Разорвано

Горячка выламывала кости, скручивала сухожилия и с силой била по нервам. Вэй Усянь едва приходила в себя, чтобы мельком за приоткрытыми ресницами разглядеть неясные силуэты, обрывки фраз чужих голосов, что прежде никогда не касались слуха, а затем вновь впадала в беспамятство. Заклинательница стенала и не узнавала себя. Скидывала одеяло, рвала на себе одежду и отбивалась от фантомных рук, еще ощущаемых телом. Иногда к ним присоединялись и другие, вполне реальные, горячие, сильные, и это пугало до дрожи; это вырывало из охрипшего горла приглушенные болезненные вскрики неотступной паники. — Он сломал ее, — собиратель цветов неприязненно цыкнул. Девчонка Вэй лягалась похлеще породистых скакунов. За последнюю неделю ему прилетало от буйной заклинательницы столько раз, что не счесть. — Забери свои слова назад, — зашипела в ответ Баошань-саньжэнь, тоже удерживающая внучку на постели, пока верный демону бывший бог войны насильно вливал в рот Вэй Ин отвар, способный подарить девушке сон без сновидений. — Очнись! Она одной ногой побывала за гранью, я едва успел вытащить ее душу из-под расспроса. Такие вещи даром не проходят. Душа — это очень тонкая энергия. Ци Жун изрядно наигрался с ней до твоего прихода. И сильнейшие ломались. Заклинательница постепенно стихала, пока вовсе не затихла. Дыхание, выравниваясь, перестало быть поверхностным и частым — его сменило размеренное и глубокое. Вэй Ин уснула. Напряженные мышцы еще подрагивали, по телу гуляла мелкая дрожь: остаточное явление. — Замолчи. Баошань болезненным взглядом прикипела к родной крови. Она села подле девушки и гладила лицо и волосы в попытке подарить крупицы ласки, способной вызвать ощущение покоя. Покой. Он бы пригодился и ей. Ланьское бы искусство приложить сюда, а не их напевы, едва не стоившие всех усилий по возвращению Вэй Усянь. Градоначальник Хуа раздраженно дернул уголком губ и обменялся взглядами с отступившим на несколько шагов от постели пострадавшей Инь Юем. Они сделали, что могли. — Баошань, расценки мои помнишь? Женщина встрепенулась и нехотя кивнула. Как же о таком забыть? Золото и серебро давно перестали интересовать демона, который виртуозно вгоняет в долги собственное окружение и не считается с положением. Ему чужда жалость в классическом смысле. Будучи князем демонов, тому необходимо всегда соответствовать и брать сторицей. — Тогда я пошел, — мужчина на мгновение коснулся плеча бессмертной. Не то в попытке приободрить и выразить участие, не то напоминая тяжестью руки на плече о последствиях просроченных платежей. — Я сегодня удивительно добрый. Десяти… нет, пятнадцати лет служения будет достаточно. Тщательно выбери ученика на роль прислужника Инь Юю, это должен быть ответственный и дисциплинированный человек с крепкой нервной системой. В доме Блаженств, знаешь ли, с не окрепшей психикой находиться столь долго для смертных чревато. Бессмертная крепко сжала зубы и смиренно прикрыла глаза, стоило только закрыться двери за князем и его прислужником. Цена, запрошенная за спасение, была высока и практически равносильной самой услуге. Пятнадцать лет — это довольно-таки долгий срок, а какой отпечаток наложится на согласного пойти во служение демону и представить сложно. Одно радовало женщину: Хуа Чэн не тот, кто играется с жизнями и легко разменивается ими. Неоднократно в его поступках прослеживалась призрачная нить понимания ценности каждой жизни, что удивительно для Баошань. За долгие столетия существования сложно сохранить живость в сердце и энергичность в не знающем увядания теле. Нечто похожее на совесть стучалась окольными тропами сквозь сознание, но было изгнано без право на проживание этой эмоции. Стоит только задуматься о последствиях и она уверена, что не сможет найти в себе сил даже заикнуться о просьбе пройти такое испытание любого из учеников. Жаль, что в этот раз у нее нет выбора.

***

«Сяо Ин, тебе не скрыться» Заклинательница с мгновение жмуриться и бьет наотмашь. Сталь клинков высекает звенящие искры. Отовсюду ей слышится этот треклятый голос, увещевающий о бесполезности попыток к сопротивлению. Силы заканчиваются, истончается вера в себя, отчего сияние духовного оружия меркнет и тяжесть сковывает руки. Усянь ощущает себя добычей в этой сумасшедшей гонке, нет, все же охоте, в которой жертва и охотник поменялись местами. «Борись, давай же! Не смей сдаваться!» — уже другой голос. Звонкий и чистый, точно ручеек журчит. И совсем не знакомый. Тьма засасывает все глубже. В недрах ее скалят пасти стервятники и сотни гнилых рук хватают, рвут, швыряют и снова подхватывают, сжимая в тисках так, словно хотят выжать душу из тела. Многочисленные раны саднят кожу, расцветает причудливый пурпур синяков от столкновений и горят легкие, отчаянно поглощающие пламенеющий воздух. Демоны не заканчиваются, но и больше их не становится. Куда бы не вели ноги заклинательницу — всюду поджидал противник и загонял. Лающий смех в уставшем осознании сменялся собачьим лаем, а рассекающий пополам удар превращал их в скулеж развоплощенных монстров. Главная же тварь всегда объявлялась со спины и хватала. За волосы. Шею. Плечи. Пинками валила на землю и рычала, неустанно говоря: «И все? Ну же, ты можешь лучше! Порадуй меня напоследок.»

***

Цзян Ваньинь стоит на коленях в Храме Предков перед ее табличкой. Смотрит больным взглядом на бездушные иероглифы, сжимая в руках чужой колокольчик ясности: в последнее время ему все сложнее выпустить тот из рук. Мать гневается, рвет и мечет, отчего срываются искры с вернувшейся к хозяйке Цзыдянь. Над Пристанью Лотоса все еще висит траур в его лице. Привычный пурпур Цзянов сменен белыми, так похожими на ланьские, одежды. Лишь Мадам Юй и глава Цзян, отгоревав положенные сорок дней, вернулись в свои цвета. Как и цзецзе. Розовый ей больше к лицу, чем бледный, лишенный красок ханьфу скорбящего. Ваньинь же не смог найти в себе сил надеть на себя что-то другое, сердце рвется от одной только мысли, что тем самым он предает свою любовь и ссорится. Бесконечно ругается с матерью, пытающуюся выгнать его из Храма, в котором он едва ли не поселился. Здесь, объятый дымкой благовоний в свете свечей думается ему отчетливо и ясно. Только здесь он ощущает близость к той, кого потерял, здесь пустота унимается и тянет не так сильно застывший кусок в грудине. — Цзян Ваньинь! Мне уже кажется, что сгину я и этот сын так часто не будет стоять на коленях перед табличкой матери, как он стоит перед табличкой этой Вэй Усянь! — Матушка, — бесцветно приветствует ее наследник и подниматься не спешит. Большой палец кружит по смятой боковине колокольчика. — Цзян Чэн! — взревела Пурпурная Паучиха. За шкирку схватив сына, она волоком тащит того за порог дома скорби, как стали называть в народе Храм Предков Цзян. Это уже почти традиция — блекло думает наследник. — Хватит! — женщина швыряет безвольную куклу, в которой по недоразумению еще теплится жизнь, на доски пристани. — Достаточно! Я терпела эту паршивку за годы ее жизни здесь, но и своей смертью она умудряется все портить! Помни о своих обязанностях, сын, сколько еще твоя мать и отец будут делить обязанности наследника ордена, пока тот протирает штаны в коленопреклоненной позе? И так по кругу, пока не вмешивается сестра. Она, как вода. Истинная дочь Пристани Лотоса, способная погасить пламя разгоряченной Юй, эта же вода смывает кровь и зализывает раны самого Цзян Чэна. В Цзян Яньли столько любви и заботы, что очень легко забыть о том, что хрупкой деве тоже необходима любовь и поддержка. Она тоже потеряла сестру. — Твоя невеста у нас гостит, сын. Ты совсем не уделяешь ей внимания, не будь так бесстыден! Не далее, чем через пару лет вам предстоит вступить в брак. Самое время узнать будущую супругу получше, а не оскорблять ее своим равнодушием. — Матушка, — усталость звенит. Она прорывается даже сквозь гнев, что каждый раз охватывает Цзян Чэна при упоминании девы Цинь. — С Вэй Ин я не преклонял колен, но делил ложе. Я ощущаю себя вдовцом, а не горюющим родичем. Во мне нет сил любить кого-то другого, я не могу смотреть на деву Цинь и не винить вас, мама, в случившемся. Если бы не вы!.. Мадам Юй шипит рассерженной кошкой и отступает, не в силах смотреть на то, что с ним делает горе. Наотмашь бьет признание мальчишки, так быстро ставшего мужчиной.

***

«Сяо Ин…» — треклятый шепот не умолкает. Стоит забыться сном или легкой дремой, как видения под веками окрашиваются кровью, а боль скручивает на постели. Вэй Ин подрывается. Судорожно дыша и все еще не веря в свое спасение. Ей все вокруг кажется предсмертным бредом. Ведь в самом деле же не может оказаться так, что бессмертная спустилась в мир, чтобы спасти ее? Еще причудливее то, что глядя на Баошань-саньжэнь вспоминается совсем другое лицо. Такое похожее и разное одновременно. Мама была красива той озорной юностью, летним зноем и ласковым ветерком. Бабушка же будто высечена из чего-то прочного, не гнущегося, оттого и хрупкого — на ней еще виднеются трещины, оставленные травмирующими событиями последних месяцев. Месяцев, когда душу Вэй Ин насильно держали в теле, не позволяя той уйти за грань, одновременно с этим залечивая тело. Сил, впрочем, от этого больше не становилось. Вэй Усянь засыпала и просыпалась, ощущая себя разбитой вазой, в которой вода не задерживается надолго и утекает: медленно, но верно, сквозь трещины на корпусе. Поселение бессмертной безмятежно. Здесь суета не слышна, людей не видно. Во всяком случае, Вэй Усянь из окна лечебницы видела блеклые силуэты лишь дважды, да и то, застигнутые врасплох они растворялись мороком и трудно сказать, не предвиделось ли ей чего в туманной дымке на вершине не такой уж безымянной горы. Это была одна из гор на территории Гусу Лань, совсем неподалеку от той, где размещены Облачные Глубины. — Прямо под носом у этих святош! — удивилась она. Не верила отчасти и старалась это скрыть, потому как не хотела оскорблять обретенную родственницу. Странно осознавать, что она больше не одна. — Как сказать, — обманчиво мягко улыбнулась Баошань, ведя под руку заклинательницу по выложенной и утоптанной каменной крошкой тропинке. С некоторых пор бессмертная стала выпускать девушку из заточения лекарских стен. — Наше поселение незримо для людей, это иной уровень заклинательства, доступный лишь бессмертным. Скажи, коль есть Небесная Столица, а заклинатели научились рассекать высь на клинках, отчего же еще никто не долетел до Небес? — Заклинание как-то привязано к реальному месту? — И да, и нет. Оно лишь точка в пространстве, якорь, который прочно ушел в землю и не дает сдвинуться материи. Если взобраться на гору в Гусу, даже зная точное место нашего расположения, ничего не найти. Ни домов, ни улиц, ни барьера. Мы словно в мешочке цянькунь, дерни завязки в нужном месте и пространство разойдется червоточиной, пройдя сквозь которую, отыщешь тропу в мои владения. По такому же принципу существует Небесная Столица и карманные миры демонов разной масти за некоторым исключением. — Каким? — Хуа Чэн и Хэ Сюань предпочитают реально существующие здесь и сейчас места, а вот Лазурный Фонарь — нет, как и Бай Усянь. Никто не знает точного расположения их логов, сплошные догадки, не проходящие проверку на правдивость. — Почему именно Гусу? — Здесь отменный фэншуй и приятный умеренный климат. Прислушайся. Как вода движется течением, так воздух здесь циркулирует ян-ци, — Баошань вдохнула поглубже, прикрывая на мгновение глаза. — Но здесь есть и ключи, — Усянь прислушивалась. Ток ян-ци явственно разливался по округе, отчего источники инь-ци жгли холодком особенно ясно. Баошань на это лишь кивает с довольной улыбкой, ведя внучку вниз по горе. Туда, где таковой ци ощущается меньше, попутно разъясняя, что переизбыток энергии сказывается так же пагубно, как и его недостаток. Поэтому ближе к вершине расположены лекарские постройки, а жилищные и ученические помещения расположены в местах меньшего скопления природной ци. Подобных разговоров было много. Обе родственницы ощущали трепетность воссоединения. В первые дни становилось особенно неловко, у Вэй Усянь было много вопросов и где-то на закорках томилась жгучая обида, складывающаяся в один вопрос: почему? Почему, если она не одна в этом мире, то ее бросили. Позволили скитаться на улицах в ожидании милости Цзянов. Почему не уберегли родителей? Каждое «почему» ранило подобно остро заточенному клинку сердце бессмертной, связанной клятвами в словах и действиях. — Я бы многое хотела бы рассказать тебе, внучка, — саньжэнь сжимала тронутые загаром руки Усянь, сидя у ее постели в гостевом домике. — Но всего не могу. — Тогда… — осторожно начала Вэй Ин. Время близилось к ночи, к часам откровений, когда даже Луна стыдливым сиянием не заглядывает в окна. — Начни с начала? В тишине еще не обжитого домика бессмертная собиралась с мыслями, участливо улыбаясь. — Ты уже поняла, кто я? — Твоя сила не ощущается заклинательской, — включив вмиг способности к анализу, Вэй Ин прислушалась внимательнее и всмотрелась. — Я не имела прежде контакта с силами, подобными тебе. — Да и когда бы тебе? — мягкая улыбка на мгновение дрогнула. — Я вознеслась после особенно удачного изобретения, ставшего причиной спасения сотней жизней. Меня величали мудрой покровительницей мастеров, мои Храмы были в каждом городе, в селах, деревнях и горах, мне молились все умельцы и не только цзянху, но и за пределами этих земель слышали обо мне и просили вдохновения и сил на свершения. Мною был доволен и Небесный Император. Даже слишком, что мною было замечено не сразу. — Разве это плохо? — уточнила в затянувшейся паузе дева Вэй, смотря в серые омуты бабушкиных глаз, затянутых дымкой воспоминаний. Бессмертная встрепенулась и ее взгляд прояснился, а сама она продолжила, похлопывая по ладошке заклинательницы. — Как оказалось, да, — саньжэнь спрятала взгляд за опущенными ресницами, разглядывая рисунок вен. — Я была низвергнута спустя три сотни лет бытия божества, мои Храмы уничтожали и, наверное, лишь благодаря славе за пределами Поднебесной и тем молитвам, что приходились с чужих земель, я продержалась столь долго. Цзюн У влюбился, он племенел при виде меня и думал, что оказавшись на пороге гибели, я воззову к нему. Упрошу, обессилев, снять проклятую кангу, лишающую божественных сил. Ха! — Баошань всплеснула руками и ее улыбка вмиг стала лукавой, а лицо по-озорному живым. — Была бы я богиней творцов и гениев, если бы не справилась с каким-то там артефактом, собранном на коленке? Я сняла диюев браслет и швырнула в лицо Верховному в следующую же встречу, пообещав, что никогда не преклоню головы и не буду его. Он безумец, а-Ин! И не привык к отказам, а потому проклял меня и мой род. Я не могу сказать тебе больше, чем сейчас, внучка, кроме того, что черное везение, ко всему прочему, позволило мне узнать то, чего я знать не должна была. Над этим откровением Усянь ломала голову не один месяц, а восстановив силы, продолжила совершенствоваться без меча. Пока что без меча. Новые шиди и шисюны, шицзе и шимэй были радушными. На горе были свои правила и таковых было не мало. Вэй Ин шутила, что соседство с Гусу пагубно влияет на эти места, обрекая разрастаться сводом правил о том, как дышать и ходить, что было встречено легким непониманием. В конце концов, здесь все привыкли с малого к ограничениям и к вольности Усянь относились с долей снисходительности. Ей, пришедшей из большого мира, не понять ценность, пока не усмирит дух — такой шепоток однажды дошел до ее слуха во время обеденной медитации в движении. Спустя время к ней привыкли и стали тянуться соученики, не способные устоять перед натиском солнечной улыбки и блеском живых глаз. Вэй Ин особенно сблизилась с несколькими шимэй, оказавшимися ей близкими по духу — под масками благородных дев скрывались те еще чудовища, подбившие однажды на обнесение дома собственной бабушки! Вино, впрочем, было столь сладко, что легко перекрывало горечь и стыд от свершенного, но неделей спустя Усянь ощутила вкус нравоучений саньжэнь, прошедшейся ферулой вдоль хребтины всех участков процесса. Что показалось удивительным деве, так это то, что сознались все. И в подстрекательстве, и в распитии, и в том, что о свершенном не сожалеют.

***

Однажды на гору пришли гости. Вэй Ин отчего-то думалось, что это несказанная редкость, но волнений не ощущалось. Двое прошли мимо цветущего павильона, названного так за близость к саду, с видом, словно бывали здесь не раз. — Кто это? — проводив фигуру в алом и темно-синим, не могла не спросить Усянь у шимэй. — Это Собиратель Цветов и его правая рука, господин Инь Юй, бывший бог войны, — Лян Цзыху, ныне заклятая подруга по проделкам, филигранно делала собранный и вовлеченный вид в процесс обучения, шепнула шокирующий ответ. Непревзойденный? Здесь? Против воли холодок пробежался по спине Вэй Ин, которой довелось повстречать самое слабое из четверки Бедствие. Какие дела могут быть у этого существа с ее бабушкой? До конца занятий Усянь не могла найти себе места и несколько раз получила замечание от старшего ученика, рассказывающего о различиях техник меча, пока тревога скручивалась жгутом где-то под ребрами, мешая сосредоточиться на важном. Следующим уроком была практика. Выданный ученический меч имел тупую заточку и не тот баланс, что верный Суйбянь. К такому привыкнуть оказалось сложно, руки быстро уставали и от новых движений, поз, в которых их заставляли поэтапно застывать, чтобы прочувствовать сквозь напряжение, какая группа мышц должна быть задействована. А за отклонение в стойке старшие ученики щедро раздавали тычки бамбуковыми шестами. Не особо сильно, чтобы причинять сильную боль, но достаточно, чтобы оставались следы побоев. Каждый такой тычок бил даже больше по самолюбию. Вэй Ин привыкла быть лучшей заклинательницей в своем клане. — Это я еще на госпожу Юй жаловалась! — к вечеру она ввалилась к Цзыху с этой фразой, потирая ноющие предплечья, и застала подругу за сборами. С лицом решительным, но обреченным, она складывала в мешок свои скудные пожитки. — Ты переезжаешь? — Вроде того. Вэй Усянь животом кинулась на чужую циновку, приминая мешок с вещами собой и хватая мозолистые руки. Ей не показался явным не дружественный настрой, с каким встретили ее с порога комнаты. В конце концов, несколько месяцев общения — это мало, чтобы узнать человека, а порой и целой жизни недостаточно. — К этой противной Си-Си? Зачем? Переезжай ко мне, если так не хочется быть тут одной! Будем играть в вэйци и пить вино, читать непристойные книжки, дразнить дашисюна Хуаня, — но едва Вэй Ин договорила, как ее руки откинули, а сшитый из грубой ткани мешок выдернули из-под живота. — Тебе ли не знать, зачем явился Князь? — А? — Усянь тотчас вскочила и пошла следом за подругой. — Собиратель Цветов? Он тебя забирает? Баошань-саньжэнь не могла такого дозволить, тут какая-то ошибка! Лян Цзыху остановилась посреди улицы. В наступивших сумерках ее лицо, — подсвеченное уже зажженными бумажными фонариками на столбцах террасс, — стало особенно хмурым и недоумевающим отчасти. — Ты правда не понимаешь? — осторожно спросила она и получив кивок, мягко усмехнулась. — Не бери в голову. Это… малая часть из того, что я могу сделать за годы заботы обо мне. Господин Хуа обещался следить за тем, чтобы моей жизни ничего не угрожало, а он словами не раскидывается. Все будет хорошо, Вэй Ин. Боги дозволят и наши пути еще пересекутся. Но дальше она не слушала. Сорвалась на бег к дому бабушки и ворвалась туда взъерошенная и потерянная, в сбившемся ученическом ханьфу и спертым дыханием. Гости горы, тем временем, сидели за низеньким столиком и распивали чай, а теперь смотрели на нее с неприкрытым любопытством. Опомнившись, Вэй Усянь объяла правой ладошкой кулак левой руки и склонилась в глубоком поклоне каждому. — Госпожа Баошань, Господин Хуа, Господин Инь, — Вэй Ин, выпрямившись, приблизилась к столику под изучающие взгляды и опустилась на циновку подле бабушки после кивка. — Простите, господа, не успела предупредить Вэй Усянь о переносе времени на вечерний чай. — Позвольте спросить, — сходу начала дева Вэй, поднимая твердый взгляд на бессмертную саньжэнь. — Почему Лян Цзыху уходит? — Не почему, а из-за кого, — Хуа Чэн поднял пиалу на уровень рта, но пока только вдыхал ароматный сбор разнотравья, игнорируя заиндевевший взгляд саньжэнь. В ее планах не было просвещать внучку в этом вопросе, она не хотела, чтобы Усянь терзалась муками совести за то, что кому-то приходится платить по долгам за ее спасение. — Дева Лян сама вызвалась помочь мне, — мягко улыбнувшись, бессмертная наполнила пиалу чаем для внучки, сохраняя внешнее спокойствие под тихие смешки приснопамятного бедствия. — Помочь… тебе? — Вэй Ин, опасливо уточняя, сощурила глаза. Тревога, не дающая покоя весь день, взвилась вновь, но как облечь в слова свои опасения в присутствии третьих лиц дева Вэй не знала и оттого заерзала на месте, на секунду сталкиваясь с равнодушными глазами личного помощника Князя. — А, я понял, — мужчина расслабленно отставил пиалу, переводя взгляд с бабушки на внучку. — Шань-цзе тебе ничего не сказала, какая забота. — Хуа Чэн! — Не сказала? О чем он? — Вэй Ин порывисто схватила рукав саньжэнь, удерживая вскинувшуюся бессмертную на месте. Тем временем, у порога дома показалась фигура обсуждаемой девы Лян. Ученица склонилась в вежливых поклонах и объявила о своей готовности отбыть. Шестое чувство вопило о том, что сейчас совершается что-то очень несправедливое и… и… такого допустить нельзя! Потому она затребовала вновь. — Бабушка! — Отвечу за Шань-цзе, — Градоначальник приветственно кивнул прибывшей и поднялся с места. Праву руку он положил на рукоять Эмин, позволяя левой свисать вдоль тела. — Мною была оказана услуга по спасению твоей души, Вэй Усянь, твоя бабушка в ответ должна предоставить во служение мне душу сроком на пятнадцать лет. Эта ученица, — мужчина едва различимо кивнул в сторону молчаливой Цзыху. — Вызвалась сама. С услышанное верилось с трудом. Не зря она весь ходила, да оглядывалась и усилием воли отгоняла мрачные мысли из головы. Лян Цзыху попыталась сказать, что все нормально и она пойдет, чтобы отплатить за жизнь хорошего человека, но нет! Такое — не нормально. Вэй Ин сжала тонкую фигурку девушки в объятиях, дрожа от переполняющих ее эмоций. — Нет! — четко воскликнула заклинательница, когда мужчина подал руку Лян Цзыху, а та потянулась в ответ. Вэй Усянь сама вложила узкую ладонь в широкую мужскую и прежде, чем тот среагировал, пальцами сжала поперек пястных костей. Получилось это столь властно, сколь от себя она никогда не ожидала. Вкупе со вздернутым подбородком вышло даже чуточку высокомерно. — Нет, — повторила уже чуть спокойнее. — За свои долги я буду платить сама. — Вэй Усянь! — Баошань все-таки вскочила из-за столика и метнулась, чтобы расцепить ладони внучки и демона, но последний вцепился на хуже клеща и улыбался так хитро и довольно, будто исполнился какой-то его замысел. — Ты все спланировал! — возмутилась бессмертная. — Ну, разумеется, — он хмыкнул так, что ни у кого больше не закралось сомнений, но было поздно что-то менять. — Верну в целости и сохранности, Шань-цзе. По выходным, так и быть, буду отпускать на Гору, но срок службы тогда будет сдвигаться соответственно пропущенным дням. Обо всем этом сговаривайтесь с Инь Юем, — мужчина оставил мимолетное касание губами костяшек пальцев заклинательницы все с той же лукавой улыбкой. — Даю тебе на сборы сутки, и до встречи. У меня от этой вашей благословенной ци в горле нехорошо першит.