Аромат египетского лотоса

Все десять дней, прожитых Амалией в Ершалаиме, ей казалось, что она попала в очень странный мир. В нем с ней говорили и отвечали ей камни, небо, пальмы и фонтан в саду, колонны, бронзовая статуя – словом, все, кроме людей. Амалия беспрепятственно гуляла по прекрасному саду, дворец казался ей диковинным, но не враждебным – в нем словно все было направлено на то, чтобы разбудить и обострить восприятие. Амалии казалось, что, после того, как она всматривалась в узоры мозаичного пола дворца, краски всего окружающего становились ярче, резче выступали детали, а лица и поступки людей особенно врезались в память. Сам Понтий Пилат, о котором отец ее отзывался как о честном малом и прекрасном служаке, казался заведенным раз и навсегда механизмом для отправления государственной службы. На пятый день он стал приглашать Амалию разделять с собой завтрак, во время которого каменным голосом отдавал приказания слугам. С каменным же лицом он удалялся в свои отдельные покои, где встречался с военными и гражданскими чиновниками, с представителями местной власти, читал и писал. Никогда нельзя было понять, хорошо или плохо прошел деловой день прокуратора - с тем же непроницаемым выражением он выходил, чтобы совершить свою обязательную, одинокую прогулку по саду. Было в этом шествии что-то жуткое, почти роковое – безмолвный одинокий человек, шаркающей походкой кавалериста шествующий, заложив руки в складки тоги, по дорожкам сада между пальм и кустов гибискуса и сопровождаемый лишь своим огромным остроухим желто-серым псом, столь же безмолвным как и его хозяин. И в этом Пилат тоже был похож на театрального бога из машины, говорящего и делающего лишь предписанное ему ролью, и не обращающего внимания ни на что за пределами этой роли. Два-три раза Амалия видела того самого высоченного кентуриона, который имел несчастье стать жертвой припадка, но ей всякий раз казалось, что Марк Кассий Крысобой (от Тирона, сведшего знакомство с легионными кашеварами, она узнала, что так именуют ее невольного пациента) сознательно избегает ее. Солдаты особой кентурии, охранявшей прокуратора, также не казались одушевленными существами – если в первый день по прибытии она слышала какие-то добродушные шуточки в отношении себя, то уже на второй день легионеры обходили ее десятой дорогой. Иногда, как ранним утром первого дня, из флигелей в тылу дворца, где размещались солдаты, доносились заунывные в своей привычности вопли наказываемых. В первый день вопили особенно громко – вечером того дня Тирон сообщил своей госпоже, что кентурион собственноручно жестоко высек троих солдат за отпускаемые ими шуточки касательно появления женщины-римлянки во дворце Ирода Великого. Единственным человеком, кроме Тирона, который сколько-нибудь обращал внимание на новую насельницу резиденции прокуратора, оказался Афраний Бурр, тот самый неприметный римлянин, который был спутником Амалии на триере и потом любезно пригласил ее в свою повозку, чтобы доехать до Ершалаима. В резиденции прокуратора он был частым гостем, и неизменно они с Пилатом удалялись в покои прокуратора для разговора с глазу на глаз. Афраний всякий раз приветливо заговаривал с девушкой, встречая ее в саду, и неизменно она подпадала под обаяние его мягкого негромкого обволакивающего голоса. Он интересно и красочно рассказывал ей о здешних местах – по словам Афрания, он хорошо знал этот край. Амалия слушала его, раскрыв рот, и лишь когда Афраний уходил, ей вспоминалось что-то темное и угрожащее, связанное с ним. Она никак не могла вспомнить, что же такое неприятное связано с Афранием, однако к чувствам своим Амалия привыкла прислушиваться, и это мешало ей вполне довериться ему. Несколько раз Афраний говорил об экзотической красоте Ершалаима и всякий раз разговор его сводился к тому, что при римской власти женщине стало безопасно ходить в город – по крайней мере на базар, где молодая привлекательная девушка может найти немало прекрасных украшений и искусно украшенных восточных тканей. Амалия никак не могла понять, к чему это говорилось – ей в спутники Афраний себя никогда предложить не пытался. Однажды за завтраком Пилат заговорил о прибытии в Ершалаим нескольких купцов, привезших груз индийских тканей. Он выразил желание видеть племянницу Валерию, как почему-то назвал прокуратор свою подопечную, в наряде, достойном ее красоты. Для чего снабдил ее достаточной суммой денег и позволил отправиться в город в сопровождении ее слуги, сказав, что этого будет вполне достаточно для того, чтоб девушка чувствовала себя в безопасности. Пестрый, шумный водоворот базара захватил девушку, резкие запахи ароматических веществ и пряностей ударили в нос, яркие краски радостно кинулись в глаза, словно только и дожидались, что она обратит на них внимание. И торговцы, как показалось Амалии, тоже только ее и дожидались. Она прошла мимо лавки с благовониями и ароматическими маслами, в которой сидел старый сморщенный желтокожий египтянин с лицом обиженного жизнью попугая, и вернулась, привлеченная густым, пьянящим запахом розового масла. - Роза масло хорошо пахнуть, госпожа! – заговорил египтянин на ломаной латыни, приметив ее интерес и решив не выпустить покупательницу. - Откуда оно? – спросила Амалия на безупречном греческом. - Из Египта, госпожа, – оживился и обрадовался ее вниманию торговец. Он нырнул под прилавок и с видом заговорщика достал большую склянку толстого стекла. - Розовое масло – это для богатых и неумных, госпожа. Для тех, кто не понимает. А для таких, как вы – это! – он осторожно капнул из склянки на полосочку папируса и протянул ее Амалии. – Попробуйте, госпожа! От папируса шел аромат,однако он не был густым и сладким как роза, не был тяжелым и порочным, как амбра, не был благостным как бензой, не был высокомерно-холодным как бергамот. О, этот запах не похож был ни на один аромат из знакомых Амалии. Он был сладок, но не приторен, свеж, но не холоден – он был мил и ласков, как улыбка ребенка. - Что это? Как это прекрасно! – проговорила Амалия изумленно, снова и снова вдыхая удивительный аромат. - Лотос, госпожа. Это чистый экстракт лотоса, аромат, оценить который способно только чистое сердце… …Тирон, бдительный и осторожный, старался не отходить от госпожи, но внезапно в толпе мелькнуло смуглокожее горбоносое лицо, показавшееся сирийцу знакомым. Он отвлекся только на мгновение, чтобы убедиться, что обознался – но этого оказалось достаточно, чтобы, оглянувшись, не найти рядом девушки. Тирон заметался, расталкивая прохожих, кидаясь из стороны в сторону как потерявший след охотничий пес – но все было бесполезно. Госпожа исчезла. Тирон ощутил холодок вдоль позвоночника, вспомнил большие темные глаза покойного хозяина, не требовавшего – просившего его, Тирона, не оставить свою единственную дочь. Просившего – не требовавшего, и оттого просьба эта была такой, какую непременно должно выполнить. Он сделал еще один рывок в толпу, молясь всем богам, каких мог вспомнить – и своим, и римским. И вдруг у одной из лавчонок с благовониями увидел багряные плащи римского патруля и высоченную фигуру кентуриона Марка Кассия, заслоняющую от толпы заходящее солнце. Тирон очень плохо понимал по-арамейски и смог лишь уразуметь, что здоровенный римлянин готов был за что-то разорвать на куски красивого светлобородого человека в щегольском хитоне, испуганно пятившегося от него и, должно быть, больше всего желавшего в данное мгновение смешаться с уличной грязью. Но светлобородый сразу перестал занимать Тирона, когда он увидел Амалию, стоящую прямо позади кентуриона. - Госпожа... - Тирону потребовалась вся его храбрость, чтоб подойти к девушке – холодная ярость римского кентуриона внушала ему непреодолимый страх. Уже после возвращения Амалия рассказала вольноотпущеннику, что тот самый светлобородый красавец и щеголь почтил ее своим вниманием – вернее, думал, что почтил. И когда она по-гречески заметила, что подобное щегольство приличествует скорее женщине, нежели настоящему мужчине, светлобородый больно схватил ее за руку, осыпая, верно, бранью на местном языке. И неизвестно, чем дело бы кончилось, если бы не появившиеся легионеры во главе с Марком Кассием. А на следующий день, вернувшись после утренней трапезы, где он находился при госпоже, Тирон был удивлен безмерно – на столике в комнате Амалии появился маленький стеклянный флакончик с ароматным маслом. Пока Тирон оглядывался, недоумевая, кто бы мог принести этот флакончик, Амалия вынула крохотную пробочку и вдохнула аромат. На ее лице появилась робкая и ласковая улыбка, которой Тирон не видел с того самого времени, как покончил с собой ее отец. - Лотос… - прошептала Амалия по-гречески. А Тирон, припомнив вдруг, как его недавний приятель - кашевар дежурного манипула - говорил, что Марк Кассий собственноручно порол именно тех, кто рискнул солоно пошутить о появившейся во дворце Амалии, глубоко задумался. Природа чувств этих римлян с некоторых пор стала для него сплошной загадкой. *** «Афраний – Луциллию шлет свой привет. За свою долгую службу я не раз и не два был свидетелем того, что в самых запутанных делах решение приходит неожиданно и оттуда, откуда прийти, казалось бы, никак не могло. По видимости, сейчас именно такой случай. Но – обо всем по порядку, мой благородный друг и покровитель. Итак, дочь Проба поселилась во дворце Ирода Великого. Мне стоило немалого труда убедить прокуратора в необходимости быть с ней поласковее – например, приглашать если не к обеду, то хотя бы к утренней трапезе. Сам я также несколько раз говорил с этой девицей – она оказалась весьма образованной, отлично знает греческую и римскую словесность, наизусть цитирует Софокла и Демокрита. Хотя, зная о странных воззрениях ее отца, не пристало удивляться, что он способствовал блестящему образованию дочери рабыни. В то же время она весьма свободолюбивого и пылкого нрава, ум у нее живой и открытый, и, признаюсь, общаться с ней было бы приятно, если бы не ее низкое происхождение и возможное участие ее отца в заговоре. Я исподволь заговаривал о красотах Ершалаима и прелестях его большого богатого базара – не сомневаюсь, что здесь находится тот или те, к кому ее отец испытывал доверие. Мне казалось, что дочь, столь преданная своему отцу, не преминет воспользоваться предоставленной свободой и попытается связаться с этим "кем-либо" здесь, в Ершалаиме, или же в окрестностях. Вследствие этого я поручил нескольким своим агентам с особым вниманиям следить за ее слугой. Однако вольноотпущенник ни с кем, кроме легионных кашеваров и коноводов, знакомств не водил и никуда в одиночку из дворца не отлучался. Так прошло несколько дней, прежде чем, следуя моим советам, прокуратор, которого также тяготит приписываемая ему дружба с Валерием Пробом и его кружком, сказал Валерии весьма прямо, что желал бы видеть ее в обновках, и даже ассигновал ей некоторую сумму. В продолжении всей прогулки юной Валерии за ней неотступно следили мои люди, однако никакой попытки встретиться с кем-либо или передать нечто с посыльным сделано не было. Единственный, с кем она говорила, был египетский продавец благовоний. И вот тут-то мы подходим к событию, приведшему меня к решению, которое может показаться тебе неожиданным. К девушке неожиданно прицепился какой-то местный красавчик. Валерия вышла из дворца в греческой одежде и говорила по-гречески, оттого, должно быть, ее и не сочли римлянкой. Внимание этого красавчика может быть не случайным - лицо девушки не было ярко накрашенным, как красят его многие местные женщины, одета она была скромно. Хотя, должен признать, что ее красота хорошо приметна и без сурьмы и румян. Мои люди были строго предупреждены ни в коем разе не обнаруживать себя, потому оставались в стороне и тогда, когда ершалаимец (очевидно, он перебрал хмельной сикеры) схватил Валерию за руку и принялся осыпать оскорблениями в ответ на колкость, сказанную ею. Спас девушку римский патруль, неизвестно как и зачем оказавшися в этот час на базаре. Еще более странным было присутствие в этом патруле кентуриона Марка Кассия, который едва не убил злосчастного ловеласа и самолично сопроводил Валерию и ее слугу во дворец. Я ломал голову над этим происшествием, пока не вспомнил, как смотрел Кассий на девушку после того, как она помогла ему придти в себя после припадка падучей. Еще более понятными мне стали причины произошедшего, когда я узнал, что тем же вечером Кассий, переодевшись в простой хитон (с его ростом и изуродованным лицом трудно остаться незамеченным) отправился в город, в лавку того самого египтянина. А наутро именно он (ума не приложу, как ему удалось сделать это незаметно и бесшумно – слуга, донесший мне об этом, сказал, что заметил Кассия уже выходящим из комнаты Валерии) принес девушке стеклянный флакончик. Это может показаться достойным какого-нибудь поэта - чудовище, воспылавшее страстью к прелестной деве. Но я лишен возможности смотреть на данные обстоятельства с такой точки зрения – я сыщик, а не поэт. Потому я решил как можно более способствовать развитию отношений Кассия и Валерии, в надежде, что девушка станет менее осторожной. Влюбленные парят на крыльях и оттого не замечают, как ноги их запутываются в придорожной траве. Конечно, не приходится ожидать, что такая красивая девушка как Валерия ответит взаимностью этому Кассию. Однако любое мужское внимание льстит молодым особам» *** Ах, как ошибался душевед и сердцезнавец Афраний, полагая дочь Валерия Проба привычной к мужскому вниманию! Мужчины, собиравшиеся в доме ее отца и ведшие с ним ученые философские диспуты, смотрели на нее со вниманием вплоть до того, как теми или иными окольными путями (а что можно утаить в таком месте, как Рим?) узнавали, что ее мать - германская рабыня, а после вольноотпущенница. И то, что Валерий официально признал девушку своей дочерью и дал ей свое родовое имя - ничего не меняло. Все эти люди вели красивые разговоры о равенстве, о единой природе всех живых существ, однако всосанные с молоком матерей и кормилиц принципы были сильнее отвлеченных рассуждений. И очень скоро Амалия это поняла и вполне прочувствовала. Ей никогда не стать вровень с этими учтивыми и высокомерными господами. Ее сердечко, бывало, тянулось то к одному, то к другому из отцовских друзей - но всякий раз намек, слово, да и простой взгляд безошибочно указывали ей ее место. Ее не считали рабыней или женщиной для утех, однако в ней не видели и женщины, достойной уважения. А уж после смерти отца Амалия окончательно стала для окружающих чем-то сродни прокаженной. Именно оттого поведение Кассия, защитившего ее на базаре так, как надлежало бы защищать римлянку, настолько ее поразило. И заледеневшее сердечко потянулось к источнику тепла, которым стал казаться великан-кентурион. *** Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, никак не хотел оказаться хоть сколько-нибудь вовлеченным в заговор против императора. После казни Элия Сеяна,* который к нему благоволил, Пилат часто ощущал себя беззащитным – слишком легко было оступиться и потерять все то, чего ему пришлось добиваться своим потом и чужой кровью. Пусть эти идеалисты вроде Валерия Проба или его приятелей, благородных патрициев, шепчутся о возрождении республики и устранении тирании, он, Пилат, не может этого себе позволить. Слишком многое против него, Пилата - он, в конце концов, всего лишь всадник, пусть и Золотое Копье. Слишком многие против него – не только первосвященник Каифа, ненавидящий его после истории со строительством водопровода и разгоном мятежа, с ним связанного, но еще многие и многие, и в Риме в том числе. А сейчас ему предоставлена хорошая возможность разом заткнуть рот всем своим врагам – он раскроет заговор, найдет тех, кто скрывает (или делает вид, что скрывает) то подлинное, последнее завещание божественного Августа Кесаря, в котором принцепс называл своим преемником не нынешнего принцепса Тиверия Августа, а его племянника Постума Агриппу… Он, Пилат, правильно все рассчитал, когда приказал Марку Кассию попытаться войти в доверие к Валерии. Кассий верен ему безоговорочно - никакая тайная служба и никакой ее начальник не может перебить верности, скрепленной кровью и смертью. Именно он, Пилат, когда-то спас молодого легионера от судьбы калеки. Именно его, Пилата, личный лекарь смог так-сяк поставить на место разбитые кости и хрящи лица Марка. Ведь многие умерли оттого, что их раны просто сгнили, а уж с таким-то увечьем… Нет, Марк благодарен и предан Пилату – такие как Марк, железные люди с сердцем, обросшим шерстью, умеют быть преданными, ибо иные, более глубокие и тонкие, чувства им недоступны.