спгс

если бы аарон открыл глаза чуть раньше, то, наверное, заметил бы, что что-то тут не так. он бы засек красные флажки и сигналы воздушной тревоги, которые раздавались под крышей дома каждый день. дрейк всегда был странным и никогда не внушал доверия. не будучи злом во плоти, от него веяло странным желанием ранить. он не щадил соседского кота, который залез в цветник касс. выкинул животное за холку через забор и обосновал ироничным замечанием, что подобные твари все свои девять жизней учатся приземляться на лапы. не жаловал крыс и мышей из подвала, травил всем, что попадалось. аарон, признаться, тоже грызунов не любил, боялся даже, но себя ещё как-то оправдывал. а на дрейка валил гневом за всякую мелочь. хула на салат входила в тот же список отвратительности. где-то именно с того момента стало заметно, что дрейк не заслуживает доверия. вспомнились и странные подъебы про худобу близнецов, омерзительное «их бы откормить», и даже совсем мимолётно «так посели одного ко мне, зачем чердак» адресованное касс. получается, если бы она согласилась, то отхватил бы аарон? получается, личность тут была не важна? хотя это ещё омерзительнее, если в изнасиловании особое значение играли ментальные качества близнецов. в таком случае особняковость эндрю взъебнула бы его самого. так что ли? голова не варит. нужно попить воды. путь с чердака до кухни сейчас длинной примерно в десять-пятнадцать километров. аарон не готов даже сунуть носа и, как педовка, ассоциирует себя с жертвами теракта, которых несколько дней держали в спортзале без воды. ему так хочется обелить себя этим и хоть как-то доказать богу? миру? всему на свете, что он тоже страдает и ни в чем не виноват. или ему хочется это доказать эндрю? они не говорили о том, что произошло. они в целом не говорили уже три дня. эндрю перестал существовать и исчез с глаз так же, как и при рождении. аарон с ужасом осознавал, что забывает о их бытовухе так скоро, так незаметно для себя самого. нет курения, нет разговоров и нет еды. эндрю не следит, а аарон и не тянется. последняя крошка во рту - салатный лист два дня назад. и, если подумать, то станет ясно, что живот разрывается от боли со вчерашнего вечера. нужно поесть. и не попасться ни никому из ныне живущих. открыть люк, прошагать по лестнице и... кубарем свалиться с двух метров вниз. аарон - слепой идиот. не заметил, что лестницу-то сдвинули. он падает на паркет мешком мяса да органов. ударяет колено и выводит в лёгкий вывих руку просто от того, что после внезапности сложно встать и он всем телом прижимает к полу запястья. всё болит-горит, в первую очередь испугом. вдруг кто проснётся? и что им говорить? но на шум выходит только эндрю, разрезая пространства светом из своей комнаты и добивая скрученного брата. — а куда это ты собрался? — присаживается на корточках около головы аарона, в пол голоса плюясь ядом. — смыться решил? в туалет? ко мне? на кухню перевести еду в рвоту? — накручивает предположениям гадостность. — я хотел воды, — автоматическая честность. — и решил спрыгнуть? — я не заметил, что лестницы нет. — правильно. я убрал её. не удивляет, но ставит перед аароном вопросы. зачем? почему? из-за чего? и какого хуя рука до сих пор так ноет? он реально её сломал или вывихнул? — ты хотел, чтоб я упал? — я хотел не слышать тебя ночью и знать, что любой звук - это дрейк, а не твой тощий зад. ты мешаешь мне защищаться. в агонию вывернутой руки вмешивается стыд и, кажется, ушиб колена. аарон пытается подняться и посмотреть эндрю в глаза. — ты не имеешь права меня запирать, — он злиться и неосознанно смаргивает с краёв глаз слезы. — я человек. эндрю секундно дергается всем лицом. электризуется и встаёт, быстро выпрямив ноги. — а ты не имеешь права убегать, — слишком пафосная ебанина, которая, тем не менее, бьет куда надо. — ты ссыкло. и значит я делать буду то, что захочу. аарон остаётся кряхтеть на коленях и реветь в туалете до утра. жалеется да наблюдает, как опухает рука. ну вот и поговорили, блять!