6.
21 мая 2023 г., 13:28
Всё оказалось намного хуже, чем он думал.
Хотя начало было вполне оптимистичным, когда Изуку впервые выпил принесённое ему Тогой зелье, вполне приятное на вкус, несмотря на свою густую структуру и не очень аппетитный желтовато-зелёный цвет. Субстанция пахла мятой, полынью, бессмертником, чемерицей и ещё какими-то травами, названия которых Изуку не знал. Тога сказала, что мяту она добавляет исключительно для вкуса, но для не привыкшей к подобным напиткам русалки вкус и без того был впечатляющим. Конечно, в состав входили не только травы, но это уже были ведьмины секреты, что не подлежали разглашению.
Изуку не почувствовал ровным счётом ничего после первой дозы зелья — ни боли, ни каких-либо изменений. В тот день он беспечно грелся на солнышке у берега, ловил мелких рыбок себе на обед и даже сплавал вниз по течению реки на разведку в поисках чего-нибудь интересного на дне, за что получил нагоняй от Тоги, так как, как оказалось, отплывать далеко от берега в период приёма зелья было запрещено её собственными правилами. Объяснила она тем, что, когда зелье начнёт действовать, отправляться в самостоятельное плавание по реке станет небезопасно.
Позже Изуку осознал это сполна.
Но пока что у него было вполне радужное настроение, так как чувствовал он себя хорошо и после второй, и после третьей дозы. Проводить целый день одному на берегу было немного одиноко, но Тога, когда приносила зелье, всегда оставалась ненадолго, чтоб поболтать, а вечером она приходила узнать его самочувствие, так что Изуку очень ценил эти крохи общения.
Где-то на четвёртый день он почувствовал, что его немного тошнит. Тога объяснила, что это потому, что его система пищеварения начала перестраиваться с русалочьей на человеческую.
А ещё на следующий день он почувствовал то, что было предвестником его главного кошмара на ближайшее время — зудящую боль в бёдрах.
Самой сложной частью трансформации было, естественно, превращение хвоста в ноги. У него, по сути, должны были вырасти новые кости, а хвост, по словам Тоги, должен был просто «отгнить». Для ушей любой русалки подобное высказывание звучало чудовищно, ведь хвосты — главная гордость подводного народа, после магии.
Услышав, что произойдёт с его прекрасным перламутровым хвостом, Изуку словно впервые в жизни осознал, как тот был ему дорог. Он долго с грустью рассматривал блестящие чешуйки и полупрозрачные изящные плавники, думая о том, насколько сильно пострадает его внешний вид после трансформации.
Но решение было принято.
Когда он впервые почувствовал ноющую боль в верхней части хвоста, он подумал, что не такая она уже и «адская», как её рекламировала Тога, и он вполне сможет это пережить.
Но дни шли, и боль росла.
На второй неделе эта боль ощущалась так, словно кто-то вонзил ему по кинжалу в бёдра с обеих сторон и медленно прокручивал, не переставая. Руки так и тянулись к этим местам, словно ему хотелось оторвать от себя источник боли. Но боль была внутри, и любые прикосновения её только усиливали.
Хвост поблек, и действительно, выглядел так, словно медленно отгнивал. Чешуйки стали отпадать, обнажая кожу под ними, в которой тоже со временем стали появляться проплешины.
Изуку уже не чувствовал нижнюю часть хвоста, поэтому не мог им пошевелить. Всё заглушала боль в бёдрах, которая по мере роста костей опускалась всё ниже.
Плавники отпали первыми, и хвост стал похож на уродливый отросток.
«Прости, Каччан, не сможешь ты больше использовать мой хвост как подушку», — думал Изуку плохо работающим из-за боли мозгом, стараясь отвлечь себя воспоминаниями о том солнечном дне на берегу заводи, который теперь казался бесконечно далёким и почти нереальным.
Параллельно с тем, как усиливалась боль, снижалась его способность усваивать пищу. По объяснениям Тоги, первые две недели он ещё сможет есть сырую рыбу, как обычно, а в последние две неделе, если он до них дотянет, он уже сможет понемногу есть человеческую пищу, но в промежутке его ждал целый месяц фактической голодовки. Пока организм находится в процессе перехода от русалочьего тела к человеческому, он плохо воспринимает еду и тех, и других.
Так и произошло — где-то в конце второй недели его впервые стошнило от съеденной рыбы. Следующая попытка пообедать некогда любимой рыбкой тоже не увенчалась успехом.
К убийственной боли в бёдрах присоединилось убийственное чувство голода, которое невозможно было утолить. Желудок стал болеть и от голода, и от преобразовательных процессов, которые в нём происходили. Это было настолько невыносимо, что иногда Изуку смотрел на собственные пальцы и чувствовал, что хочет их съесть. Но даже это ему бы не помогло, так как организм всё равно бы их не воспринял.
Тога приносила ему дольки яблок и листья салата — это была единственная еда, которую он мог кое-как переварить, и то не сразу. Перед этим были несколько дней, когда он не мог съесть абсолютно ничего, и было такое чувство, что кто-то выкручивает его желудок, словно мокрую тряпку. Речная вода стала казаться отвратной на вкус.
Каждый день Изуку проводил на одном и том же месте, у берега, держась за большой прибрежный камень. Тога сказала, что в конце, когда его ноги полностью сформируются, он сможет перебраться к ней в дом, но до этого ему нужно было быть в воде, так как его организм всё ещё требовал воду. Однако поскольку кровь постепенно преобразовывалась из холодной в тёплую, ему становилось в воде всё холодней и холодней.
Дышать под водой он уже не мог — жабры утратили работоспособность, но и подняться на сушу тоже пока не мог.
Ещё одна способность, которую он утратил, — это способность спать. Из-за боли, холода и голода заснуть удавалось буквально на несколько минут, но потом мучительные ощущения заставляли быстро проснуться.
Изуку понял, насколько сильно он похудел, лишь тогда, когда заметил, что его любимые серебряные браслеты, которые крепко держались на его сильном бицепсе, теперь свободно болтались, зацепившись за кость на сгибе локтя. Однажды утром, после очередной бессонной мучительной ночи, он долго смотрел на свою руку плохо сфокусированным из-за постоянной боли взглядом, пока до него не дошло наконец, что браслетов на ней нет. Видимо, соскользнули ночью с совсем исхудавшей руки и утонули в реке, а он и не заметил.
Слабой, дрожащей рукой он потянулся к шее и с облегчением обнаружил, что обсидиан на месте.
Он сжал камень настолько сильно, насколько позволяли ослабевшие пальцы.
— У меня всё получится, Каччан, — прохрипел он едва слышно. Голос плохо слушался его, как и всё остальное тело, — это просто боль, хоть и такая… — он поморщился от очередной вспышки режущей боли в том месте, где росли кости ног, — сильная…
Предрассветные сумерки вот-вот должны были озариться алыми лучами на рассвете, а это означало, что вот-вот должна прийти Тога и принести ему очередную порцию чёртового зелья в глиняной чашке, некогда приятный вкус которого теперь вызывал лишь отвращение. Если раньше Изуку с нетерпением ждал её появления в предвкушении человеческого общения, то теперь её приближающийся силуэт в лучах утреннего солнца был для него словно проклятье бесконечно повторяющегося апокалипсиса.
Сколько раз, дрожа от холода, с заторможенным от голода разумом, со слезами на глазах от постоянной боли в костях и внутренних органах, ему приходилось напоминать себе, ради чего всё это. Напоминать, чтобы не сдаться.
А сдаться было так легко. Достаточно было просто отпустить этот камень и позволить себе уйти на дно реки. Жабр у него уже не было, так что потребовалось бы всего несколько минут — и всем страданиям пришёл бы конец.
«Но я ещё должен извиниться перед Каччаном за то, что не явился на встречу в назначенное время», — думал он, принимая из рук Тоги очередную порцию зелья. Тоге приходилось придерживать дно глиняной кружки, пока Изуку пил, так как силы его рук уже не хватало, чтоб держать её самостоятельно.
Он уже потерял счёт дням, поэтому едва мог сказать, когда они виделись с Каччаном в последний раз. Иногда, ближе к ночи, когда измученный болью и голодом мозг выдавал что-то вроде галлюцинаций, ему казалось, что он слышит голос Каччана, зовущий его имя. Но это был лишь шум ветра в кронах деревьев. Однажды Изуку даже привиделось, что вот же он, сидит рядом с ним на берегу, и арбалет его лежит рядом. Когда, поморгав, он обнаружил, что рядом никого нет, и он совсем один на берегу в холодной реке, внутренности пронзила боль совсем не похожая на боль от преобразования, что мучала его всё это время.
Изуку просто хотелось верить, что Каччан помнит про него и не сердится.
***
Напоив Изуку очередной порцией зелья, Тога вернулась в дом, взяла серебряный кувшин с водой и отправилась на грядку в саду. Травы росли намного лучше, если поливать их водой из серебряной посуды, усиленной простеньким заклинанием. Готовить преобразовательное зелье было не сложно, но концентрация ингредиентов в нём была просто зверская, поэтому Тоге пришлось изрядно опустошить свои запасы и налегать на новый урожай. От поливания трав и цветов на клумбе её отвлёк звук шагов, который её слух безошибочно уловил несмотря на расстояние, так как в этих краях звук человеческих шагов звучал крайне редко. Она прищурилась, разглядев вдалеке фигуру мужчины, что двигался в сторону её дома. Аккуратно поставив кувшин с водой на каменную кладку, Тога вышла за ограду, чтобы поприветствовать своего гостя. — Я просила прийти раньше, Кай. Чисаки Кай, лекарь из ближайшей деревни, был единственным представителем человеческого рода, с кем Тога поддерживала хорошие отношения. Люди, как правило, побаивались ведьм, но Чисаки был из тех людей, кто готов был сотрудничать хоть с ведьмой, хоть с чёртом, лишь бы это сотрудничество приносило ему какую-то пользу. Познания Тоги в целебной магии не раз выручали его в безнадёжных случаях с пациентами, а он, в свою очередь, помогал Тоге с ингредиентами для её зелий и снадобий. — Пришёл, когда смог, не ворчи. Он живой ещё? — проговорил Чисаки приглушённым из-за маски голосом. Эпидемии чумы, насколько знала Тога, не было, но со своей клювообразной маской он не расставался ни на миг. — Был живой полчаса назад, но выглядел так, будто вот-вот помрёт. Поэтому я тебя и позвала, чтоб ты его посмотрел, ибо в последнее время он так выглядит каждый день. — Сначала напичкать человека всякой дрянью, а потом вызывать врача — типичное ведьмовское поведение. — Пока ещё не человека… — пробормотала Тога, проигнорировав подкол, — так ты посмотришь или нет? Он вон там, у берега. — Да посмотрю, раз уж пришёл, — ответил Чисаки, направляясь к реке, туда, куда указала Тога. Она села на скамейку у ограды и наблюдала за ним издалека, чтоб не мешать его работе. Со своего места ей было видно, как Чисаки присел на корточки у того камня, облокотившись на который проводил свои дни Изуку, с нижней половиной тела постоянно погруженной в воду. Он открыл свой лекарский чемоданчик, доставая из него какие-то приборы. Тога видела, как Чисаки что-то спрашивал у Изуку, на что тот либо слабо кивал, либо качал головой. Она знала, как непросто было поддерживать с ним диалог, так как в последние дни Изуку было всё сложней и сложней формулировать свои мысли и выговаривать слова. Прошло уже чуть больше месяца с начала приёма зелья. По идее, самым болезненным периодом был конец первого месяца, когда организм находится на самом пике преобразования, ровно посредине между русалочьим телом и человеческим, но затем должно начаться улучшение. Однако Изуку, как казалось Тоге, становилось только хуже. Когда Чисаки наконец закончил свой осмотр, он вернулся к Тоге и сел рядом с ней на скамейку, тяжело вздыхая. — То, чем ты занимаешься, это садизм, — заявил он. — Ой, ну так посади меня в тюрьму, — безразлично протянула Тога, — я тебя как врача позвала, а не как эксперта по морали. Он сам меня об этом попросил, я лишь выполняю его просьбу. — Его состояние более чем плачевное. Мораль, не мораль, а я бы реально запретил, если б мог, поить этим зельем живых существ. Его организм проходит через все круги ада. Давление скачет из-за того, что кровь трансформируется из горячей в холодную, температура повышенная, сосуды расширенные, сильный застой желчи в организме, и это только малая часть того, что с ним происходит. — Ты можешь дать ему какое-то лекарство? — на всякий случай спросила Тога, хоть и заранее знала ответ. — Ни одно из тех лекарств, которые могли бы ему помочь, нельзя принимать одновременно с твоим зельем, иначе он точно коньки отбросит. — Что я могу для него сделать, Кай? — Заставляй его есть, — строго ответил Чисаки, — сейчас это самое главное. Да, он плохо переваривает еду, но ему всё равно надо есть хоть что-то, хоть немного. Вари ему какие-то каши. И пои простой тёплой водой. Больше ему в этом состоянии ничем не помочь. Если он протянет ещё пару недель, я приду проверить, правильно ли срослись новые кости в суставах. Возможно их придётся вправить. — Как же хорошо иметь лекаря под рукой! — засмеялась Тога невесёлым смехом, с горечью переваривая всю услышанную ею неутешительную информацию. — А вот иметь ведьму-психопатку слишком близко от деревни — совсем не хорошо, — проворчал Чисаки в ответ. — Не такая уж я и психопатка, — отмахнулась Тога, хоть в её голосе и не звучало уверенности в собственных словах. Между ними воцарилось молчание на какое-то время, пока каждый погрузился в свои мысли. От реки веяло прохладой, такой желанной в знойный летний день. Тога неотрывно смотрела на то место, где виднелась лежащая на камне голова Изуку. Его плечи тяжело вздымались и опускались, так как у него всё ещё были трудности с дыханием из-за преобразования русалочьих жабр в полноценные человеческие лёгкие. Лицо Тоги невольно скривилось в гримасу безнадёжного сочувствия — бедный мальчик только тем и занимался целыми днями, что терпел боль. — Из-за чего он всё это затеял? Из-за бабы? — нарушил молчание Чисаки. — О боги, ну и манеры. «Из-за женщины», Кай, правильно говорить «из-за женщины»! Но нет, тут другой случай. Из-за мужчины, как ни странно. Чисаки не выглядел впечатлённым. — И где этот мужчина? Почему его нет рядом, когда этот несчастный доводит себя из-за него до полусмерти? — Изуку ему не сказал, куда собирается. Так что тот мужчина даже не в курсе. И сюда он вряд ли заявится, так как, во-первых, не знает, где его возлюбленный, а во-вторых, даже если узнает, Изуку говорил, что сюда очень непросто добраться по суше от его деревни. На реке пороги, а берег скалистый. — И какой тогда у Изуку план? — Он мне сказал, что собирается сам пойти искать своего Каччана, когда окрепнет после трансформации, сделать ему сюрприз и всё такое. Я ему объяснила, что если он и переживёт преобразование, то ему понадобится ещё много месяцев на то, чтобы восстановить организм и прийти в форму. А он, мол, «ну и что, что это не скоро, ведь впереди у нас целые годы», и прочие бредни влюблённого дурня, ну ты знаешь, как это бывает. — Да уж, — Чисаки презрительно хмыкнул, — и какова вероятность того, что когда он доберётся до этого Каччана, тот уже не будет женат на беременной жёнушке? — Ой, Кай, да говорила я ему, — вздохнула Тога, — говорила, что все романтические истории между человеком и русалкой так обычно и заканчиваются. Человек в итоге всё равно выберет человеческую женщину. Ту, что изначально была человеческой женщиной, с красивыми сильными ногами и эффективной репродуктивной системой, а не ту, что трансформировалась из русалки в худенькое страшненькое существо на тоненьких дрожащих ножках. А тут у нас даже не девочка, а мальчик, так что дело совсем гиблое. — Ох не нравится мне это всё, Химико. — Ты думаешь, мне нравится? Но понимаешь, он ведь мне уже стал как домашнее животное, привязалась я к нему. Он хороший парень, и мне бы хотелось ему помочь. Так что я сделаю то, что от меня зависит, а там — как знать. Может, забудет он своего Каччана и будет жить нормальной человеческой жизнью, он там вроде про путешествия мечтал и всё такое. Будет обидно, если он переживёт трансформацию, но не переживёт разбитое сердце. Чисаки молча кивнул, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом листьев яблонь и акаций в саду у Тоги и очень далёким криком сойки в лесу за рекой. Следующим утром, приготовив для Изуку очередную порцию злополучного зелья, Тога направилась по протоптанной тропинке к реке. Утро выдалось хмурым и ветренным, что было не очень хорошо для постоянно мерзнущего Изуку, прохладные ночи и так давались ему нелегко. Тога надеялась, что солнце всё-таки пригреет днём. Не дойдя до реки несколько метров, она вдруг остановилась. Картина перед ней отличалась от того, что она привыкла видеть в предыдущие дни — обычно это была маячащая над поверхностью реки голова Изуку, который держался за прибрежный камень, тяжело дыша или кривясь от боли. Он никогда толком не спал, лишь выключался на считанные минуты, но этот сон был всегда коротким и тревожным. Сейчас же Изуку лежал на камне абсолютно неподвижно, уткнувшись лбом в собственный локоть, другая рука была выброшена вперёд. Тога понимала, что нужно собраться с силами и идти дальше, подойти к нему, проверить пульс. Но ноги словно пустили корни в землю, отказываясь сдвигаться с места. Эта картина была непривычной для последних дней, но такой привычной для последних лет — уже и не сосчитать, сколько раз Тога выходила утром к реке с порцией зелья для очередной русалки и обнаруживала её в таком виде. Неподвижной. Бездыханной. Уже не нуждающейся в зелье. В глазах защипали слёзы. Она заставила себя преодолеть на дрожащих ногах остававшееся до реки расстояние. Изуку не двигался. Лишь ветер развевал волосы у него на голове. Тога присела рядом с ним на корточки, поставив кружку с зельем на землю. Протянув к нему руку, она аккуратно потрясла его за плечо. — Эй, Изуку? — проговорила она дрогнувшим голосом, подавляя нарастающий страх того, что уже говорит с пустотой. От Изуку не последовало ни ответа, ни каких-либо движений. Тога потрясла сильнее, чувствуя, как задрожали её губы. — Эй, ну не пугай меня так! Она понимала, что надо поднять его голову, но очень боялась увидеть пустые стеклянные глаза. — Изуку! — прокричала она почти в истерике. Его плечо дернулось, и Тога отпрянула от неожиданности. Словно завороженная, с остановившимся сердцем, она наблюдала, как Изуку заворочался, слабо потерев голову об руку, на которой она лежала. Наконец он поднял на неё свои уставшие, блеклые, затуманенные глаза. Но в них тлела жизнь. Слёзы облегчения потоком побежали у Тоги по щекам. — У меня получилось поспать, — проговорил Изуку вялым и сиплым голосом, но при этом выдал искреннюю и даже гордую улыбку на потрескавшихся губах. Тога засмеялась нервным смехом, и Изуку засмеялся тоже, но тут же закашлялся, опять положив голову на руку. С тем, в каком состоянии находились его лёгкие и диафрагма, ему нежелательно было смеяться, но сам факт того, что что-то вызвало у него смех, уже было гигантским шагом вперёд. Так они просидели какое-то время, смеясь. Тога — сквозь слёзы, а Изуку — сквозь кашель. — Напугал меня, дурак, — проговорила наконец Тога, немного успокоившись. — Извини, — голос Изуку звучал слабо, но он продолжал улыбаться. — Только попробуй мне тут подохнуть, я не нанималась чистить реку от рыбьих трупов! — Не буду. Тучи на востоке немного расступились, и несмелые лучи рассветного солнца выглянули наружу, слабо отражаясь в сонных глазах Изуку. Он выглядел таким хрупким, почти прозрачным, но всё равно старался улыбаться, несмотря на то что наверняка чувствовал в этот момент боль намного бóльшую, чем он сам. — Пообещай! — голос Тоги прозвучал серьёзней, чем ей самой того бы хотелось, — мне плевать, какая у тебя там мотивация, то ли любовь, то ли тяга к приключениям, то ли отвращение к своему роду, мне всё равно. Пообещай мне, что мне не придётся раньше времени прекратить готовить зелье. Пообещай, что доживёшь до тех дней, когда я буду поить тебя обычным ромашковым чаем по утрам, а не этой дрянью. — Ромашковый чай, — протянул Изуку мечтательно, — у людей такие интересные напитки… Я обещаю, Тога-сан, что буду очень стараться. Тога видела, как тяжело давалось ему каждое слово, поэтому не стала больше утомлять его разговорами. Она протянула ему глиняную кружку со смесью, которая пока ещё, к сожалению, не была безобидным и уютным травяным чаем. Ей предстояло пережить ещё немало таких вот дней, когда каждый поход к берегу реки грозил обернуться сердечным приступом, а пока она просто радовалась, что в глядящих на неё истощённых глазах ещё теплилась жизнь. «Если б ты только знал, Каччан, или как там тебя, — думала она, — если б ты только знал».
