(Не) гипотетически

Сереже приходится открыть глаза тогда, когда его организм еще не готов просыпаться от слова совсем. Но ощущение какого-то движения рядом, а после и сразу появившееся волнение от осознания ситуации заставляют отпустить чужую руку, к которой Матвиенко до этого прижимался, а затем и перевести все еще слегка плывущий, сонный взгляд на человека рядом. Помимо явно болезненного, на лице партнера проскакивает еще и виноватое выражение. — Спи, Серег, рано. Мне просто за обезболом надо встать. Но Матвиенко только хмурится и отрицательно качает головой. Будто он и правда позволит итак чувствующему себя не лучшим образом партнеру тревожить раны еще сильнее и ходить взад-вперед по номеру. — Лежи. Я подам. — и тут же смотрит строго, пресекая попытки Димы спорить и пытаться доказать, что он в порядке и сам все может. — Я буду помогать, хочешь ты или нет. Так что даже не пытайся. А потом на удивление быстро вскакивает, берет в руки маленькую бутылку воды, блистер с таблетками и подходит обратно к кровати. Видимо, действительно успел глотнуть утреннюю дозу волнения, которая заставила собственный организм экстренно взбодриться. Сережа выдавливает три кругляшка на свою ладонь. Помнит, что вчера Дима брал четыре, но эта доза явно слишком большая. Поочередно подносит к чужим губам все три, и Позов, несмотря на недовольный вид, принимает лекарство прямо с рук. Запивает водой уже самостоятельно, убирает бутылку на тумбочку чуть подрагивающими пальцами и откидывается обратно на подушку. Просто надеется на то, что легче станет совсем скоро. Заживающие раны — это ужасно неприятно. Это противная, тянущая, по ощущениям проникающая глубоко под кожу боль. Особенно по утрам, когда она просыпается гораздо раньше своего владельца и будто бы специально не дает ему отдохнуть. Матвиенко видит, как партнеру тяжело. Замечает и зажмуренные слишком сильно глаза, и легкую испарину на висках, и движения челюсти, которые говорят о том, что Дима собственные губы с внутренней стороны обкусывает. Сережа, как и думал, ничего с собой сделать не может. Он хочет помочь, хочет постараться. Хочет хотя бы попробовать. Ложится снова, совсем рядом. Кончиками пальцев аккуратно убирает легкую влажность с висков, мягко целует в тот, что к нему ближе. — Сейчас полегчает, родной. — гладит ладонью чужую щеку, совсем мимолетно чмокает закрытые веки, приподнимаясь на локтях, целует кончик носа, просто старается сосредоточить Димино внимание на этих касаниях. — Потом мы чаю попьем. Ты сходишь покурить. — Матвиенко перечисляет то, что может показаться Позову атрибутами хорошего утра и слышит совсем тихий, аккуратный смешок. Продолжает отвлекать внимание, болтает о какой-то ерунде, сам толком не понимая, что говорит. Гладит, трется, прикасается и целует-целует-целует. И Дима, даже несмотря на свое плачевное состояние, очевидно наслаждается. Улыбается слабо уголками губ, смотрит неотрывно и даже старается податься вперед. Потому что когда еще у них будет вот такая возможность провести все утро вместе, никуда не торопясь? На часах восемь утра. Съемки начинаются в половину четвертого. Времени полно. Через двадцать минут Позов заметно выдыхает. Становится куда легче. Появляются силы, появляется настроение, появляется возможность элементарно натянуть нижнее белье, дойти до душа и почистить зубы. Этим он на пару с Сережей и занимается, а после ставит чайник и уходит на балкон с пачкой сигарет, попутно утаскивая с собой и Матвиенко. Подкуривает, втягивает дым глубоко и с удовольствием, а потом выпускает горькое облако, уплывающее куда-то в горы. Опирается локтями на балконную перегородку, неопределенно, но внимательно смотрит вдаль и пытается подобрать слова для того, что хочется озвучить в скором времени. Сережа с этим помогает, пусть и не подозревает совсем. Он просто подходит со спины вплотную, жмется к ней грудью и укладывает подбородок на чужое плечо. Стоять на улице в одном нижнем белье довольно холодно, но ради возможности побыть тут с Димой лишние несколько минут он даже ничего не говорит и не предпринимает. Просто замирает, невольно улавливает не самый приятный запах сигаретного дыма, поворачивает голову и тычется носом в шею партнера. Так куда лучше. — Сереж. — голос Позова звучит тихо и хрипловато. Но в то же время до жути по-утреннему сонно и уютно. — Не думай, что я воспринимаю тебя и твою заботу как должное, ладно? Мне правда это важно. Я рад, что ты тут. И Матвиенко расплылся бы лужей по балконному полу прямо сейчас, только отрываться от Димы не хочется даже ради этого. Сережа просто целует несколько раз в основание шеи, мягко поглаживает чужие бедра и прижимается чуть сильнее. — С тебя победа за столом лузеров и выход в финал. Хочу играть с тобой. — проговаривает на удивление серьезно и бескомпромисно, будто это действительно его цена. Дима поворачивает голову настолько, чтобы появилась возможность глянуть на партнера с выгнутой бровью. — Смерти моей ждешь? Я ж там не высижу нихрена. — Я тебя откачаю. Оба улыбаются уголками губ, посмеиваются тихо себе под нос, а потом возвращаются в теплое помещение. Сережа тут же суетиться начинает, потому что контраст температур ощущается достаточно сильно. Не хватало Позову еще и простудиться, итак проблем хватает. — Дим, замерз? Давай под одеяло, сейчас чай тебе сделаю. Партнер ожидаемо цыкает недовольно, закатывает глаза и упрямо стоит на своем месте. — Прекрати. У меня не хватит денег, чтобы оплатить себе такую дорогую сиделку. — еще и ржет гаденько, но плечами все равно подергивает. И правда замерз ведь. Тут глаза приходится закатывать уже Матвиенко. — Когда ты, сука, научишься по-человечески принимать заботу? — Сережа злится несерьезно, скорее просто слегка раздражается. Он знал прекрасно, с кем связывается. Забывает напрочь про чайник, который недавно выключился, сам подходит к кровати и заползает под одеяло первым. — Иди сюда, быстро. Можешь считать, что это ты меня греешь, а не наоборот. Позова такое устраивает. Он весело фыркает себе под нос и оказывается в теплом коконе уже меньше, чем через минуту. Совсем осторожно поворачивается на более здоровый бок, подползает к партнеру поближе, укладывает холодную руку тому на талию, тут же ощущая легкую дрожь, и прикрывает глаза. Под одеялом слишком хорошо. Тепло, уютно, расслабленно и мягко. Оба сдаются этому натиску из всего и сразу и засыпают, даже не замечая этого.

***

Просыпаются около двух. Как раз вовремя, чтобы успеть спокойно собраться, спуститься в отельный ресторан, пообедать и успеть немного поболтать с собравшимися в холле знакомыми. Дима больших ставок на игру не делает. Конечно, позорно вылететь первым тоже не хочет, все-таки извечное желание победить тихонько скребется где-то внутри. А еще в мыслях отчего-то с завидным упорством всплывают утренние слова Сережи. Хочет он быть в финале вместе. Много хочет. А Позов вот мечтает пойти в номер, залечь обратно в кровать и проспать до вечера. Правда, в кровати без партнера не так уютно, не так тепло, не так спокойно. Не так уж туда и хочется, наверное. Дима думает, что будет играть в пол силы. Но все равно напрягается, все равно выстраивает стратегию, все равно включает азарт, особенно тогда, когда понимает, что есть реальный шанс победить. Видит Матвиенко за кадром, замечает, как тот смотрит внимательно, покусывает губы и сжимает пальцы в замок. Явно волнуется. Позов вроде бы и устал снова, вроде бы и чувствует, как задница млеет, а спина начинает заметно ныть, но все равно продолжает. Играет, бодрится и всеми силами держится на волне азарта. Совсем не хочет проигрывать, когда шанс победы так близок. Совсем не хочет подводить Сережу, который прямо сейчас открыто и очевидно переживает и поддерживает. И Дима действительно не подводит. Пролетает в финал, оказывается одним из пяти, лучшим из худших. Понимает, что произошло, только когда из-за стола выползает. У него ноет все тело, ему жутко хочется спать, у него болят глаза. Но та волна адреналина и внутреннего подъема, которая обычно захватывает после победы, позволяет Диме почти спокойно добраться до нескольких стульев в отдалении, по пути принимая поздравления от друзей. Только Матвиенко куда-то пропал. Но в том, что он скоро появится, Позов не сомневается. Дима выдыхает, старается сосредоточиться на реальности, продумать дальнейший план действий и стратегию по выживанию на оставшуюся часть дня. И все-таки замечает, как в поле зрения появляется Сережа, который уже что-то снимает. Дима наблюдает за ним, бесконтрольно улыбается самыми краешками губ и устало потирает лоб рукой. Партнер подходит близко, останавливается прямо за спиной и заводит телефон вперед. Позов только усилием воли не откидывается назад и не укладывает голову на чужую грудь. Сережа продолжает что-то говорить, Дима по инерции отвечает, но уже через пару секунд напрочь забывает, о чем вообще шла речь. Помнит только гордую, теплую улыбку Матвиенко, его горящие даже сквозь объектив глаза, его руку на своем плече и его лицо, которое слишком близко для камеры, но слишком далеко для личного взаимодействия. А после съемка заканчивается, чужой телефон убирается в карман, а сам Сережа, абсолютно наплевав на все правила и условности, обнимает победителя со спины. Осторожно смыкает руки спереди, стараясь не касаться груди, довольно плотно прижимается сзади и медленно выдыхает, заставляя Диму в полной мере прочувствовать горячее дыхание прямо у уха. И, может, стоило бы шутливо шлепнуть его по руке или отстраниться, но не хочется. Вот просто не хочется. Это объятие — целебное, дающее сил и пропитывающее какой-то нежностью изнутри. Через несколько секунд Матвиенко, который и сам явно отрываться не был готов, вдруг слегка отодвигается, но рук все еще не размыкает. — Как думаешь, это похоже на непринужденные дружеские объятия? — тихо усмехается, потому что ответ сам знает, и все-таки стреляет глазами в сторону остальных ребят, которым, вроде как, пока что откровенно похуй на них. — Если простоишь так еще несколько секунд, то больше не будет. А Сережа стоит. Если Позов не дергается, то грех этим не воспользоваться. Тем более что к партнеру тянет так, что на кончиках пальцев начинает покалывать. Дима ведь невероятно горяч, когда понимает, что у него что-то получается лучше, чем у других. Сразу весь такой гордый, властный, уверенный. Делает вид, что другого от себя и не ожидал, будто знал все с самого начала. Улыбается самодовольно, выпрямляется сразу, искрится весь буквально… — Когда ты выиграл, сначала я обрадовался. А потом сразу подумал, что хотел бы в тот момент оказаться под столом и отсосать тебе. — Матвиенко шепчет разгоряченно на чужое ухо, не сдерживая себя совершенно. И отстраняется в следующий же миг, потому что волна желания тут же прошибает с головы до ног. Дима ощущает то же самое. Его резко накрывает чем-то горячим, ярким и сильным. Кажется, даже температура подскакивает на градус или два, а во рту пересыхает. И он даже не знает, заржать сейчас нервно или нарычать на наглого Сережу. Однако тот снова все сглаживает довольно быстро. Натягивает на лицо привычное расслабленное выражение, цепляет за рукав проходящего мимо Джабраилова и предлагает всем вместе сходить подышать на улицу.

***

Финал начинается слегка волнительно. Но лишь слегка, потому что Сережа снова утащил Диму к себе поближе, снова посадил на те же места, снова окутал собой и своим вниманием. А еще только слегка потому, что Позов действительно устал. Конечно, перерыв немного привел его в чувство, но как только задница опустилась на знакомый стул, то разболелась с новой силой, а спина, которая итак не очень-то радовала в последнее время, тут же противно, но из-за обезбола совсем тихонько заныла. Сережа думает, что Позов, весь такой с виду спокойный и заказывающий извечный безалкогольный мохито, выглядит пафосно и совсем слегка комично. Только вот на лице измотанность читается слишком явно, а пальцы, из которых пару раз фишки выпадают, только подтверждают эту мысль. Матвиенко беспокоится. Он уделяет внимания партнеру куда больше, чем игре. Конечно, это влечет за собой ожидаемую сдачу позиций и постепенный уход в минус, но Сереже уже и не так важно это все. Он расстраивается, да. Ему неприятно осознавать собственный скорый вылет, он честно пытается отыграться, что-то придумать, старается сосредоточиться и следить за игрой соперников более собранно. Только вот в следующую минуту Дима ерзает сбоку в очевидном неудобстве, потирает лицо ладонью, закрывает глаза на пару секуд, пытаясь собраться с силами, и Матвиенко все свое внимание снова бесконтрольно сосредотачивает именно на этом. «Поз, ты как?» «Ты как себя чувствешь? Все хорошо?» «Дим, устал?» Этот шепот, наверное, слышен многим участникам игры, по крайней мере тем, кто сидит рядом, точно. Но и Сереже и, как ни странно, Диме на это абсолютно плевать. Один спрашивает постоянно, мягко так, обеспокоенно, волнительно, другой — непременно отвечает, пусть порой и чуть раздраженно. Но смотрит ведь все равно благодарно. Все равно чуть очки опускает, чтобы партнер этот взгляд обязательно заметил. Позов действительно в последнее время очень сильно смелеет. Его просто достало все. Неимоверно достало скрывать то, что изнутри рвется, буквально царапает тело с внутренней стороны, заставляя, наконец, выпустить себя, показать, открыть миру. Конечно, Дима границы переходить не собирается. Не уложит голову на чужое плечо прямо сейчас, хотя так хочется, не выпросит мягким взглядом поцелуй в висок, не проведет в открытую ладонью по бритой теперь макушке. И уж точно, если у него спросят напрямую насчет них двоих, не скажет правду. Но он будет смотреть, прямо и ласково, будет позволять себе мимолетные заигрывания, будет принимать поддержку, когда собственные моральные силы позволят, и будет оказывать ее в ответ. Когда к Бебуру приходит девушка, которая действительно начинает делать ему массаж, Позов думает, что он сейчас сойдет с ума. Собственная шея ноет нещадно, и Дима мучается даже представлениями о том, что кто-нибудь мог бы ее размять сейчас. И, кажется, он слишком явно пялится на массажистку (хотя, скорее на ее руки), потому что скоро кто-то из участников турнира шутливо интересуется насчет того, не слишком ли девушка отвлекает их от игры. И, конечно, Сережа тут же прикрывает. Шутит свои извечные шутки, прикидывается дурачком, с наигранной заинтересованностью признается в том, что отвлекает массажистка именно его. И в это же время смотрит на Диму совсем слегка, самую малость ревниво. Даже в несерьезной форме предлагает сам сделать ему массаж. Позов сжимает губы, переводит тему и снова погружается в игру. Слишком хочет. Невероятно сильно. Сережа действительно вылетает довольно быстро. Его выбивает Позов, и обоим кажется, что в этот момент восстановилось какое-то равновесие. Хотя Дима все равно выглядит виновато, все равно вздыхает чуть глубже, чем обычно, сжимает чужую руку чуть крепче и утыкается носом в плечо с явным сожалением, пусть и всего на секунду. Совсем тихое, незаметное для остальных «нормально все», сказанное в ухо еле слышным, подбадривающим шепотом, немного помогает. Только вот без Матвиенко за столом становится совсем плохо. И хоть тот и продолжает иногда что-то выкрикивать из-за камеры, продолжает сидеть совсем рядом, даже где-то в зоне видимости, продолжает подходить в перерывах и стараться как-то взбодрить партнера и поддержать его, Позову все равно слишком сложно. Его откровенно выключает, у него подрагивают руки, он без остановки крутит в пальцах цепочку, делает что угодно, лишь бы поддерживать хоть какую-то концентрацию внимания и делать тот максимум, на который он способен. И как только Диму выбивают из игры, он подскакивает из-за стола с явным облегчением, быстро жмет всем руки, шумно выдыхает и буквально вылетает из съемочного помещения. Хотя ведь все равно внутри скребется неприятно. Все равно поражение просто так принять не получается. Все равно противно до ужаса, а внутренний голос услужливо подсказывает, что он мог бы проявить себя и лучше. Дима даже Сережу пока игнорирует. Ему просто срочно надо на воздух. Срочно надо покурить. Срочно надо поймать хотя бы немного искусственной бодрости, чтобы появилась возможность продержаться еще чуть-чуть. Заглянуть в экран телефона и увидеть там что-то, кроме плывущего перед глазами экрана, каким-то образом взять билет на самолет, собрать свои вещи и вызвать такси. Все это сейчас кажется непосильной ношей. Настолько непосильной, что даже от мыслей накатывает еще большая усталость. Позов вываливается на улицу. Ловит лицом порывы прохладного ветра, кое-как поджигает злосчастную сигарету дрожащими пальцами и жутко горбится, так, будто его клонит к земле силой притяжения. Матвиенко быстро прослеживает взглядом путь Димы. Сразу понимает, что тот наверняка курить убежал. Оно и понятно, Позов в последних перерывах даже из комнаты не выходил. Сережа тут же проверяет сайт, который держит открытым последний час точно. Партнер сокрушается о том, что улететь не успевает, весь вечер, и причина вполне ясна. Уже завтра у них съемки, а перед ними хотелось бы поспать спокойно хотя бы несколько часов. Тем более Позову, который от усталости последние два дня не знает, куда деваться. Матвиенко отхватывает одни из последних билетов. Сразу же бронирует места рядом, правда в самом хвосте. Да и черт бы с ним. Главное, что рейс всего через три часа. Это самое ближайшее, что получится сейчас найти. И пусть где-то под ребрами уже скребется тоскливо, но Позова надо отвезти домой. Несмотря ни на что, привычная обстановка ему всегда как будто сил дает. Там ведь еще и дети. Вот они точно помогут Димке почувствовать себя лучше. Сережа появляется за спиной партнера еще через пять минут. Тот все еще курит. Судя по всему, уже не первую. Позов не оборачивается. Да вообще никак не реагирует на звуки на стороны. Наверняка, он весь сейчас в себе. Настолько бережет последние ресурсы, что и вовсе игнорирует внешние раздражители. Слегка отмирает только тогда, когда ощущает на плече появившуюся вдруг тяжесть, а следом за ней — и мимолетное, еле ощутимое тепло. — Расстроился? — Матвиенко первым делом спрашивает об этом. Потому что знает, что вопрос важный. Что реакция почти точно болезненная, пусть и не настолько яркая, как могла бы быть. Получает в ответ кивок. И вот такое честное признание дает понять, что степень усталости переросла в откровенную заебанность. Сережа, который в куда более приемлемом состоянии, берет все на себя. Быстро озирается по сторонам. Почти пусто, поздно ведь уже. Тут же тянется чуть ближе, целует аккуратно куда-то в скулу и пробегается мягкими движениями пальцев по чужим плечам. — У тебя все еще есть право на один минет. В качестве утешительного приза. — проговаривает на самое ухо, будоражаще и игриво. Знает, что так вызовет у партнера хоть какие-то положительные эмоции, хотя и прекрасно понимает, что этот утешительный приз он вручит не сегодня точно. И Дима действительно издает слабый смешок. Скорее просто резко выпускает воздух наружу и чуть дергает уголками губ. — У меня конечно мозги уже в кашу, но это я запомню. — отвечает тихо и вдруг назад подается. Заваливается на Сережу практически, использует его как опору, позволяет себе расслабиться, но, что более важно, позволяет показать собственную слабость. И даже в таком состоянии это понимание отдается где-то глубоко внутри у обоих. Как только Дима принимает более или менее устойчивое положение, тут же тянется в карман за собственным телефоном. Делает это как-то дергано и резко, потому что совершенно неожиданно вдруг понимает, что про билеты и думать забыл. Неловко перехватывает смартфон негнущимися пальцами, пытается разблокировать, а потом и вовсе практически роняет на землю. Благо, Сережа очень вовремя вытягивает руку вперед и помогает гаджет удержать. А потом и вовсе забирает из чужих рук, нагло и без спроса убирая в собственный карман. Дима хмурится и хочет было спросить, что это за херня такая, но его опережают. — Я взял нам билеты. Через час с небольшим надо такси вызвать. И Позов вдруг чувствует такое облегчение и такую благодарность, что даже мычит совсем тихо, но определенно довольно. Кое- как разворачивается, утыкается лбом в чужое плечо и слегка потирается щекой о белую футболку. Его тут же будто сл всех сторон окутывают руки, в очередной раз даря чувство какой-то защищенности и поддержки. У Димы даже появляются силы на улыбку. — И за что ты мне такой хороший достался… — проговаривает вяло, но совершенно искренне. Может позволить себе раз в год что-то подобное. А Сережа сразу же смеется следом, снова так успокаивающе и мягко, что не расплываться прямо на месте становится слишком сложно. — У тебя и правда крыша едет. Становишься сентиментальным, Дим. Позов, конечно, только фыркает в ответ, но даже вот этот звук сейчас — какой-то осторожный, теплый и благодарный.

***

Совсем скоро оба оказываются в номере. Диму сразу же усаживают на кровать, стаскивают с него верхнюю одежду, не принимая никаких возражений, и шутливо-строгим тоном призывают расслабиться. Матвиенко оказывается сзади. Сидит на коленях, укладывает теплые ладони на напряженные плечи партнера и медленно покрывает колючую макушку ласковыми поцелуями. — Скажи спасибо, что я понимаю, что ты пялился не на массажистку, а на… сам процесс массажа. — Сережа вдруг припоминает, потому что в тот момент действительно был близок к сощуренному взгляду и недовольному тычку партнера под ребра. Позов же прямо сейчас чувствует себя чуть лучше. Он сидит на мягком, может позволить себе не выстраивать планы на следующий ход, так еще и теплые губы где-то вроде бы на затылке ощущаются до ужаса приятно и хорошо. — А ты уверен, что правильно понимаешь? — Дима тихо, шутливо хмыкает, выдает привычную подколку, но все равно делает это с куда большей осторожностью, чем обычно. — Еще что-то пизданешь, и я сделаю тебе массаж ребер. — обещает с грозными интонациями, но обоим понятно, что эта перепалка из себя ничего серьезного не представляет. Для них подобные остро-колкие разговоры привычны, но вот этот конкретный только свидетельствует о том, что Позов впринципе еще способен по-нормальному разговаривать. — Садист. — Дима фыркает в привычной для себя манере. Заткнуться первым он может только в редких, действительно редких случаях. Но все равно ведь тут же слегка подается назад поближе к чужим рукам, все равно расслабляет плечи настолько, насколько это вообще возможно, и всеми доступными ему сейчас способами буквально умоляет помочь. Умоляет включить эту волшебную целительную силу, которая есть только у Матвиенко, сделать хоть что-то, чтобы через час получилось встать на ноги. И Сережа все эти бессловесные просьбы прекрасно замечает. Не брыкается, не заставляет произносить вслух, не делает вид, что не понимает ничего. Просто выдыхает медленно, оставляет несколько невесомых поцелуев за ухом, а потом принимается осторожно, на пробу передвигаться массирующими движениями с чужих плеч на шею. Мышцы партнера напряжены до предела. Это ощущается так явно, что Сережа по началу и вовсе еле касается. Проглаживает, водит от затылка к шее вниз губами, слегка надавливает большими пальцами, которые после принимается аккуратно вдавливать круговыми движениями. Дима тихо мычит. Первую минуту — от легкого покалывания и периодически отдающейся в мышцах боли, а потом, когда у партнера все-таки тщательными и настойчивыми движениями получается его расслабить, — от невероятного, плывущего легкими игривыми волнами наслаждения. Руки новоявленного массажиста теплые и мягкие. Он действует плавно, но в то же время уверенно. В его движениях будто отражается вся его суть, и Позов ощущает это с поразительной ясностью. Он полностью отдается, полностью расслабляется, позволяет себе прикрыть глаза и приоткрыть губы, с которых то и дело срываются длительные, шумные выдохи. Матвиенко переходит на плечи. Проминает их уже чуть более серьезными движениями, постепенно спускается к лопаткам. Не удерживается, проходится легкими, ласкающими поцелуями по верхней части позвоночника, аккуратно гладит спину до поясницы, самыми кончиками пальцев добирается до копчика, но совсем ни на что не намекает, только дарит успокаивающие и нежные касания. И в какой-то момент Диму расслабляет настолько, что он невольно подается ближе, еще и еще, понемногу медленно заваливаясь назад. Сережа не противится совершенно, только мягко придерживает за плечи и спину, отодвигается чуть назад и в итоге устраивает партнера в лежачем состоянии, а его голову — у себя на коленях. Продолжает гладить там, где можно и до куда получается дотянуться. Одной рукой тягуче-плавно водит от шеи до ключиц и обратно, а другой — поглаживает кончиками пальцев верхнюю часть лба и линию роста волос над ней. Позов выглядит почти умиротворенно. Наконец-то. Напряженные морщинки на лбу разгладились, веки — не зажмуренные, а просто прикрытые в тихом спокойствии, губы больше не похожи на сжатую линию и сейчас кажутся мягкими и более пухлыми, чем обычно. У Матвиенко оторваться от этого зрелища не получается совсем. Он смотрит, смотрит и смотрит. Совсем невесомо проводит большим пальцем по контуру губ, ощущает под подушечкой естественные шероховатости, сползает на подбородок и принимается мягко поглаживать чуть колкие волоски. Позов вдруг веки поднимает и вглядывается в чужое лицо прямо так. Глаза в глаза, снизу вверх, насквозь. Изнутри тут же пронзает чем-то будоражащим, таким, что на секунду даже дыхание перехватывает. Только вот в следующий момент обоих посещает одна и та же мысль. Им наедине осталось около получаса. Дальше — куча совместного времени. Съемки, работа, общие встречи, даже какие-то развлечения. Но это ведь все не то. Не то, что может заменить вот эти спокойные и искренние моменты наедине, когда даже мысли — одни на двоих. Это осознание колет, въедается глубоко в самый центр, расползается внутри неминуемо и молниеносно. Будто капля нефти в воде, которая совсем скоро покрывает все вокруг своей удушающей, всеобъемлющей пленкой. Взгляды самую малость, но тускнеют. Это происходит бесконтрольно и не зависимо ни от одного из них, но Матвиенко так не хочет этого видеть, так не хочет позволять этому захватить все внутри целиком и полностью, что старается вернуть пробежавшие буквально секунду назад искры обратно. Вспоминает вдруг важную вещь. Ту, которая как может помочь, так и сделать хуже. — Я тебе вчера не ответил. — голос звучит хрипло, так, как будто Сережа молчит уже пару часов. Но в совокупности с совсем мягким и скрыто-печальным взглядом — вполне неплохо. — Я тебя тоже люблю. — получается все-таки, на лицо партнера возвращается тихая расслабленность и влюбленность, но ведь прекратить на этом и не добавить каплю дегтя невозможно просто. Процесс уже запущен. — Настолько, что мне хочется предложить тебе остаться тут вдвоем и не уезжать никуда. Представляешь, как все плохо? Матвиенко усмехнуться пытается, создать хотя бы не просто тоскливую, а тоскливо-веселую атмосферу. Такую, которая в целом уже привычная и которую терпеть получается. Но Дима смотрит серьезно. Поднимает руку, прижимается ладонью к щеке партнера и замирает там теплым, тяжелым отпечатком. — Нас бы тут точно рано или поздно избили до полусмерти. Причем обоих. Но все и правда плохо. — Позов выдыхает резко, как перед прыжком. — Поэтому я бы очень хотел согласиться. И Сережу почему-то этим сосредоточенным взглядом и каким-то на удивление уверенным ответом настолько прошибает, настолько заставляет ощутить бурную, прострелившую организм волну адреналина и отчаянной надежды, что он, даже не контролируя себя в этот момент, вдруг продолжает тему, которая должна, просто обязана уже завершиться. — Тогда соглашайся.? — выдает быстро, порывисто, пока не передумал, пока вполне справедливые сомнения вдруг не всплыли в голове. Но оба ведь знают наперед, каким будет ответ. — Пока я могу согласиться только гипотетически. Диме от этих слов больно. Ничуть не меньше, чем партнеру, который изо всех сил старается держать лицо. Позов перехватывает оба чужих запястья ладонями, сжимает их крепко, держится, как за спасительную соломинку. Цепляется за эти минуты наедине, за теплую, мягкую кожу, под которой с бешеной скоростью отдается пульсация главного органа отчаявшегося любимого человека. У Сережи на этот раз ничего не получается. Не выходит просто выдохнуть, сосредоточиться на чем-то другом и плавно отпустить ситуацию. Не выходит успокоить себя тем, что гипотетическое счатье — тоже неплохо. Это хотя бы что-то. Поэтому приходится выпустить все наружу. Приходится резко наклониться, согнуться в три погибели, прильнуть к губам партнера в настойчивом, болезненном поцелуе и сделать вид, что он совсем не разбавлен чем-то горяче-мокрым и солоноватым. А после — быстрые сборы, сумбурная поездка в аэропорт, регистрация на рейс, двадцать минут в зоне ожидания и поиск своих кресел на ближайшие несколько часов. Оба, наверное, впервые радуются сиденьям в самом хвосте самолета. Просто потому, что у них места рядом, отдельные от других места. За бортом еще посветлеть окончательно не успело, поэтому остальные пассажиры воздушного судна и не замечают, как двое мужчин убирают подлокотник между сиденьями, берутся за руки и переплетают пальцы. Не видят, как один из них совсем слабо улыбается, укладывая голову на плечо другому. Не кидают подозрительные взгляды, когда этот другой совсем осторожно приобнимает уснувшего за плечи, боясь задеть еще ощутимые синяки. И уж точно никто из пассажиров мысли читать не умеет. Потому что если бы умел, непременно услышал бы ленивые, полусонные рассуждения одного тридцатидевятилетнего армянина. Он думал о приятной тяжести чужой головы на плече, о своих надеждах на то, что кратковременный сон хотя бы немного оживит любимого человека, и о том, что, может, хотя бы на этот короткий полет он может почувствовать себя счастливым совсем не гипотетически.