Уже видела?

Адриан вздрогнул, когда телефон в кармане джинсов завибрировал. Сначала он подумал, что Нино набрал его снова, но это оказалась Маринетт. Он был совсем не подготовлен к телефонным разговорам, тем более — с ней. По позвоночнику прошла колкая дрожь. Адриан вдруг ощутил себя в тарелке Маринетт и красочно представил, как споткнётся или напутает слова, в которых, казалось, и невозможно сделать ошибки (но она могла устроить всё). — Ты сейчас где? — впопыхах спросила Маринетт, будто бы пробежала марафон с одного конца Парижа до другого. Адриан, который и сам был близок к тому, чтобы пробежать марафон, ответил ей спокойным тоном. — Просто… знаешь, только что появился новый заказ. Ничего грандиозного, просто наши с тобой любимые, — её голос стал беспечным и лёгким, а сердце Адриан после этих слов заскакало и забилось внутри груди, — круассаны с шоколадом. Заказчик ждёт тебя на мостовой, он хотел бы сам зайти к нам, но… — Маринетт засуетилась, точно выискивала отмазку в задворках сознания, — не может. — Да конечно, я с радостью! Ты… со мной? После разговора с Нино Адриан уже не должен был смущаться, но, похоже, неловкость Маринетт передалась и ему. — Я? Нет! Ты что? — отмахнулась Маринетт. — Ты должен сам… то есть я не смогу, но мне хотелось бы прогуляться с тобой по Сене. А вот это больше похоже на Маринетт: думала после того, как говорила. — Жаль, что не сможешь. — Раз ты рядом с пекарней, то зайди забери быстренько заказ, — Адриан промычал что-то невразумительное, но похожее на согласие, и хотел уже сбросить звонок, как Маринетт странным голос добавила: — и, Адриан, когда будешь возвращаться… можешь не торопиться. Адриан кивнул. Он быстро забежал в пекарню, успев перекинуться с Маринетт парочкой дежурных слов (добавив, что у неё золотые руки). Не хотелось уходить от притягивающего аромата булочек и макаронов, издевательски щекочущих нос, но пришлось. Работа не требовала отлагательств. К его удивлению, дорога не заняла много времени. Будь здесь Нино или его верная девушка Алья, они бы пошутили, что Адриан долетел до мостовой на крыльях любви. Он в который раз за день не мог парировать ответ. Ноги гудели, он сам заметно устал, но у него на этот день оставались планы. С Маринетт. Адриану было просто необходимо с ней поговорить. Неважно — о её чувствах, о которых даже не догадывался, или о его собственных чувствах, в которых мало разбирался и о которых предпочитал не думать, дабы не запутаться в клубке мыслей ещё больше. Адриан ступил на мостовую, и его одолела одышка. Сердце затарахтело в груди, захотелось присесть на одну из приветливо пустых лавок, чтобы дать отдохнуть и себе, и ногам. Но покупатели не ждали. В этот раз не было времени, чтобы полюбоваться Маринетт или, на крайний случай, закатом, окрасившем за собой облака в персиковый и лиловый цвета. Чтобы найти клиента, Адриан кинул взгляд на занятые лавочки и на людей, которые облокотились на металлическое, приятно холодящее кожу ограждение. Обычно он доставлял заказы на квартиры, и сегодня в первый раз ему попался достаточно ленивый клиент, ожидающий, что пекарня сама к нему придёт, раз он не хочет идти к ней. Ему резко стало не до клиента. Одна из лавок оказалась занята Габриэлем Агрестом. Его отцом. Его отцом, который настолько редко выходил на улицу, что многие думали, что у него есть пару фобий на этот счёт. Его отец покидал дом и показывался на публику несколько раз: на свои самые грандиозные показы самых грандиозных коллекций. И однажды даже обнял его при всех. Адриан потом весь оставшийся вечер отбивался от репортёров, а ещё неделю отбивался от громким заголовков статей, которые выставляли отца монстром, не способным на проявления любви. А всё из-за его изумлённо распахнутых глаз. Сейчас Адриан смотрел на отца так же. Непонимающе. Испуг, смешанный с удивлением, был одной маленькой волной, едва достигшей шезлонги на берегу моря. Тревожность оказалась второй волной — пугающе огромной, которая снесёт за собой не только шезлонги, но сувенирные магазинчики поблизости. Он же сбежал из дома. Ушёл от отца. И намеревался возвратиться к нему, если его вежливо попросят. Но когда ему представили такую возможность, ему не захотелось покидать Дюпен-Ченов. Ему нравились Том и Сабин, нравилась их выпечка и — в особенности! — круассаны с шоколадом. Но одна мысль сияла ярче всех в его голове — ему нравилась Маринетт. Адриан откинул мысли в сторону, принимая теперь чувства к Маринетт за должное. Он мог подумать о них позже, а его отец, величественно сидевший на скамье, был проблемой номер один. Он предстал перед развилкой. Нужно было решить какой путь выбрать. Их всего два. Помириться с отцом или в конец рассориться с ним. «Что ты здесь делаешь?» — хотелось сказать Адриану. Такая известная персона как Габриэль Агрест, учитывая его нелюбовь к появлением на публику, привлекала внимание. Но он сдержался. — Привет, отец, — вопросительно спросил он, будто прощупывал почву — можно было всё ещё называть Габриэля отцом? — Здравствуй, сын, — на удивление беззлобно ответил Габриэль. И на этом… беседа застопорилась. Адриан всё ещё чувствовал себя неловко. Он положил ладони на предплечья, по которым скользили табуны мурашек. В его руках всё ещё покоился крафтовый пакет с манящими всех круассанами с шоколадом. Он положил их на скамью, но сам не захотел садиться на неё, будто не планировал задерживаться. Маринетт так и сказала ему — «и, Адриан, когда будешь возвращаться… можешь не торопиться». Смутная догадка поразила его. Её подтверждением оказались слова Габриэля. — Та девушка, которая когда-то выиграла школьный конкурс со своей шляпой… — Габриэль остановился, давая возможность Адриану подсказать имя. — Да, Маринетт сказала, что это твои любимые. Габриэль кинул взгляд на пакет в его руках. — Не скажу, что одобряю твой выбор. А Адриан ожидал ещё какого-нибудь фокуса от отца. Всё не может быть так просто и мирно. Их уже поджидает Горилла, чтобы отвезти их домой, в котором он проведёт остаток дней? Или его запрут в каком-то специализированном пансион? Потому что Габриэль Агрест не мог образумиться так быстро. Даже несмотря на могущественный дар убеждения Маринетт. Картинка вдруг сложилась в его голове. Вот, почему Маринетт так запыхалась: ходила просить аудиенцию у Габриэля во имя мирного договора между ними. Вот, почему говорила такие странные вещи таким странным голосом: ей было всё известно, что отец поджидал его. Но он не чувствовал, что это была подлянка от Маринетт. Зато Адриан верил, что всё, что делала Маринетт, она делала во благо. Он бы даже поблагодарил её за такой вклад в примирение между ним и Габриэлем, если бы… был хоть какой-то прогресс. Они до сих пор молчали, отведя взгляды в сторону. Адриану не хотелось грубить отцу, но Габриэль больше не будет пытаться завязать с ним разговор после неудачной попытки. Поэтому он был вынужден ответить. — Ты никогда не одобряешь мой выбор. И тем более — не поощряешь. По лицу Габриэля было понятно, что примерно такой ответ он и ожидал. — Но тем не менее ты ходишь в школу, занимаешься фехтованием и китайским. И, — Габриэль не преминул напомнить ему, — твоя работа моделью. — Моделинг — твой выбор. Как и всё остальное, кроме школы. Адриан неловко пожал плечами, боясь заглянуть отцу в глаза. Не как у его матери, наоборот, пронзительно голубые, как прозрачные льдинки. Габриэль был слишком гордым, чтобы продолжать дискутировать с ним после того, как он сбежал. — Как интересно получается: ты делаешь для меня всё, но в то же время ничего. Да, теперь я кручусь в мире моды, пусть как и модель, но лишь потому, что ты так захотел. Тебе нужен я только для того, чтобы позировать в твоих коллекциях. Адриан грозно выставил палец, указывая на отца. Больше он не опасался встретиться взглядом с глубокими голубыми глаза Габриэля. Он выложил все карты на стол перед Маринетт, почему он не мог сделать это перед отцом? — Я знаю, что ты сейчас скажешь. О да! Адриан действительно знал это. И Габриэль знал, что он знал. — Я попрошу уважать память о твоей матери, Адриан, — отрезал Габриэль, испепеляя его взглядом холодной глубины. — Сколько я себя помню, ты всё делаешь ради матери. Это правда, в этом я даже не сомневаюсь: ты посвятил свою сотую коллекцию ей. Я понимаю, что ты скорбишь по ней. Как и я, — его голос надломился, треснул, как кромка тонкого льда на озере. — Но уже прошёл год. — Да что тебе знать о потере, — зашипел Габриэль, почти не размыкая губ. — Откуда тебе знать, сколько должно пройти времени, чтобы отпустить любимого человека? — Ты потерял жену. А я потерял маму. Человека, благодаря которому я сейчас с тобой разговариваю. И я тоже знаю каково это — лишиться его. Но я продолжаю жить и не останавливаюсь на этом переломном этапе жизни, я даже завёл друзей, которые помогают мне справляться со всем этим давлением воспоминаний! — Для тебя смерть матери — всего лишь этап жизни? Не надо принимать её смерть за должное, Адриан, это могло бы и не случиться, — Габриэль оссёкся и сразу же перевёл тему. — И к слову, сын, у тебя появились друзья лишь потому, что я тебе позволил. — Конечно! Я и живу лишь потому, что ты мне позволил, — отзеркалил Адриан, пылая огнём. — А то что? Давай, запри меня дома как комнатную собачку и не выпускай на свет. Что о тебе подумают тогда? Его уже не остановить. Если он начал высказываться, то для полноты картины ему нужно выложить всё. Адриан больше не контролировал руки, яро жестикулируя ими. Будто это могло помочь убедить Габриэля в правоте его точке зрения. — Для тебя ведь важна только репутация как дизайнера и моя мама. Как поживает твой сын тебе совсем не интересно?! За целых две недели ты мне ни разу не позвонил, небось думал, что наконец отдохнёшь от меня! — выпалил Адриан и отвернулся от Габриэля. Видеть его непроницаемое лицо было ужасно. Нельзя даже понять, злился он или был уже в конкретном гневе. Приветственные лучи обдали его слабым теплом. Солнечный диск уже не так сильно ослеплял, пока разные краски от выразительного красного до нежно-сиреневого манили взгляд. Адриан устало костяшками протёр сонные глаза, потом за ненадобностью подпёр ими щёки. «Какой вообще в этом смысл? Разговаривать об отце проще, чем разговаривать с ним», — пессимистично подумал Адриан. Вдруг на его плечо легла массивная ладонь отца. — Адриан… Адриан вздрогнул, но не оглянулся. — Мне… интересно, как живёт мой сын. В особенности за те две недели, — с расстановкой произнёс Габриэль. Между словами выстроились большие пропасти-пробелы, потому что Габриэль не продумал диалог и не догадался, что речь зайдёт в это русло. А Адриан за те две недели у Дюпен-Ченов стал слишком дерзким и посадить его в машину стало трудной задачей. — Да ладно! — пробурчал он. Габриэль промолчал, всеми силами пытаясь поддерживать ту мирную позицию, которая ненадолго возникла между ними, а иначе бы они не стояли тут и не глазели на закат. Адриан бы проникся этим маленьким проявлением любви от отца, коих случалось немного, но их плечи даже не соприкасались. Он не чувствовал отцовского тепла, которое всегда надеялся получить. — Я всё делаю для тебя. Всё, что ты от меня требуешь! — Адриан всплеснул руками, наплевав на мысленную пометку «больше никогда в жизни не разговаривать с Габриэлем Агрестом по причине его упёртости, которой позавидуют даже самые настоящие ослы». — Но тебе всегда будет недостаточно. Он действительно делал для отца всё. Не перечил, вырос вежливым культурным человеком. Достойным продолжением рода Агрестов. Даже занимался ненавистным ему моделингом. Почему ненавистный? Так всё просто: его буквально заставляют притворяться на камеру, застыв в неестественной позе с такой же неестественной улыбке. Это не может нравиться. — Всё не так, как кажется, — попытался оправдаться Габриэль, но Адриан посчитал его попытки жалкими. — Ну так объясни мне! Что есть на самом деле, а что — мои выдумки! Или ты слишком долго жил вдали от реальности? Похоже до мирного договора сегодня дело не дойдёт. По крайней мере, пока Габриэль не объяснится. А Адриан не потерпит больше «скорблю по моей матери вот уже целый год и никак не могу с ней расстаться». — Почему ты считаешь, что мне всегда будет недостаточно твоих стараний? — осторожно спросил Габриэль. — Если бы я старался достаточно, то ты бы меня не запирал. Адриан резко развернул голову, чтобы заглянуть в обжигающе голубые глаза отца. — Или есть ещё какие-то причины? Никто из них не улыбался. Лицо Габриэля выглядело ещё хмурее и недовольнее, чем обычно. — Есть. И ты о них знаешь. Эмили. Твоя мать. С каждым упоминанием его мамы Адриан закипал сильнее. Казалось, они уже тысячу раз успели обмусолить эту тему, но Габриэль каждый раз возвращался к ней. — Твои глаза, — Габриэль, вторя его движениям, повернулся лицом к Адриану. Мятно-зелёный, как у мамы, встретился с голубым, чужим. — Они цветом как у Эмили. Они напоминают мне о ней каждый день, когда я вижу тебя. Они позволяют мне не забывать о ней, помимо портретов на стенах. Благодаря этому я всё ещё работаю и творю. Твои глаза… они — это всё живое, что осталось от Эмили. Голос Габриэля был твёрд как камень или как металлическое ограждение под их руками. Он не сомневался в том, что говорил. И верил, что это могло помочь Адриану разобраться во всём. Это ли не повод к подписанию мирного договора? — Ты считаешь, что я запираю тебя дома потому, что твоих стараний недостаточно. Что ж, их больше, чем достаточно, — усмехнулся Габриэль. Но это не та причина. Я уже назвал их — твоя мать и твои глаза. Всё, что осталось от Эмили, — глухо повторил Габриэль. Вдруг стало так тихо, будто тишина стала осязаемой и скрыла их в мыльном пузыре, отделив от окружающих. — Дело в том, что я не хочу тебя потерять. — Потому что я — ходячее напоминание о моей маме?! Лишь поэтому… — надежда в глазах Адриана сменилась разочарованием и болью. — Я был лучшего мнения о тебе, отец. Адриан собрался уходить. Но на его плечо вновь легла тяжёлая ладонь отца. — Не только. Ты всё, что у меня осталось. Не от Эмили. Ты — единственное, что действительно имеет значение в моей жизни, сынок. А может, для мирного договора всё-таки останется время?