крайней мере те, которые проходили у них в деревне, но, если б рядом с ним был Изуку, который рассматривал бы всё вокруг своими сияющими от восторга изумрудными глазами, пробовал бы ярмарочную выпечку, смешно набивая свои и без того круглые щёки, и заливисто смеялся бы своим звенящим смехом над глупыми театральными сценками, которые ставили местные «артисты», то, может, Кацуки было бы не так скучно на этих бесполезных празднествах. Но какой смысл думать о том, чему никогда не суждено было свершиться? — Ты знаешь, а ведь есть способ русалке стать человеком, — проговорил Изуку уже не так оживлённо, скорее задумчиво, и Кацуки с сомнением прищурился. — Разве это не сказки? Я слышал, такой магии не существует. — Такой, как в сказках, действительно не существует, — ответил Изуку, — ни одна магия не способна моментально преобразить одно сложное живое существо в другое сложное живое существо. Даже та магия, которую русалки используют для преобразования людей, — это довольно сложный процесс, хоть это и всего лишь декомпозиция… — Избавь меня от подробностей этой вашей магии, Изуку. От одного лишь слова «декомпозиция» у Кацуки пробегал по коже неприятный мороз. — Да, прости… — Изуку виновато потупился, — ну в общем, я не знаю подробностей, как происходит преобразование русалки в человека, но я слышал, что это очень непросто провернуть, и что далеко не все выживали после этого… Кацуки резко поднял голову с того места, где она уютно лежала на русалочьем хвосте, выпрямился и сел рядом, чтобы его глаза оказались на уровне глаз Изуку. — Не вздумай лезть во всякую опасную хрень, — проговорил он серьёзно, не скрывая угрозу в голосе. — Каччан, я и не собирался, — Изуку смотрел на него своими широко распахнутыми глазами, в которых не было ни капли неискренности. Но Кацуки уже знал, каким переменчивым и обманчивым может быть этот взгляд. — Изуку, я серьёзно. Понимаю твоё желание поморозить себе мозги в горах или позабавляться на фестивале с пьяными идиотами, но, поверь, оно не стоит того, чтобы рискнуть ради этого жизнью. Ещё раз повторяю, не связывайся ни с какой опасной магией. Пожалуйста. Да, Кацуки уже дошёл до той степени, где он мог сказать «пожалуйста» и не посчитать это унижением. Хватит с него потерь. Тем более, сейчас, когда он чувствовал, каким мягким и лёгким становилось пространство, в котором находился он и Изуку. Ему довелось сидеть на песке рядом с самым прекрасным в мире созданием, больше походившим на скульптуру в королевском саду, чем на живое существо. Атлетичное тело, что переходило в обрамлённый пышными прозрачными плавниками перламутровый хвост, гладкий и сияющий, словно творение талантливого ювелира. Созданием, излучающим тепло несмотря на холодную кровь, что текла у него под кожей. Будет чрезмерно глупо, если это прекрасное создание угробит себя из-за своих беспечных грёз про горы и людские забавы. — Я не буду, Каччан. Я ведь это просто к слову сказал, ну интересно же пофантазировать, как всё могло бы быть. Изуку улыбнулся ему одной из своих до дрожи чарующих улыбок, поднося руку к лицу Кацуки и проводя большим пальцем по щеке, осторожно, несмело, словно кожа на его лице была чем-то хрупким и уязвимым. — Оставь это на уровне фантазий. Давай лучше подумаем над тем, как нам быть дальше. Как долго ты можешь находиться на суше? — Ой, недолго, — ответил Изуку немного виноватым тоном, — это зависит от погоды и времени суток, на самом деле. Вот сейчас самая неудачная для меня погода, потому что жарко и сухо, поэтому мне скоро станет тяжело дышать. А в прохладную и влажную погоду мне очень хорошо на суше, но желательно, чтоб вода всё равно была рядом. — Тебе не обязательно вылазить из воды. — Но я хочу быть поближе к тебе! — Только не сбрасывай меня в реку в следующий раз. — На самом деле тебе понравилось, ну признайся. Изуку хитро улыбнулся, на что Кацуки лишь цокнул языком, наклоняясь ближе, чтобы поцеловать эту наглую ухмылку. Изуку охотно ответил на поцелуй, подаваясь навстречу. — Значит, лучше вечером? — спросил Кацуки сбившимся голосом, когда их губы наконец разомкнулись. — Вечером или рано утром. — Тогда давай через два дня в субботу утром. Я всегда охочусь в это время, так что в деревне никто ничего не заподозрит. — Пропустишь охоту ради меня? — на губах Изуку скользнула заискивающая улыбка. — Не мечтай, я успею и поохотиться, и прийти сюда поразвлекать некоторых скучающих рыбёшек. Изуку покачал головой в картинном восхищении, за что получил от Кацуки пинок локтем под ребро. Время летело беспощадно быстро, и как бы Кацуки ни хотелось продлить эти мгновения, его пугали слова Изуку о том, что ему скоро станет тяжело дышать на солнце, поэтому он предпочитал поскорей отпустить свою русалку обратно в воду. Да и ему самому пора было пойти подстрелись пару куропаток, чтоб не возвращаться из леса в деревню с подозрительно пустыми руками. В тот момент всё казалось таким идеальным. Но многими днями позже, вспоминая этот день, перебирая в голове каждую реплику их разговора, Кацуки до скрежета в зубах корил себя за то, что недостаточно внимательно вслушивался в интонации Изуку, недостаточно точно читал знаки, недостаточно всерьёз воспринял нотки печали, что тонкими нитями вплетались в его подчёркнуто весёлый голос, когда он говорил про горы и ярмарки. И больше всего он проклинал себя за то, что, как последний дурень, поверил в обещание Изуку о том, что тот ничего не будет предпринимать на этот счёт.
