спгс

чудо из чудес, аарон открывает глаза. чувствует себя так отвратительно, как позволяет его дистрофичное подростковое тело, и совсем-совсем не хочет в школу. лучше застрелиться. их с братом ещё и сажают вместе, типа, это грех — разделить однобрюшников на несколько часов. жутко унылых часов, длина которых примерно две вечности и три бесконечности. (сегодня просто нет биологии, и аарону не удалось блеснуть умом. во трагедия у человека!) неловкости, кстати, между ними таки нет. хотя, казалось бы, должна быть. близнецы сохраняют субординационную неприязнь друг к другу. такую же, как и всегда. она, естественно, глубоко симулятивная. очень в духе подросткового бунта. ну и пусть. лишь бы не дрались. только с этим чёртовым инцестом им и драться стало не за что. аарон не ощущает себя чужим около брата. эндрю не шугается. они трогают пальцы друг друга, когда передают за обедом вилку, пьют из одной бутылки, и, о чудо, эндрю мается лбом вниз на коленях брата, пока ждёт выговора за прогул урока под стадионной лестницей и курение там. ему полагалось прийти одному, плюсом было бы ещё уважить директора. но эндрю ленивый пиздодуй. плюёт в потолок школьной приёмной, толчётся у брата на коленях. туда-назад башкой, идиот идиотский и опять пятьсот синонимов к нему. но прикольно так, что не шугается. что тёплый. что… что..! что! — что? — я закончил, говорю, — эндрю машет перед носом аарона бумажкой с подписью директора. его отстранили на три дня. а сегодня вторник. тупой везунчик проторчит дома всю неделю и… и..! и! и? и аарон абсолютно не помнит, что потом. вернее как… он знает, что дальше, но помнить отказывается. вся голова берётся блоком. в ушах шумит вода или просто качает сердце кровь. вот они в машине у перри. вот ужин. здесь ещё хорошо. потом ночь. близнецы спят вместе. у эндрю. всё так хорошо. всё ещё хорошо. чуть дальше — поездка в школу без эндрю и без родителей, на автобусе. они уехали в чарльстон, повидать родителей и будут вечером следующего дня.  аарон видит пространство бликующей сеткой битых пикселей. ему не ясно и не понятно. он потерян и забит, как под сильными успокоительными, с ватой в ушах или под прегабалином. ему рвотно-тошнотно. везде мерещатся слёзы и крики. дальше в его воспоминаниях скрипит половица у комнаты брата, за дверью темно и внутри недо-шумно. — что..? — аарона обрывают на полуслове. дрейк, тот гигант, который выполз когда-то из касс, предстаёт пьяным и веселым отродьем прямо у аарона перед носом. это страшно. так страшно, что сердце замирает и выпадает кровью через нос. руки растирают её по щекам вместе с соплями.  дрейк отлично бьёт и отлично ломает носовые перегородки. он всё делает отлично, если вопрос касается увечий.  — тише, мелочь, — голос такой вяжущий, такой хмельной. — заткнись. вы такие шумные.  эндрю на кровати не может сопротивляться, потому что ему заломали руки ремнём под самые локти. аарону через угар сотрясения кажется, что тот привязан или вроде того. но он не привязан. его брат на коленях, а дрейк, едва оторвавшись от битья рож, скачет стать сразу спереди и двигать бёдрами, толкаться в глотку. так, как псы ебут сук на улице, как кони берут кобылу. не секс — демонстрация силы. по своему скудному опыту аарон точно мог бы сказать, что завтра эндрю не сможет говорить. а сегодня проблюется кровью со спермой. раздерёт себе всю слизистую ногтями, чтоб вытащить из кишок ошмётки семени. да, определённо раздерёт. и, если надо, распотрошится сам. эндрю точно будет не по нраву переварить хоть каплю того, что в него сольют. погодите, о чём мы сейчас? что сольют? что? а?! ага… аарон трёт глаза кулачками. он ловит себя на том, как валяется в углу комнаты уже несколько минут. ему не больно, но до пиздеца страшно. насилие он знал, но видеть не видел и сейчас замер, как едва живое травоядное.  только бы не убили. только бы не взяли его, вместо...  вместо эндрю?  оказывается, всё, что происходит в этой комнате, — безбожно тихо. почему они все ночи доволновались? кровать эндрю не скрипит, совсем-совсем. и борьбы в комнате не слышно. по крайней мере, аарон не слышит. а она была? наверняка была. все же сопротивляются. даже эндрю. а почему «даже»? его брат что, слабак? наверное, раз его усадили на колени, руки связали за спиной и насильно открыли рот. но так же можно сказать и про аарона с его разбитым носом, который успел взяться кровавой коркой.  сейчас он безвольная вешалка. не каменный, но обездвиженный страхом. из такого оцепенения нужно выводить пытками, иглами под ногтями, которые загоняют молотком. каплями воды на темечко, выстрелами из пневматики по мягким тканям, голодными охотничьими псами. но аарон смотрит себе пустыми глазами в щёлку между мирозданиями да ждёт, пока все его иллюзии развеются. но это, вроде, не иллюзии. эндрю, весь переломанный, затянутый не то ремнями, не то стяжками, не то святым духом, ноет-воет в рвотном рефлексе и почти не рыпается. в полуночном окне светится фонарь и показывает его разбитую губу. кровь на лице перемешана с… чем-то. а движение в мышцах видно лишь в один момент. когда скрипит половица. эндрю — человек, распятый как мышь в захлопнутой мышеловке, и всё равно пытается повернуть голову. из его глотки достают член, лупят пощёчину, наклоняются прошептать угрозу. эндрю в ответ подаёт голос. жаль, аарон глухой сейчас. но там явно крик? его имитация. эндрю просит помощи дрейк вжимает ладонь эндрю в губы, давит и трясёт его голову. потом оборачивается на аарона и понимает от чего так скрипела половица. он ползёт прочь и пытается залезть к себе на чердак. их размеры с дрейком неадекватные, слишком разные. не защититься от них. только прятаться.  наверное. аарон не знает. он действует на инстинктах, которые ему достались с ломкой при рождении.  а что аарон тогда вообще знает? аарон знает, что о нём теперь знают. брат заметил. брат слышал половицу. более того, дрейк его видел.  аарон это знает, но не помнит. помнит только то, как она скрипела и как он полз по лестнице вверх. одна перекладина в минуту.  и школьную утку про дрейка помнит, мол, тот в детстве убивал котят. тупая пугалка, рассчитанная на то, что новенькие близнецы испугаются своей приёмной семьи. они не испугались. эндрю даже сказал, что тоже убивал всякую живность мурчаще-урчащую. ему не поверили. а стоило бы. может, тогда дрейк не столкнул бы эндрю с лестницы тычком в почку, когда тот попытался убежать вслед за братом. дрейк буркнул что-то про двух зайцев и засмеялся, когда понял, что первый смылся не за домашним телефоном, а за тишиной. аарон тогда уже крепко зажмурился под одеялом и ярко имитировал сон.  наверное, падение эндрю испугало дрейка и он решил отстать от обоих. затащил изувеченного назад в постель, хлопнул дверью, хлопнул водки.  уснул. утром касс рассказала аарону, что его милый братишка упал. в её глазах это легализовало разбитую губу, покорёженные синие руки, заплаканные глаза, рвоту. все-все увечья. все-все гадости. как можно спутать синяк от падения с раной от ремня? это не осуждение. аарон хочет знать, чтоб тоже перепутать и забыть, что увидел. тогда в перспективе аарона даже лицо эндрю имеет право не меняться. он будет так же обедать с синими запястьями, так же дышать, молчать и рассматривать. но перспектива перспективой, а эндрю всё равно теперь знает, что его брат — ссыкливый предатель. и слегка желает ему смерти. или нет? а? чего? ага… нет… — не подходи ко мне никогда больше, уёбок, — заломанная рука аарона в ответ на касание к вытянутому запястному синяку. видимо, всё же желает. видимо, его нужно было защитить. благо, аарон ничего не помнит. доброе утро, мир! чудо из чудес, амнезийный аарон открывает глаза. нос, кстати, ему не сломали.  на нём ни одного синяка.