От того, что я это скажу, зад болеть не перестанет!

Я последняя сволочь, знаю. Так, кажется, начинается не только эта единственная глава). Я с трудом написал это главу, просто по тому, что она мне не давалась. Кстати, две трети главы писала бета (какие, говорить не буду, никогда не догадаетесь), так что она тоже молодец. Мы вымучивали эту главу очень долго, но она всё-таки написана. Труднее всего было то, что я, действительно, не знал, как могли бы поступить Кеша и Мир в тех или иных обстоятельствах, так что честно пытался войти в роль то одного, то другого. В итоге получилось то, что получилось. Мне действительно стыдно за сложившуюся ситуацию, но надеюсь, что так ужасно в дальнейшем дело обстоять не будет. Я очень старался, извиняюсь за задержку, поистине хамскую, я бы сказал, но это вы уже читали много раз. Просто надеюсь, что всё не так плохо и мне всё ещё есть ради кого трудиться. P. S. Будете хвалить - хвалите и бету, будете ругать - ругайте только меня) Надеюсь, вы с пониманием отнесётесь к этому ^_^ Лис. Мы действительно очень долго трудились над главой, но труднее всего было её выложить. Что, почему и как рассказывать не буду, потому что в это ооочень трудно поверить, так что даже не буду загружать вас :) Собственно, добавить мне нечего, разве что так же принести извинения, что я и делаю. Ну, могу ещё предоставить бонус в виде упортого стишка от лица упоротого Мирослава (Господи, это ху... худое чудовище уже как родное стало =_=) З. Ы. Не спрашивайте, почему стишок так называется :))) ELF.

- Послушай, я тут посмотрела на твоего Мира, и в моей голове родился... ну, назовём это стихом... в общем, в моей голове родился стих, который идеально подходит твоему персонажу: "Я тебя люблю" Я мотылёк, а ты мой пони, И твой халатик кружевной Меня зовёт, и даже манит Спалить его ко всем херам. Мы будем бегать под луною, Вдыхать пыльцу с родных полей, Я подарю тебе пингвина, А ты всучишь мне половик. Ты станешь петь свои баллады «Какао», «вантуз», «тракторист», Тут восхищусь я «Как прекрасно!» И кину луковкой в тебя. Потом пойдём, ограбим банки, Чтобы купить мне сапоги, Но сапоги мне не нужны ведь, Мы отдадим их карасю. Ты скажешь мне, что я твой сахар, Что я морковочка твоя, Что без меня, как без горелки, Не сможешь ты поджечь сарай... А я тебя так ненавижу, Настолько сильно, что люблю, Я уебу тебя матрёшкой И буду дальше нюхать лак. - Если ты не скажешь мне, где ты спрятала траву, я запрещу тебе писать стихи.

Утром мы едва не опоздали на завтрак. Но даже при осознании сего факта, стоя в ванной, умывались мы крайне лениво и неспешно, сонными полузакрытыми глазами вперившись в зеркало. Я стоял в одних штанах, а Тамерлан в своей дурацкой пижамке. Хотя чего это я, у меня ведь такая же. В голове была всего пара мыслей, остальные же никак не желали просыпаться. Но те, что я всё же успел выловить, были весьма... интересными. Одна меня ну очень занимала, а другую я пытался отогнать как можно дальше. Первая моя мысль звучала примерно как «Интересно, какого цвета у Тамерлана глаза на самом деле?» и я тут же поспешил её озвучить. Услышав мой голос, до этого, видимо, забыв о моём существовании, Мелкий подскочил и чуть не уронил на пол зубную щётку. Он быстро прополоскал рот, поставил зубную щётку в стакан и только после этого повернулся ко мне. – А тебе зачем? – Интересно. Вот ты вообще эти линзы дурацкие снимаешь? А то я как не посмотрю на тебя, вечно ты с ними. – Снимаю, конечно. Просто ты не замечал, наверное. – Как?! Я просыпаюсь – ты спишь, я засыпаю – ты спишь. Просто скажи, когда?! – Как раз когда «сплю». – Эээ... это как? Тамерлан вздохнул, опустил голову и странно посмотрел на меня исподлобья, затем опустил взгляд. – Ну вот так. Он уже собирался выйти, но я тут же повис на нём. Вообще, наверное, всем уже известно, что если мне что-то интересно, то я становлюсь пиявкой. Этакое магическое преображение без всяких усилий. – Да погоди ты! – парень повернул голову и, похоже, наши лица оказались слишком близко, потому как стоило ему это сделать, и он тут же вздрогнул и смущённо отвернулся, я же сделал вид, что не заметил этого. И вообще. Не я ночью полез его целовать. Да-да, я не я, и жопа не моя! – Ну, правда, какого глаза цвета? Эй, сними линзы! Дальнейшее моё нытьё слушать не захотели, просто-напросто скинув мои руки. – Слушай, пошли уже завтракать, а? – Сними-и-и! – Кто из нас тут подросток?! – Тебе так трудно, что ли? – Ладно. Ладно! Так и быть, я сниму. Но ты молчишь сейчас, молчишь и потом. Хорошо? Надо же, мне условия ставят. И кто – шестнадцатилетний пацан. Чего он только стесняется? Пока я был погружён в свои мысли, Мелкий уже потянулся к глазам, стоя у зеркала. Ёпт! – Стой! Подожди, я отвернусь! Мне хватило того, как это делал Женя! Ну, правда, терпеть не могу, когда люди снимают или надевают линзы. Может, в этом нет ничего страшного, но, знаете, смотреть действительно не очень приятно. – Можешь... можешь смотреть... Если честно, то сначала я ничего не понял, мне показалось, что оба глаза обычного карего цвета, но как только я подошёл поближе, то понял в чём дело и онемел. Один глаз действительно был ярко-карий. Один. Второй же был... насыщенного зелёного цвета. С ума сойти. Так у мальчишки глаза разные... серьёзно, впервые вижу такого человека. – Ну ни хренюсики... – я попытался получше рассмотреть глаза Тамерлана, но он быстро повернул голову в другую сторону. – Но... подожди... чего ты стесняешься? Это же... да ох... охереть просто! – Вот именно из-за таких постоянных возгласов я и ношу линзы. К тому же... ничего красивого в этом нет. – Было заметно, что он очень смущён и ситуация ему явно не нравится. – Почему? Это ведь... здорово! – Ничего хорошего, – буркнул парень и поспешил вновь надеть линзы. Сейчас я даже отвернуться не смог, стоял на месте, поражённый таким поворотом. Разный цвет глаз. Зелёный и карий... пиздец. Удивительно! – Всё, идём. И это... прекрати думать вслух. За завтраком Тамерлан молчал, ел, поднимал изредка на меня нечитаемый взгляд, затем снова ел и продолжал молчать. Слева от меня сидел Жека, который уже не ел, не пил и даже не смотрел на меня, а просто тупо молчал. И я молчал тоже. Ну а что, я рыжий, что ли? Кстати, о рыжих... блядь... Ночью, думая над своими жизнью и судьбой, я пришёл к, на мой взгляд, абсолютно верному умозаключению, что не зря эти слова женского рода. Ведь слова-то и красивые, и значимые, но... да простят меня все люди русские, но так качественно ебать человека в переносном (а иногда и не очень) смысле могут только они с завидными чисто женскими упорством и стервозностью. – Утра доброго. Не помешаю? Честно, секунды две я думал, что подавился ложкой, но это оказались всего лишь ёбаные мюсли... Тамерлан с совиным удивлением уставился на то, как я пытаюсь откашляться, а Женя, очнувшись, поспешил ответить на вопрос... кого, как вы думаете? О да, именно... – Кеша? Нет, что ты, рад тебя видеть! А я-то как рад, щас вот возьму и уссусь от радости... – Я, знаете ли, пойду пожалуй, – промямлил я, поднимаясь и намереваясь быстрее слинять куда подальше. – А... так мне Мирослав, собственно, и нужен был! – вскакивая со стула, тут же испортил мои превосходные планы Кеша. – Твою-ж-мать-то-чё-ты-творишь-сцуко! – пропищал сквозь стиснутые зубы, после чего улыбнулся и с косой-кривой улыбкой уже нормально ответил: – Ну что ж, рад буду помочь. Меня смутило уже то, что мы пошли в сторону жилых номеров, а не куда-то ещё. Он, что, собрался обо всём в своём номере говорить? Или ему что-то другое надо? Ах, нет, вряд ли, соберись, Мир. Чёрт... но ведь так хочется, чтобы он сделал... ну, что-нибудь... Господи, нет, хватит, я же не какой-нибудь ебливый кролик! Да и Кеша, вроде, тоже. Кстати, о Кеше... Он ведь изменился. Я, наверное, ошибся, когда назвал его мужчиной. Да, он стал мужественнее, черты лица заострились, плечи стали шире. Но он всё ещё выглядел молодым парнем, а не мужчиной. Хотя ему ведь... кажется, ему всего двадцать шесть. И волосы он, к великому счастью, красить перестал. Да и глаза тоже. И вообще выглядит нормально, а не как панк или гопник. Густые волосы до плеч, с крупными мягкими кудрями на концах, только у лица они, кажется, острижены короче, светлая приталенная рубашка и зауженные тёмно-серые брюки. Почему, чёрт возьми, он не был таким, когда мы... да не важно. Мы как раз подошли к номеру, который оказался последним в коридоре. На стене над дверью висел старенький светильник в форме поднятого вверх бутона. Двери на этом этаже были немного другими, нежели на нашем. Темнее и с другим узором. Номера на дверях были те же – крупные, выпуклые, местами косые и с практически полностью стёртой позолотой. К слову, Кешин номер был обозначен цифрой 512 и находился как раз над комнатой Либи и Жеки. Кеша (хотя сейчас язык с трудом поворачивается его так называть) неспешно достал ключ и открыл дверь, пропуская меня вовнутрь. Что ж, я не дама, но спасибо за твою галантность. Номер внутри мало чем отличался от нашего, разве что кровать была двуспальной, а тумбочка всего одна. По правде говоря, нервничать я стал ещё сильнее, стоило мне войти в номер, сердце жутко грохотало, так, что я буквально слышал его удары, руки уже были мокрые. Да, да, даже у эгоистичных красавчиков иногда потеют ладони, что тут поделаешь, никто не идеален! На негнущихся ногах я подошёл к креслу у журнального столика и плюхнулся в него, Кеша уселся во второе кресло и, не делая никаких пауз, сразу перешёл к делу. – Ну так что там со списком? Надумали вчера ещё что-нибудь? – Эм... Да, кое-что переделали. – Я вытянул из заднего кармана джинсов листок с перечисленными блюдами. Кеша взял его, не коснувшись моих пальцев, хотя свёрнутым листочек был довольно маленький. – Третье и седьмое можно исключить. Так много десертов не нужно. И если где-то есть чеснок, то не добавляй его в блюдо, пожалуйста. Пока я вносил поправки в список и делал пометки взятой со столика ручкой (кстати, похоже, Кешиной и довольно дорогой), Кеша помолчал, а затем так резко переключился на другую, совершенно не желательную для меня тему, что я даже вздрогнул. – Почему ты так бросил меня тогда? – О чём ты? – конечно же, я прекрасно знал, о чём речь, но это не значит, что я готов был говорить об этом. – Ничего толком не объяснил, – словно бы пропустив мой вопрос мимо ушей, продолжал Кеша, – говорить не захотел... Я даже потом звонил твоей сестре, чтобы убедиться, что с тобой всё нормально. Я отложил ручку. – Тогда это казалось единственным верным вариантом. Я устал и... совершенно не имел понятия, что делать! Сам подумай, мне было всего шестнадцать! Ты трахнул меня в пятнадцать, как думаешь, не отразилось ли на мне всё это? Пятнадцать лет, да я был мальчишкой, даже не знаю, зачем ты это сделал! Это ведь ужасный поступок! Потом ты сбежал, потом снова объявился. Да, мы же, вроде как, встречались... Что за бред. Как ты мог так поступить?! Ты же просто трахал меня, иногда, не спорю делая что-то милое, но в итоге снова возвращаясь к банальному сексу, а я... что с меня можно было взять? Ты, конечно, поразил меня, я не мог сделать что-то другое, это ведь было так по-взрослому для подростка. Ты испортил меня. И снова бросил. Я должен был оставаться нормальным? – начав эту гневную тираду, я даже не заметил, как перешёл на шипение и вперился в парня напротив остервенелым взглядом. – Но я просто хотел проверить, любишь ли ты меня, когда звонил тебе в последний раз. Это была проверка. Просто шутка! – возмутился в ответ Кеша, тоже становясь нервным. Вот и сошла наша беседа с красивой театрально-деловой дорожки в страшные дебри глупых отношений. Ну что ж, рано или поздно это должно было случиться, надо было понимать, на что я иду. Но понимал ли это Кеша? Честно, я не готов был увидеть его таким. Словно бы утонул, словно бы это сон. Если так, то хочу проснуться. Эх... что-то не выходит. – Люблю? Какая любовь! Ещё раз повторяю, вспомни о моём возрасте! Очень сомнительная любовь может быть в это время, не находишь? И знаешь, что, – я встал с кресла, не в силах совладать с собой, – слишком жестокая шутка получилась. – Жестокая? Тебе ли говорить о жестокости! – усмехнулся парень. – Что? – я опешил. Кеша встал и, сузив глаза, тоже перешёл на злое шипение: – Ты и в свои пятнадцать-шестнадцать умудрился обогнать многих людей по жестокости! – впервые вижу его таким злым. По-настоящему разгневанным, едва сдерживающимся, чтобы либо не наорать, либо, того хуже, не избить до полусмерти. – Может быть, ты не знал, но сейчас давай! Откроем тебе глаза! Я, так скажем, уж покажу тебе тебя же самого со стороны! Когда ты издевался надо мной и ни во что меня не ставил, я прощал тебя. Когда ты не поздравил меня с днём рождения, я про... – Стоп! – перебил я его. – Но я не знал, когда у тебя день рождения! Надо было сказать! Парень истерически хихикнул и усмехнулся. – А я ведь говорил! И когда ты спрашивал, и потом раза три. Но как же, кроме тебя самого тебе никто не интересен! – он выдохнул, и, казалось бы, взял себя в руки, но я уже буквально слышал, как он гудел от злости. – Так вот, я прощал. И когда ты нагнул меня тогда в кафе, я тоже простил. И тебя даже не интересовало, что это, возможно, был первый раз, когда я находился в роли пассива, что меня, мать твою, никто никогда не напяливал! Ты просто, пардон, выебал меня, как сидорову козу! Но я простил! Он уже сорвался на крик, а я замер истуканом, даже не моргая, абсолютно потеряв дар речи. Едва ли я нашёл, что на это ответить. – Я действительно был таким..? – Да! И сейчас, знаешь, ты вряд ли отличаешься от прежнего тебя. Такая же сволочь. Что с тобой стало? Трахаешься со всеми подряд... нормально ли?! Только и умеешь, что причинять всем боль! Ты рождён быть эгоистом, как видимо. Этакая сволочь в квадрате... – под конец он стал говорить если и не спокойно, то уже тихо. – М-м-м... да... – я не смог сдержать злой улыбки, пытаясь справиться с откровенной уже истерикой. – Ты прав, сволочь я ещё та! И эгоист. И тиран! И любить я не умею. И не любил тебя. Никогда. Ты зна-а-аешь это. Сам понимаешь теперь, что всё, что было между нами – просто дрянь и идиотизм! Но... – я выдохнул, заставляя себя улыбнуться нормально и сказать то, о чём я думал все эти пять лет. – Ты мне нравишься. – Интересно, во что же ты умудрился влюбиться, если ты меня никогда не любил, и не виделись мы пять лет? – с сарказмом протянул парень. – Наверное, в своё воображение. Но, кроме того, даже тогда в некоторые моменты ты был очень-очень милым. Вот в это, я думаю. Теперь пришла очередь растеряться Кеше. Он закрыл глаза и, понурившись, покачал головой. Затем посмотрел куда-то в сторону. – Оставь это. Я женюсь, и лучше тебе прекратить думать об этом. Всё было нелепо и таковым остаётся. – Я понимаю, – сказав это, я вышел в коридор и продолжил, не глядя на Кешу. – Но мне всё равно... всё равно немножко больно. – Мне тоже... – от этих слов я вздрогнул, удивлённо распахнув глаза, но всё ещё боясь обернуться. – Немножко... – после этого дверь захлопнулась, и я вздрогнул ещё раз, невидящим взглядом уставившись в стену. – Не думать?.. Сам-то в это веришь? – произнёс в пустоту и совершенно опустошённый пошёл вниз, совершенно не зная, что теперь делать. Работать? Пожалуй, единственное, что поможет мне отвлечься. Не получается у меня отдыха. И вроде бы всё не так плохо, не самое худшее, что может быть. Но, с другой стороны, настолько неплохо, что удавиться хочется. М-да... так, как ебёт жизнь, не ебёт никто. Пора бы уже запомнить, Мирослав.