3.
6 апреля 2023 г., 00:54
На утро, конечно, становится чуть легче морально и намного тяжелее физически. Позов понимает, что ближайшую неделю ему придется буквально жить на обезболах. А день или два турнира (тут уж как повезет) — так вообще на явно превышенных дозах. Благо, образование позволяет понять, насколько такие ходы вообще реальны и эффективны.
Дима проснулся поздно. Настолько поздно, что до начала — час, а на телефоне — несколько пропущенных и от жены, и от Шаста, и от Сережи.
Позов быстро пишет Кате, извиняется, рассказывает о том, как они весело провели вчерашний вечер, плавно перетекающий в ночь. Кое-как сползает с кровати, кряхтит и корчится, но добирается до небольшого столика, а после залпом выпивает четыре небольших кругляшка, следом вливая в себя целую бутылку воды. Проводит следующие полчаса практически неподвижно в ожидании эффекта. Делать что-то в таком состоянии — самоубийство.
Мужчина не представляет, как переживет этот турнир. Благо, двигаться особо не надо и можно впихивать в себя спасительные таблетки в небольших перерывах.
Когда боль все-таки немного стихает, превращаясь из постоянно ноющей и зудящей в каждой клеточке во вполне себе сносную и пульсирующую отголосками в определенных частях, Дима слегка оживает. Очень быстро умывается, одевается, приводит себя хотя бы в относительный порядок, рассовывает по карманам несколько блистеров с обезболивающим и кое-как впихивает внутрь протеиновый батончик, который ему еще в самолете, кажется, Сережа подсунул.
Позову есть, на что переключиться. И он вовсе не думает о том, как позорно лежал на грязной земле, сплошь покрытый отпечатками чужих подошв, вовсе не представляет перед собой перекошенные отвращением слабоосвещенные лица, вовсе не чувствует тянущей боли в области ребер, и моральной, и физической одновременно.
И, конечно, внутри не просыпается какого-то мерзкого, зловредного, агрессивно-показушного чувства. Дима не хочет действовать назло ублюдкам, ему на них совершенно плевать. Они не сломали внутри него что-то совсем маленькое, но первостепенно важное.
Ему. Совершенно. Похуй.
***
Позов появляется в холле за десять минут до начала съемки. Как ни в чем не бывало здоровается со всеми, расспрашивает об окончании вчерашнего вечера тех, кто пробыл в гостях дольше него самого, и только пожимает плечами на расспросы Антона и Сережи, которые явно знали его куда лучше остальных и видели, что Дима ведет себя как-то не совсем обычно. Замечали чуть более выраженные синяки под глазами, слегка расфокусированный местами взгляд, какие-то дерганные движения и попытки не нарываться на любой физический контакт с людьми. Перед самым началом Матвиенко осторожно цепляет Диму за край рукава футболки. Тот чуть дергается, будто ожидает какой-то болезненности от этого прикосновения, но в следующий же миг расслабляется. Смотрит сегодня совершенно непонятно, то как-то взволнованно и нарочито-отстраненно, то наоборот, слишком уж откровенно и прямо для нахождения в людном месте. — Дим, ты как? Случилось что? — Сережа спрашивает почти шепотом, им уже рассаживаться за столом надо, но вопрос ведь важный. Позов только легонько губы покусывает, но тут же плечами пожимает. Дает понять, что ничего катастрофического. Все в пределах нормы. — Живот болит немного. Но я таблетки взял, так что в порядке. — даже блистер чуть из кармана высосывает, демонстрируя для пущей убедительности. Сережа успокаивается и одновременно волнуется все равно, тянет Диму за стол, усаживает рядом с собой, не принимая никаких возражений, и начинает о чем-то тихо рассказывать, пока не началась трансляция.***
Первый стол турнира начинается для Позова на удивление неплохо. Весь вот этот почти сразу нахлынувший азарт гасит все равно ощутимую перманентно боль. Получается сосредоточиться на игре, на бесконтрольно появившемся внутри желании сыграть хорошо и красиво, на ожидаемо возникшей заинтересованности в происходящем. Кроме того, Сережа сидит рядом. Весь такой близкий, мягкий, поддерживающий. Такой необычно-сосредоточенный. Такой чертовски сексуальный, забирающий крупные суммы, играющий в моментах так хорошо, что с Диминых губ невольно срывается первое, бесконтрольное и привычное «мой мальчик». Второй раз Позов это повторяет скорее для того, чтобы замять ситуацию и не показать, насколько личный момент вылился в игру в результате собственной импульсивности. А вот последующие разы получается называть так партнера вполне осознанно и свободно. С каким-то диким удовлетворением, с топящим чувством того, что он поступает так назло тем недовольным публичным проявлением их чувств пидорасам (как бы комично это обзывательство ни звучало). Дима может называть Сережу так, как хочет. Там, где хочет. Он хер позволит себе указывать. Гадкое чувство удовлетворения копошится внутри, но в то же время в голове мелькает мысль о том, что вот это все — нездорово. Что ситуация задела слишком сильно. Что стоит слегка расслабиться, отпустить себя, выйти из-под собственного контроля — и срыва не избежать. А Димины срывы — вещь далеко не самая приятная и спокойная. Впрочем, прямо сейчас Позова от плавного переключения с просто азарта на агрессивный и наэлектризованный азарт со всеми вытекающими в виде последующего выпуска эмоций и как раз-таки возможного срыва спасает сидящий по правую руку человек. Он спасает частенько, он умеет это делать даже тогда, когда не слишком старается. Матвиенко спокойный. Мягкий, какой-то плавный, уверенный и сильный. Диму он одновременно заводит и бесит, причем в равной степени, и это создаёт удивительный баланс, когда действительно нужно. Позволяет либо утихомирить собственные бушующие эмоции, либо наоборот, вылить их с поразительной откровенностью. Вот и сейчас Сережа глушит Позовские открыто-заигрывающие и даже непозволительно разгоряченные интонации своей мягкой, еле уловимой улыбкой, заставляя тушеваться и невольно успокаиваться от тихой нежности, которая исходит от этого жеста. Сережа прерывает Димин недовольный бубнеж, когда у того все идет плохо и он откровенно психует, выстукивая по краю стола неровный ритм, своим настойчивым «не нуди». Сережа выбивает Позова и говорит тихое «прости» с осторожным, но настолько искренним и мягким извинением, что обижаться на него не выходит просто на каком-то моральном уровне.***
Дима уходит в номер. Как только он вылетает, азарт ожидаемо и почти мгновенно пропадает. Зато появляется уже надоевшая до тошноты боль, которая атакует организм с новой силой. Позов снова глотает обезбола сверх нормы, а потом отрубается на ближайшие два часа. Правда, как только просыпается, хватается за телефон и залезает в трансляцию. Турнир еще не закончен. Сережа еще за столом. Внутри гордость вспыхивает сама по себе, и Дима находит силы, чтобы спуститься вниз и досмотреть финал стола вживую, сидя за кадром. Конечно, замечает и чужой, за секунду потеплевший взгляд, и какие-то нарочито-дерзкие ходы, и вдруг выпрямившуюся спину. Усмехается себе под нос. Матвиенко перед ним еще и красуется, точно как влюбленный мальчик. Его мальчик. Позов искренне обнимает Сережу, когда тот встает из-за стола победителем. Делает это неосознанно, просто потому, что действительно рад, в какой-то степени горд и взбудоражен чужой победой, как собственной. Под действием обезболивающего, которое позволяет вполне себе нормально функционировать без прямого контакта со здоровенными гематомами под футболкой, и вовсе забывает на несколько мгновений об их существовании. И это становится большой и очень глупой ошибкой. Несвойственной для Димы вообще-то. Матвиенко как обычно ему всю голову заполняет даже тогда, когда, казалось бы, ничего особенно и не делает. Позов сам же шарахается в сторону, потому что резкая, сильная и будто растекающаяся по всему торсу боль не позволяет поступить иначе. Только усилием воли удается не сморщиться, что есть сил, и не зашипеть, как недовольная кошка. Мысли в голове тут же принимаются судорожно скакать из стороны в сторону. Рассказывать нельзя. Рассказывать не хочется. Рассказать — показать собственную слабость, уязвимость. Дать повод для волнения и для жалости, которую терпеть еще невыносимее, чем физические последствия. Рассказать — оправдать этот потерянный, непонимающий, частично испуганный взгляд. Этого позволить нельзя. — С утра про живот говорил. Закололо что-то. Я убегаю в номер, а ты иди празднуй. — Дима умудряется состроить на лице серьезное выражение, хотя говорит абсолютно легко читаемую ложь. Но его ведь иногда спасают его нейтральные выражения, и Позов поставил сейчас все именно на свое умение говорить любые глупости с ровным лицом. Поставил опрометчиво и безосновательно. Просто потому, что другого выбора не было. Волнуется, отводит взгляд в сторону и изображает легкое нетерпение. Делает вид, что ему действительно нужно уйти. И пока думает, что отвлекает Сережино внимание, на самом деле отвлекается сам, позволяя обычно не очень внимательному, но по отношению к нему даже слишком дотошному Матвиенко заметить ставший чуть ярче синяк у основания шеи. Домашняя Димина футболка, у которой ворот чуть шире, играет на руку. Сережа понимает прекрасно, что тут что-то не так, но спрашивать напрямую, да еще и у Позова — дело гиблое. Если до сих пор не сказал, значит что-то серьезное. Значит что-то, что его изводит морально, заставляет чувствовать себя слабым и скрывать это так тщательно, как только получается. Тут надо действовать по-другому. Надо снова поймать с поличным, прижать к стенке (может быть, даже в прямом смысле), создать такую ситуацию, в которой отнекиваться уже не получится. И, конечно, необходимо провернуть все это наедине. Матвиенко только выдыхает и чуть плечами пожимает. Делает вид, что поверил, хотя и сам играет сейчас не слишком убедительно. Оставляет Диму в покое на ближайшие пятнадцать-двадцать минут, в которые собирается выпроводить пацанов отмечать без него и подняться на этаж к номерам, нагло и без приглашения заваливаясь к Позову. Хотя, он ведь обещал. И возражений не получил. Считай, сам себя пригласил еще вчера.***
Позов понимает, насколько устал за этот день, только когда оказывается на пороге собственного номера снова. Ему тяжело. Очень сильно тяжело, особенно если учитывать моральную сторону вопроса. Дима на негнущихся ногах проходит вглубь номера, стягивает спортивные штаны и нехотя обрабатывает покрывшиеся корками ссадины на коленях. Делает себе горячий чай, выпивает медленными, аккуратными глотками, но легче не становится. Свою маску бодрости мужчина оставил где-то внизу, у самых ног Матвиенко. И стоит только о нем подумать, откуда-то слышится глухой, недолгий стук. Дима не сразу понимает, что это происходит не в его голове, а в реальности. Не сразу поднимается на ноги с мягкого кресла и не с первого раза благополучно натягивает обратно собственные спортивки. Кусает губы, потому что действие обезбола постепенно стихает, а такие вот, казалось бы, простые действия даются все тяжелее. Позов открывает дверь спустя минут семь. Вообще-то успевает словить совсем легкий, мелькнувший где-то на подкорке параноидальный испуг. Вдруг его добить пришли.? И добить действительно пришли. Только, благо, это куда более желанный гость. Хотя в нынешней ситуации заявление спорное. Сережа, который пока еще стоит в коридоре, отмечает то, как долго ему открывают. После окидывает внимательным, сканирующим взглядом хозяина номера и еле удерживает шумный, раздосадованный выдох. Дима выглядит плохо. Усталость читается буквально в каждой морщинке. Взгляд — тяжелый, отрешенный слегка и даже не вопросительный, хотя Позов явно забыл о вчерашнем Сережином обещании. И, казалось бы, у Матвиенко только недавно закончилась тяжелая многочасовая игра, но было такое чувство, что это Дима играл без перерыва по меньшей мере три дня. Сережа проходит сам. Нагло и без спроса. Закрывает дверь и делает еще пару шагов вперед. Не дает никакого шанса его проигнорировать, будто заявляет, что настроен серьезно. Смотрит на партнера прямо и внимательно, все еще изучает, сканирует, пытается зацепиться за что-то еще. У Позова в голове в это время идет долгий мыслительный процесс. И только спустя почти минуту до него вдруг доходит, в чем дело. По крайней мере, он так думает. На лице тут же отражается легкое сожаление вперемешку с уже поселившейся там привычной усталостью. — Сереж, я правда что-то заебался. Сегодня уже не смогу ничего. — будто оправдаться пытается, будто думает, что это — единственное, что имеет значение. — Можно подумать, я к тебе хожу только чтобы потрахаться. — Матвиенко отвечает наигранно-раздраженно и проходит еще дальше, в комнату. Туда, где свет лучше, где синяк на чужой шее удастся разглядеть куда четче. — А зачем еще? — Дима пытается произнести шутливым тоном, даже бровь выгибает, но получается откровенно плохо. Он и правда где-то растерял все свои клоунские маски. — Я хожу к тебе, чтобы побыть рядом. И не отвечать на твой сарказм хотя бы наедине. — снова действует по своей уже привычной тактике, пытается брать честностью и открытостью, тянет руку вперед и проводит по чужому плечу раскрытой ладонью вниз, мягко поглаживая сквозь ткань футболки. И Позов снова дергается. В этот раз куда менее явно. Берет себя в руки с такой бешеной скоростью, что это даже поражает. Но Сережа и сам довольно сильно устал, ему растягивать и выжидать момента очень не хочется. Поэтому он решается сказать все напрямую. Сразу пойти с козырей, сразу поставить перед фактом и попытаться обезоружить. — Дим, что такое? Ты второй раз так дергаешься. — Говорил же, нездоровится. — плечами пожимает, зачем-то продолжает глупую игру, которая давно уже раскрыта. — Сейчас я к твоему животу никак не мог прикоснуться. Тебе больно вот тут. — Сережа совсем аккуратно, самыми кончиками пальцев ведет по ткани футболки. Там, где только что куда сильнее прижимался ладонью. — А еще, наверное, вот тут. — наугад продолжает, переползает на грудь, спускается к ребрам и сразу же замечает, как партнер напрягся весь. Руку убирает, но свою атаку продолжает: — Еще у тебя синяк на шее. Вчера не было. Позов в ответ плечами жмет как-то дергано и отходит на несколько шагов. Поворачивается спиной, явно пытается отвлечь внимание, переключиться на что угодно. А потому вдруг наливает из бутылки воду в электрический чайник и включает его в розетку. — Ты накручиваешь. А синяк просто не заметил. Давай чаю попьем и разойдемся на сегодня? Я спать хочу. Но Сережа ведь видит, как чужая броня по швам трещит. Слышит, как голос совсем слегка подрагивает в определенных местах. Подмечает, как трясутся Димины руки. И определенно точно знает, что окончательно расколоть эту защиту можно либо мягкостью и уговорами, либо сильным, уверенным давлением, для которого сейчас как будто бы маловато сил. Поэтому Матвиенко быстро подходит со спины и осторожно пролезает руками вперед, укладывая их на чужой живот и стараясь легонько приобнять. Не знает ведь, где можно, а где нельзя. Где больно, а где — нет. Узнает буквально через секунду, когда Позов вдруг шипит бесконтрольно и вырывается из рук, прикусывает губу и смотрит так болезненно исподлобья. — Прости. Прости пожалуйста. — Сережа извиняется искренне, смотрит виновато, приближается с уже явной опаской и мягко чмокает в колючую щеку. Не видит негативной реакции, а потому тут же как-то вдохновленно трется носом о скулу, ластится, прижимается губами к виску и просит тихо, но невероятно нежно. — Димка, дай мне посмотреть. — цепляет пальцами самый низ футболки и чуть тянет наверх, пытается дать понять, чего именно он хочет. Позов в это время ощущает, как он сам разваливается по частям. Он все еще упрямится, все еще не может позволить себе просто так показать собственную слабость, но он настолько измучен и выведен всем этим показушным спокойствием, что просто невозможно. Внутри изо всех сил орет маленький ребенок. Так громко, что если бы крик был реальным, барабанные перепонки непременно бы лопнули. И этот ребенок до ужаса хочет расплакаться, пожаловаться на все эмоционально и капризно, рассказать умному и сильному взрослому о своей боли и просто утонуть в крепких, исцеляющих объятиях. Но Дима уже давно взрослый и сам. — На что ты смотреть собрался? Видел меня уже миллион раз. — держится до последнего непонятно зачем, прикидывается. Храбрится. Матвиенко насквозь его сейчас видит. Видит и напускную уверенность, и явное желание сдаться, и гордость, которая этого не позволяет. Но у Сережи есть оружие. То, на которое он ставит каждый раз и почти никогда не промахивается. — Дима, родной… — осторожно целует по линии челюсти, очерчивает носом ушную раковину, притирается щекой к щеке. — Я же так соскучился, я хочу ближе, . — спускается медленными касаниями губ по щеке к самому верху шеи, целует там чуть более настойчиво, но все также ласково и невероятно нежно. -… но не могу к тебе прикоснуться нормально. Я волнуюсь. — продолжает выцеловывать шею, спускается к ее середине. Аккуратно ведет языком по тому месту, где с особой четкостью чувствует пульс, а потом осторожно, совсем медленно тянет край футболки вверх обеими руками. И наконец-то Позов поддается. Наконец-то убирает с лица каменное выражение, позволяет себе взволнованно сглотнуть и совсем немного приподнять голову, поддаваясь невероятно приятным и растекающимся теплом и влюбленностью внутри касаниям. Матвиенко оголяет чужие живот и грудь постепенно, стараясь даже не задевать кожу тканью лишний раз. Все еще оставляет мимолетные, многочисленные поцелуи на шее партнера и даже улыбается самым краешком губ, когда замечает чужую аккуратную податливость. Однако, и эта крохотная улыбка меркнет, когда Сережа в конце концов опускает взгляд на теперь беззащитный торс Димы. И то, что он видит, приводит его почти в самый настоящий ужас. Травмы выглядят серьёзно. Позов сплошь фиолетово-синий, под футболкой буквально нет живого места. Эмоции на лице Матвиенко сменяют одна другую. Он просто не может удержать в себе, не тогда, когда видит на теле любимого человека настолько серьезные травмы, которые тот еще и скрывать пытался изо всех сил. Внутри будто за ниточки кто-то дергает, болезненное эхо отдается по всему телу, фантомная боль действительно ощутимая. Сережа хмурится, сводит брови, кусает губы, даже головой неверяще качает. Как Дима мог не сказать ему об ЭТОМ? О чем-то настолько… хреновом? Важном? Страшном? Хочется просто обнять Позова изо всех сил, прижать к себе, расцеловать с головы до ног. Но нельзя. Будет больно, очень. И после этого внутреннего запрета приходит злость. Огромная, жгучая, мощная. Такая, что Сережа чувствует дрожащие кончики собственных пальцев. Мужчина стягивает с партнера футболку полностью. Снова не рассчитывает с силой, снова заставляет того тихонько шипеть. Разглядывает несколько синяков на плечах, буквально впивается в них прожигающим, ненавидящим взглядом. — И ты молчал об этом? О вот этом, блять? Это полный пиздец. — Матвиенко говорит сквозь зубы, очень старается удержать себя хотя бы от крика, если уж от очевидных эмоций не получилось. Его трясет изнутри, он чувствует столько всего и сразу, что переполняет. Переполняет сильно. Один уголок губ нервно дергается, а другой остается неподвижным и выражает явное напряжение. — Почему ты не позвонил? Почему не сказал?! — рычащие интонации прорываются наружу, злоба внутри мешается с досадой и какой-то неестественной обидой. Сережа ничего предъявлять не хочет, это глупо и совершенно неправильно. Только вот выходит само собой. Волнение и резкий испуг накрывают и внешне выражаются именно в такой форме. Но с Димой ведь так нельзя. С ним нужно себя контролировать. С ним нужно быть тем человеком, который может взять все в руки, может удержать ситуацию на приемлемом уровне. Может быть гарантом спокойствия, стабильности и прямолинейности, на которые Позов не умеет реагировать. А вот агрессия, да и в общем-то весь спектр негативных эмоций — это как раз его стезя. Тут он уделает любого и непременно обернет ситуацию в свою сторону. — А какой был смысл? Что бы ты сделал? Все уже случилось. — Дима снова идет в защиту. Фыркает в ответ, смотрит мрачно, в своей манере, исподлобья. Неволько руки на груди скрещивает, будто бы защищаясь, и даже в этом движении можно проследить нервозность и невольную опаску. Сережа пытается первым прийти в себя. Выдыхает шумно, весь воздух выпускает, просто старается сдуться, как воздушный шарик. — Я бы просто побыл рядом. Обработал бы, помог, я бы… — Матвиенко вдруг останавливается, потому что все еще беспрерывно на чужие ранения смотрит, и вдруг представляет, как партнеру тяжело пришлось. Как наверняка больно было добираться до номера, как мучительно было стягивать с себя одежду, как тяжело было смотреть на себя в зеркало. Сережин взгляд вдруг наполняется сожалением. В нем плещется тоскливая досада и совершенно неконтролируемая жалость. Последнюю Позов чует, как заправская ищейка. Тут же щетинится, черствеет, превращается в камень на глазах. Взгляд становится ледяным, пробирающим своим холодом насквозь, пролезающим в самое нутро и напрочь замораживающим даже самое горячее сердце. — А нахер мне это надо? Думаешь, я без твоей помощи нихуя не могу или что? Я прекрасно справился сам. — шипит буквально, низко и дребезжаще. И Дима ведь не хочет обидеть. Не злится конкретно на Матвиенко, не обесценивает его желание быть рядом. Он просто всей своей душой ненавидит жалость к себе. Терпеть ее не может. Заводится сразу же. Учитывая, на каких нервах Позов был последние двадцать четыре часа, такая реакция и не удивительна ни сколько. Только вот это ни разу Диму не оправдывает. И ни разу не делает легче для Сережи. И, конечно, последнего всей этой целенаправленной атакой задевает. Насквозь прошибает. Заставляет почувствовать, как вдруг резко и стыдно защипало в носу, как все оставшиеся силы будто растворились в воздухе, а где-то под ребрами заскреблось противное, темное и безысходное нечто. — Хорошо, я понял. Тебе от меня ничего не надо. Только вот ты мне все еще небезразличен. Поэтому ответь на пару вопросов, и я уйду отсюда, ладно? — каким-то образом проговаривает нарочито-спокойно, хотя хочется просто завалиться на пол и пропитать ковровое покрытие глупыми, усталыми слезами. А у Димы будто дар речи пропадает. Он сразу понимает, что сделал. Понимает, в каком тоне ответил. Понимает, как задел. Но слова извинения просто застряли где-то в горле и дальше не идут. Душат, давят, заставляют воздух с удвоенной силой через нос хватать, но упрямо остаются на месте. Так и не дождавшись никакого ответа, Сережа продолжает самостоятельно. — Ты написал заяву? Позов машет головой отрицательно. Спрашивать почему, очевидно, бесполезно. — У тебя есть обезболивающее? В этот раз следует положительный кивок. — Насколько сильно болит по шкале до десяти? Дима понимает, что тут без слов не отделаешься, поэтому огромным усилием воли разжимает зубы и проговаривает совсем тихо и хрипло: — С обезболом — два, без — шесть. — Понял. И Матвиенко действительно понимает, что все, что выше пятерки — очень плохо. Однако интенсивность с таблетками вполне себе терпимая. И если Позов не предпринимает ничего серьезнее, чем ожидание и поглощение медикаментов, значит, существовать вполне может. По крайней мере так решает объективная Сережина часть, которую он сейчас старается слушать больше. Субъективная давно воет где-то в уголке, пытаясь не кинуться в ноги до безумия любимому человеку, по пути сжирая остатки собственной гордости. Но нет. В этот раз Матвиенко не позволит себе так унижаться. Не позволит вот так вот безмолвно прощать Позову абсолютно все, ссылаясь на его гиперэмоциональность и усталость. Сережа сразу после того, как слышит последний ответ, разворачивается к выходу и торопливо удаляется из номера. Закрывает за собой дверь, делает еще пару уверенных шагов по коридору, а потом вдруг резко сбавляет темп. Даже просто передвигаться становится невыносимо трудно. Дима без движения стоит на том же месте. Из-за обилия событий и ощущений ему кажется, что он где-то вне реальности. Что никаких разговор сейчас не было. Что Матвиенко тут и вовсе не появлялся. В голове — вакуум. Он разрастается с каждой секундой, пытается заполнить собой все свободное пространство, поглотить полностью и Позова, и всего его мысли. И ведь почти получается, но черное, стремительное нечто натыкается на одно-единственное предложение: «Он и правда ушел.» Сережа ушел. В номере больше никого. Позов, звенящая тишина, пульсирующая боль и все. И если вот так теперь и будет, то пусть лучше не будет ничего вообще. Дима резко вдыхает, чувствуя, как глухо и сильно ударило в ребра собственное сердце, распахивает глаза во вдруг осознанном испуге, в какой-то совершенно бесконтрольной панике срывается с места и буквально долетает до входной двери, распахивая ее и выглядывая наружу. И какое же облегчение его накрывает, когда в поле зрения все еще присутствует знакомый, какой-то сгорбленный и будто сникший даже внешне силуэт. Позов глотает собственную гордость, глотает стыд, унижение, все абсолютно, потому что страх вот так вот глупо потерять того, кто нужен до ломки во всем организме, куда сильнее. И да, этот страх как обычно приходит в самом конце. Тогда, когда все самое худшее уже сказано и сделано. — Сереж, вернись пожалуйста. Матвиенко, конечно, тут же вздрагивает всем телом. Если зовет обратно, значит, на что-то решился. Значит, что-то понял. Довольно быстро. Но неужели Сережа заслужил вот это дерьмо? Неужели он так и будет каждый раз просто следовать на всякий Димин зов, как преданная и верная псина? Он ведь взрослый, самостоятельный человек. У него ведь есть свои принципы, какие-то убеждения и границы. Все ведь и правда не может так продолжаться. Только пока в мыслях крутятся вполне справедливые и правильные вещи, ноги сами ведут обратно в тот злосчастный номер. Руки сами закрывают эту долбанную дверь. Глаза самостоятельно находят чужие и переплетаются с приносящим одновременно удовлетворение и боль виноватым взглядом. — Я участвую в этом дерьме в последний раз. — Сережа проговаривает вслух. Не понимает, хочет предупредить или просто напугать, но ставит на последнее. Так ведь происходит каждый раз. Он всегда приползает. Эта нездоровая, убивающая привязанность проела внутри дыру и, видимо, напрочь выгрызла чувство собственного достоинства. — Меня заебало, что ты вертишь мной, как хочешь, и думаешь, что можешь делать так и дальше. Позов тут же говой мотает. С каким-то настолько пораженным и удивленным выражением, будто и не задумывался ни о чем подобном никогда. — Нет, Сереж, я не… Я не пытаюсь тобой помыкать. — и Дима смотрит так честно и убедительно, вылитый ангел, ей-богу. Только Сережа сейчас с удовольствием этому ангелу бы с ноги пизданул, да вот тот и так подбитый. Позов же пытается как-то партнера убедить, судорожно прокрутить в голове хоть какие-то мысли по этому поводу, просто показать, что он любое решение Матвиенко уважает и принимает. Но ведь ни к чему хорошему при такой спешке прийти нельзя. Да и, если уж совсем честно, Дима прекрасно понимает, как иногда манипулирует и пользуется чужой привязанностью, пусть делает это и не всегда осознанно. — Если ты и правда хочешь уйти, то я… — Заткнись. Сука, даже не думай продолжать. Ты опять меня отсюда выставить пытаешься, Позов? — Сережа, кажется, действительно очень уязвлен. Таких резких и явно негативных реакций от него можно добиться только в крайних случаях. Кулаки сжаты, брови сведены, он весь напряжен так, что Дима даже ожидает парочки новых, вполне заслуженных синяков, но все-таки пытается остановить рукоприкладство. Старается выдохнуть, разблокировать свою глубоко упрятанную откровенность и просто отвлечь, наконец, партнера хотя бы на что-то. — Нет. Я просто пытался дать понять, что уважаю твои решения. Хуево пытался. Я не хочу, чтобы ты уходил. Правда. — Позов понимает, как дерьмово и глупо звучит, насколько это все похоже на отговорки и с какой огромной вероятностью может разозлить Сережу еще больше. Поэтому сразу принимается говорить дальше. Знает, что единственное, что может сработать, что может показать его раскаяние и желание быть откровенным — это честный, так тщательно скрываемый рассказ о произошедшем. — Меня отпиздили три местных гопника. Они видели нас с тобой вчера. Пошли за мной, тебя, видимо, догнать не успели. Я тебе писал, когда они… ушли. Я волновался. Матвиенко хочет было сказать что-то, даже рот открывает уже. Смотрит со смесью легкого, почти улетевшего раздражения и нервной, тянущей горечи. Только вот Дима практически незаметно головой качает, просит пока помолчать, дать ему закончить и объясниться. — Я даже отбиваться не особо пытался. Лицо, блять, защищал. Терпел. — еле выговаривает, сквозь зубы буквально цедит, потому что рассказать об этом вслух, признать — ужасно тяжело для Димы. Невероятно унизительно. — Я просто позволял себя пиздить. Думал, что лежачего не интересно, что так они быстрее закончат. Как ссыкло последнее. А еще думал о том, что у меня съемки. О том, что будет только хуже, если все причину узнают. Поэтому не пытался даже заявить на них. Меня это все пиздец выводит. И Сережа видит прекрасно. Каждую съедающую партнера эмоцию, каждый напряженный мускул, каждое бесконтрольное сжатие губ. Видит, что Позов совершенно не знает, куда себя деть, когда заканчивает. Будто всерьез думает, что как-то опустился в глазах Матвиенко, что тот не поймет, осудит, но вслух ничего не выскажет. Поэтому Сережа и идет в совсем противоположном направлении. — Ну если так рассуждать, то я и рад, что ты ссыкло. — вздыхает тяжело и тихо, в этот раз не позволяет себе никакой жалости, просто говорит так, как есть. — Лучше ты будешь живым ссыклом, чем полудохлым коматозником. Они ведь хрен пойми, до какого состояния могли тебя избить. — хмурится все-таки, переживает, испытывает невольный, колящий страх внутри, когда думает об этом. — Дим, мы уже не в том возрасте, чтобы выяснять, кто сильнее, в драках. Ты и сам это знаешь, но продолжаешь считать себя слабаком. Только откуда в тебе силам взяться, если ты постоянно себя изводишь и не отдыхаешь от этого толком? Позов молчит. Но сейчас уже совсем по-другому. Молчать действительно можно по-разному. И если до этого молчание было упрямым, напряженным и тяжелым, то сейчас оно слегка грустное, осознанное и совсем немного, самую каплю раздраженное. Дима принимает справедливость слов партнера, но он ведь действительно все это знает сам. Знает, сука, но признать, как неоспоримую истину не может. Он поддается чувствам. Он всегда поддается им, и ничего поделать не может, как бы ни старался. Сережа пользуется возникшей заминкой и мягко перехватывает чужое запястье. Ведет за собой, усаживает на край кровати и садится рядом. — Давай ты просто доверишься мне сейчас и попытаешься расслабиться? — Матвиенко правда старается быть нарочито спокойным, старается говорить нейтрально и в общем и целом свести эти их эмоциональные качели на нет. Но не тут то было. Излишняя нарочитость всегда чувствуется. Особенно остро тогда, когда каждый — на пике. Позов закатывает глаза и недовольно фыркает. Правда, настоящего раздражения от него уже не исходит. Так, что-то легкое и скорее просто-напросто усталое. Дима решает больше не заминать даже такие незначительные и маленькие детали. Хотя бы этим вечером. — Бесит эта твоя вселенская мудрость и вечное спокойствие. Не строй из себя Будду. А Сереже после этих слов становится как-то иррационально лучше. Его радует и этот куда более знакомый тон, и гораздо более честные и легкие интонации. — Вот, уже лучше. Теперь я тебя узнаю. — Матвиенко позволяет себе усмешку и невесомо проходится пальцами по чужому предплечью. — Тебя радует, когда я на тебя раздражаюсь? — Позов бровь выгибает, но вопреки своим словам выглядит куда более расслабленным и даже перекладывает руку чуть ближе. — Меня радует, когда ты с самого начала в себе не держишь. Когда оно копится, а выливается через хрен пойми сколько, получается гораздо хуже. — Ты опять это делаешь. Заткнись. — Дима картинно глаза закатывает снова, хотя обычно когда Сережа умничает, он скорее веселится. — А ты заткни. И вот так Позову нравится куда больше. Он тут же подается вперед, быстро цепляется взглядом за лицо напротив, а потом сокращает расстояние между ними так стремительно, как может. Действует привычно-настойчиво, тут же ведет языком по губам партнера, старается разомкнуть, поцелуй углубить сразу. Только вот Сережа не позволяет. Отстраняется, медленно и аккуратно. Опускает руку на Димину шею, делится своим теплом, шевелит кончиками пальцев в поглаживающих движениях. — Нет, Дим, мы себе этого позволить пока не можем. Поведу я. Я умею быть аккуратным и нежным в отличие от некоторых. — Матвиенко проговаривает скорее шутливо, подмигивает даже, и гладит уже чуть более ощутимо, всей поверхностью ладони. — Хочешь сказать, я не нежный? — Диму вообще-то это даже смущает немного, но вместе с тем и возмущает. Он хмурится, но в то же время подается еще ближе. Терпеть это совершенно некомфортное расстояние больше не получается. — Тебе показать синяки на бедрах, которые у меня остались с прошлого раза? И после этой фразы Позов тушуется даже как-то. Переводит задумчивый взгляд в сторону и пытается понять, действительно ли он каждый раз срывается на грубость. Он ведь не любит причинять боль, тем более Сереже. Но, получается, что действительно постоянно это делает. Благо, Матвиенко вовремя замечает новое погружение партнера в себя и вовремя же его оттуда вытаскивает. — Мне это нравится, Дим. И я прекрасно осознаю последствия, когда намеренно тебя вывожу. Но сегодня — нет. Я беру все в свои руки, а ты наслаждаешься. Без возражений. И когда Сережа вдруг начинает говорить этим своим уверенным, по-настоящему спокойным и твердым голосом, когда смотрит одновременно мягко и серьезно, когда прикасается к шее вроде бы легонько, а вроде бы и укладывает пальцы точно там, где лучше всего пульс чувствуется и явно его контролирует, тогда Позов в полной мере осознает, сколько власти над ним имеет партнер. Думает, что что бы тот ни сказал сейчас, он, кажется, все исполнит. Послушается. Последует за этим бархатным, заполняющим все внутри мягкой истомой голосом. Матвиенко и правда умеет голосом распоряжаться. Умеет подбирать тембр, интонации, умеет выстраивать речь таким образом, чтобы располагать к себе людей тогда, когда это ему нужно. Дима давно заметил, как медовые, обволакивающие интонации порой его гипнотизируют. Заметил, как сразу же плывет, стоит партнеру начать мурлыкать под нос какую-нибудь знакомую песню. Но с удивительной четкостью понял только сейчас, что вот эти властные и серьезные нотки возбуждают его до жути. Сглатывает тихо, на удивление покорно кивает и тем самым обозначает свое поражение. Сдается. Нет у него больше сил. Сережа очень хорошо все чувствует. Впитывает все эмоции партнера, поглаживает большим пальцем только что нервно дернувшийся кадык, наблюдает, как на знакомом лице постепенно сменяются эмоции, в итоге складываясь в такую редкую, такую невероятно желанную покорность. Подмечает даже то, как Позов реагирует на тщательно подобранные интонации. Впрочем, реакцию музыкального Димы на свой голос он давно заметил. И собирался этим наблюдением воспользоваться, но чуть позже. Сначала надо было заставить партнера окончательно все отпустить. Забыться, оставить все дерьмо в стороне. Отвлечься настолько, чтобы не было ни зудящих, снующих по кругу мыслей, ни наверняка заставляющей думать о себе постоянно физической боли. Возбуждение, а уж тем более оргазм работают как вполне себе неплохие естественные обезболы, и они же ничуть не хуже подойдут для отвлечения внимания. Матвиенко прикидывает, насколько у него обширное поле для действий. Где он может прикасаться свободно, где — аккуратно, а где — совсем нет. Сопровождает свои раздумья действиями, которые, наверное, выглядят довольно странно, но Позов наблюдает настолько завороженно и смирно, что на гипотетическую странность становится плевать. Вот Сережа прикасается достаточно уверенно к чужой макушке, ведет раскрытой ладонью к затылку, проходится за ухом. Оглаживает пальцами лицо партнера, мимолетно гладит большим лоб, левый висок, скулу, подбородок. Обводит губы по контуру. Сползает на шею, касается также смело и близко. Дальше — ключицы. Матвиенко подключает вторую руку, симметрично прикасается с обеих сторон, но куда легче, чем до этого. Кончики пальцев буквально пробегаются по небольшим выступам и осторожно обводят плечи. После — грудь, ребра и живот. Сережа не касается совсем. Только замирает обеими ладонями в паре сантиметров, чувствует болезненный жар поврежденной кожи, кусает собственные губы и старается не заострять внимания. Укладывает обе руки чуть выше сгиба локтей. Проводит смело от локтя к кисти, берет за руки, выводит большими пальцами круги на ладонях. Он обожает руки Позова. Обожает просто прикасаться, обожает крепко удерживать в своих. Обожает на самом деле все его тело. Ему до ужаса нравится касаться, нравится чувствовать кончиками пальцев каждую деталь, нравится, как на подушечках остается какое-то покалывающее, невероятно приятное чувство. Выдыхает. Сейчас не самое время, чтобы уплыть в болото собственных фетишей. Берется за пояс спортивок партнера. Он ведь не знает, в полном ли порядке его ноги. Думает, что прежде чем прикасаться, стоит взглянуть глазами. И в это же время тихо шикает на Позова, который уже собственноручно тянется и пытается нетерпеливо стащить с Сережи футболку. — Я же сказал, ты просто сидишь. Не действуешь и не трогаешь. Хочешь чего-то — попроси. — смотрит на партнера выразительно, подавляет появившиеся было в глазах напротив строптивые искорки и отходит на шаг назад. Матвиенко сам стягивает с себя футболку (рубашку он, кажется, оставил где-то внизу), буквально кожей чувствует, как чужой взгляд неотрывно скользит по оголившимся участкам тела. И действительно, Позов смотрит пристально, жадно, так, как будто вот это вынужденное ограничение тактильности заставляет его распаляться куда быстрее. Сережа позволяет себе быструю, хитрую ухмылку. Дима его сегодня вывел знатно. Время ответить. Собственная футболка улетает на спинку стула довольно быстро, а вот дальше Матвиенко не торопится. Потягивается будто бы лениво, нарочито демонстрирует партнеру все то, что тот облизывает горящим взглядом. Укладывает одну руку на свою шею, потирает так, как будто у него в горле першит, но совсем скоро этот невинный жест перерастает во что-то большее. Сережа обхватывает шею пальцами куда крепче, вжимается в кожу, создает подобие плотного полукольца и задирает голову, демонстрируя все это в открытую. Диме такое нравится до жути. Он не раз в порывах какой-то откровенно дикой страсти хватался за горло Матвиенко, сжимал руку чуть крепче, чем стоило бы, и с извращенным удовлетворением чувствовал, с какой силой отдается чужой пульс в ладони. Эти воспоминания, конечно, тут же всплывают в головах обоих и заставляют их посмотреть друг на друга куда менее невинно, чем всего пару минут назад. Впрочем, Сережа не собирается поддаваться общим желаниям так быстро. Он убирает руку, будто ничего и не было, а потом принимается медленно стягивать брюки. Оголяет крепкие бедра и икры, убирает ненужную вещицу к футболке и подходит к Позову чуть ближе. Стоит буквально в шаге от него, прекрасно понимая, что собственный пах находится как раз на уровне чужого лица. И это могло бы быть смущающим, но, наверное, в другой обстановке и при других условиях. Сережа ощущает, как внутри все сильнее распространяется что-то тягучее и горячее. Партнер блуждает взглядом по низу живота, паху и бедрам в открытую. Чуть сжимает край одеяла в пальцах, видимо, коснуться хочет с огромной силой. А потом вдруг поднимает глаза и смотрит просяще, заведенно и нетерпеливо. — Сереж, дай дотронуться. Матвиенко вдруг улыбается слабо, самыми уголками губ, потому что слышать просьбу от этого человека — всегда значимое событие. А потом на лице расцветает более хитрая и коварная ухмылка. — Трогай. Но только губами. Без рук. — и сразу же после этой фразы понимает, что и сам в ловушку попался мгновенно. Собственный член возбужденно дергается от одной только мысли о дальнейшем, и Сережа невольно губу закусывает, ощущая, как чувствительная головка протерлась о тонкую ткань боксеров. Позову этого разрешения хватает. Он тут же тянется вперед и прижимается горячими губами к чужому животу прямо под пупком. Слегка прикусывает кожу в этом же месте, наслаждается явно знакомой мягкостью. Ведет губами вниз, к самой кромке нижнего белья, в это же время шумно втягивая естественный пряный запах. Сползает прямо по ткани к очертаниям уже возбужденного члена, обхватывает губами, проходится из стороны в сторону, ощущая жар даже сквозь раздражающую до жути преграду. Чувствует, что ткань успела слегка увлажниться в районе головки, и тут же, не особенно себя контролируя, проходится языком прямо так, оставляя теперь вполне себе очевидное влажное пятно. Матвиенко, который еле держится, чтобы не наплевать на все и не податься вперед, позволяя Диме абсолютно все и сразу, вдруг выдыхает резко и отходит назад. — Мы… Так не договаривались. Я говорил только про губы. Значит, с этим закончили. Сережа ловит чужое немое возмущение, новую щенячью просьбу глазами, кончик языка, который мельком по губам проходится… И снова шумно выдыхает и садится на корточки. Партнер все еще одет наполовину. Это очень сильно раздражает. Чужие спортивки летят в сторону вместе с нижним бельем. И Матвиенко, конечно, с радостью бы отвлекся на что-нибудь другое, только вот взгляд сразу же приковывают разбитые колени. Сережа снова чувствует, как внутри неконтролируемо поднимается утихшая было злость вперемешку с болью за любимого человека. Он всегда реагировал на чужие раны или болячки вполне себе повседневно, но эти травмы… У них есть мерзкая история. Неправильная, несправедливая, пропитанная горечью и унижением. Воспринимать это спокойно не получается от слова совсем. Сережа вдруг вспоминает, как несколько минут назад Дима злился на него из-за якобы спокойствия. Говорил, что его бесит эта мудрость и всепознание. Наверное, на самом деле думал, что Матвиенко отреагировал на его историю так безболезненно. Только вот ничего подобного и близко не было. Сережа вдруг порывисто двигается вперед, обхватывает вроде бы целые икры двумя руками, прижимается к чужим ногам на несколько мгновений, стараясь не задеть колени. Выцеловывает бедра быстрыми, мимолетными, но до ужаса многочисленными отпечатками. Гладит под коленками внизу, трется носом у самого края кровавой корки и там же бережно прижимается губами несколько раз. И все эти манипуляции, все эти дерганные, судорожные движения отдают такой тревожной заботой, что Дима опускает взгляд вниз и хрипло зовет партнера по имени. — Дим, я нихера не спокойный. Мне вот вообще не легко далась вся эта информация. Я так злюсь и бешусь, пиздец… — Матвиенко проговаривает последнюю фразу сквозь зубы, но остановить свою неожиданную исповедь уже не может. — Я хочу найти их и отпиздить собственноручно. Всех и сразу. Я ненавижу то, что они, сука, посмели к тебе прикоснуться. — взгляд поднимает, смотрит прожигающе и честно, позволяет заглянуть внутрь себя. В эту бурлящую бездну, сейчас полную незамутненной ярости. — Ненавижу то, с чем тебе пришлось справляться из-за них. Ненавижу мысли о том, что меня рядом не было. Сережа даже дышит куда тяжелее, но очень старается снова взять себя в руки. Утыкается лбом в Димины бедра, жадно втягивает его запах, бездумно вычерчивает пальцами дорожки на икрах. И вдруг ощущает теплую, увесистую ладонь на собственном затылке. В этот раз ничего не говорит, не пытается препятствовать, просто принимает молчаливую и очень нужную поддержку. — Сереж. — Позов снова только имя произносит, снова не знает что сказать и как правильно отреагировать. Просто произносит имя. Мягко, понимающе, заботливо со своей стороны, но все-таки очевидно обеспокоенно. И у Матвиенко все получается. Он собственные эмоции берет под контроль, буквально через минуту отлипает от кожи партнера, поднимает на него уже куда более спокойный взгляд и слабо притирается головой к ласкающей руке. — И как ты так быстро успокаиваешься.? Я бы точно начал все по-новой. — Дима не может не спросить. Тяжело вздыхает со своей последней фразой, потому что он сам и правда заводится с полоборота, а отходит потом очень и очень долго. Однако партнер почему-то только головой качает отрицательно и прикрывает глаза на несколько мгновений. — Я не успокоился. Я перекрыл более сильным. Мне сейчас важнее всего сделать так, чтобы тебе было хорошо, как бы приторно это ни звучало. Я сосредоточился на этом. Сережа вдруг улыбается. Но теперь делает это нежно, влюбленно, открыто и так честно, что у Позова внутри все невольно сжимается. Он пропускает в себя чувства партнера, зачем-то даже кивает понятливо и пытается воспользоваться этим своеобразным лайфхаком. Сосредоточиться на них. Сделать так, чтобы обоим, наконец, стало хорошо. Принимается неспешно гладить бритую голову, к которой вообще-то еще не привык. Иногда так и хочется знакомым движением вплестись в отросшие волосы, пропустить прядки сквозь пальцы, взъерошить аккуратно и перехватить наигранно-недовольный взгляд. Но Диме и так нравится. Очень нравится. Эти мягкие и одновременно колючие волоски приятно ладонь щекочат, а то, как партнер жмурится довольно, стоит только легонько почесать макушку, и вовсе заставляет расплыться в умиленной улыбке. Вот и сейчас тот плывет невольно, подается к Диминой руке, тычется носом в ладонь и чмокает в центр несколько раз. — Что ты за беспредельщик, Дим? Нарушаешь и нарушаешь. — Сережа снова вспоминает свое правило, издает тихий смешок, а после все-таки поднимается на ноги и стягивает с себя последний элемент одежды. Идет к изголовью кровати, складывает подушки одна на другую, чтобы сидеть было удобнее, и действительно усаживается, широко расставляя ноги. — Иди ко мне. — медленно разводит руки в стороны, будто приглашая к себе в объятия. И конечно, Дима сразу подрывается с места. Снова тихонько шикает, потому что собственная импульсивность в ребра отдается, но особого внимания на это не обращает. Заползает к Сереже, удобно опирается спиной о его грудь, откидывается на партнера практически и выдыхает невероятно облегченно и удовлетворенно. Вот так — почти хорошо. — Нигде не больно? — Матвиенко звучит настолько заботливо и обеспокоенно, что Позов невольно посмеивается, но совсем аккуратно, чтобы снова раны не потревожить. Только вот тот факт, что шепот звучит у самого уха, заставляет мурашки по телу поползти. — Все в порядке. — Дима даже кивает зачем-то, старается не расплыться здесь и сейчас окончательно. Получается у него, конечно, с трудом. И Матвиенко это настроение подхватывает, прижимается к мочке губами, трется ласково носом за ухом, осторожно просовывает руки вперед и легонько, щекочаще проходится кончиками пальцев по бедрам. Позов чувствует, как мурашки ползут снова. Все прикосновения отдаются внутри необычайно остро. Он сразу же губу закусывает и изо всех сил пытается не подаваться пахом ближе. — Димка, приятно? — Сережа снова вышептывает так, что слова будто сразу в мозг проникают, обводит ушную раковину кончиком языка, опаляет горячим дыханием. Пробегается мимолетными движениями по бедрам, оглаживает тазовые косточки, проходится еле ощутимо по внутренней стороне. Дожидается чужого подтверждения, а после поднимает одну руку вверх, опуская ладонь на глаза партнера. — Закрой. Сосредоточься на прикосновениях. И на голосе. Позов слушается. Когда ладонь Матвиенко исчезает, он оставляет глаза закрытыми. Сразу же понимает, что совсем пропал. Его с Сережиного голоса иногда и в обычных ситуациях уносило, что говорить о чем-то настолько интимном, как сейчас. — Ди-им… — Матвиенко вдруг прекращает шептать. Теперь говорит тихо, низко, бархатно. Гипнотизирующе. Так, как нравится Позову больше всего. — Такой ты красивый сейчас. Такой податливый. — гладит бедра чуть более настойчиво, легонько сжимает внутреннюю сторону, мягко мнет пальцами. С удовольствием ловит чужие резкие выдохи и совсем тихие, все еще подавляемые сомкнутыми губами стоны, которые больше похожи на мычание. — Ну, хороший, не скрывайся от меня. Сережа вдруг пробегается кончиками пальцев по всей длине члена партнера, видит, как того невольно подкидывает на месте, как он подается ближе, явно не в силах терпеть игры слишком долго. И Матвиенко не медлит больше. Принимается шею выцеловывать настойчиво, но все еще мягко, лижет широкими мазками языка, покусывает осторожно и игриво. Заключает возбуждение партнера в кольцо из пальцев, двигает рукой плавно и неспешно, нарочито-нежно и тягуче. Дима утопает в чужих касаниях, утопает в любви и заботе, которые дает ему партнер, просто-напросто захлебывается в чужих чувствах, ощутимых так явно и ярко. Так и не открывает глаза, все еще остается послушным. Отпускает последние крупицы самообладания, позволяет себе вылить наружу часть эмоций. Стонет как-то необычно протяжно и открыто. Откидывает голову назад, освобождает партнеру больше места, практически укладывается на Сережино плечо. Вдруг улавливает будто обостренным в отсутствии зрения обонянием знакомый, будоражащий все внутри запах тела. Он бьет в голову с удвоенной силой. Заставляет с ума сходит, забыть обо всех приличиях и условностях. Позов тут же носом ведет и слепо тычется в чужую шею, при этом совершенно не прекращая отрывистых, но откровенно жаждущих звуков. Впитывает запах, как сумасшедший, буквально обнюхивает Матвиенко, порывисто и жадно. Сережа и сам удивленного, разгоряченного полустона не удерживает. Его и самого уносит ни разу не меньше. — Ди-има, ты так стонешь… — продолжает выводить партнера, продолжает распалять и смущать одновременно. — Я столько раз представлял, как держу тебя вот так в своих руках, делаю все, что вздумается… Я представлял тебя, Дим, думал о тебе уже очень давно… — тембр будто становится еще ниже, в него добавляется явная хрипотца. Матвиенко сейчас открывает тайну, они ведь по сути и не говорили никогда о том, когда впервые осознали такую сильную тягу друг к другу. И вот это признание кажется действительно важным и возбуждающим так, что Позов в спине прогибается бесконтрольно, стараясь одновременно податься в ласкающую руку и ткнуться в подставленную шею. Дима продолжает шумно вдыхать родной запах, жмурит глаза с силой, сорванно и горячо стонет и совсем забывает обо всей своей боли, и моральной, и физической. Сережа оставляет чувственные, мокрые поцелуи везде, до куда может дотянуться, совсем немного ускоряет темп движений руки на чужом члене, хотя по-прежнему оставляет его плавным и ритмичным, медленно и мягко ласкает внутреннюю сторону бедра второй ладонью и продолжает говорить совершенно все, что приходит ему в голову. В какой-то момент Позов совершенно не выдерживает. В очередной раз подкидывает бедра вверх, срывается на совсем учащенное и шумное дыхание и принимается вылизывать чужую шею, добавляя ко всему прочему еще и Сережин вкус. — Сереж, Сереж… Чуть быстрее… — выговаривает с трудом, но партнер разбирает абсолютно все. В том числе и то, что Дима очевидно уже на грани. Матвиенко издает довольный, низкий, рычащий звук, и буквально на пару секунд останавливает руку, зажимая член у основания. — Ты готов кончить так быстро только от моего голоса, запаха и медленной дрочки? — Блять, да…! Этот ответ Сережу полностью удовлетворяет, он вдруг перехватывает лицо партнера за подбородок, заставляет его оторваться от собственной шеи и втягивает в мокрый, глубокий и настойчивый поцелуй. Вылизывает буквально изнутри, ничего не стесняясь и действуя только на чистых, незамутненных желаниях. Тут же ускоряет движения руки на члене, стимулирует всю длину, сжимает кулак покрепче, так, чтобы ощущалось особенно плотно и тесно. И Дима не заставляет себя долго ждать. Сдавленно и громко скулит в поцелуй, впивается пальцами в Сережины колени, чувствует, как мелко подрагивает собственное тело и как теплые, липкие капли выливаются в руку партнера и на собственный живот. Дыхание восстанавливается медленно. Хотя бы потому, что Диминому организму сложно сейчас даются физические нагрузки. Позов чувствует, что окончательно расплывается, оседает мягким и бесформенным нечто в руках партнера. Медленно глаза открывает, пытается осознать себя в пространстве. Не понятно даже, через какое время взгляд все-таки фокусируется и комната приобретает более или менее четкие очертания. Позов кое-как слегка поворачивает голову, цепляется глазами за такое близкое, до боли родное уже лицо и отвести взгляда не может еще долго. Просто разглядывает, бездумно отмечает какие-то совсем мелкие изменения, впитывает в себя мягкое, чувственное выражение и понимает в очередной раз, насколько сильно он погряз в этом человеке. Только сейчас этот факт не заставляет волноваться или размышлять о том, что по идее вот так — уже слишком. Сейчас просто тепло. Очень тепло и влюбленно. Тишину прерывает Матвиенко. Его отчего-то с новой силой будоражит такой пристальный взгляд. — Ты чего? Успел забыть, как я выгляжу? — совсем тихо хмыкает, слегка наклоняя голову вбок и прикасаясь кончиком носа к чужому лбу. Но Дима шутливый диалог не продолжает. — Люблю тебя охренеть как. — вдруг проговаривает вполне очевидную вещь и делает это так просто и непринужденно, будто случайно мысли вслух озвучил. Но на Сережу это действует с невероятной силой. И тон, и интонации, и выражение лица партнера дают понять, что вот это признание — настоящее и честное до самой сути. Совсем слегка смущенная, ответно-любящая и искренняя улыбка тут же появляется сама по себе. А следом возобновляют движение и Сережины руки, которые не дают партнеру выплыть из ленивой, обволакивающей со всех сторон неги. Они продолжают гладить чужое тело мягко и ласково, чешут где-то под подбородком, как домашнее животное, прикасаются к приоткрытым влажным губам, оглаживают бедра бережно и успокаивающе. Позов улыбается уголками губ, влюбленно и благодарно. Ему и правда стало хорошо. Как Сережа и обещал. Только вот… Дима чуть ерзает, как будто просыпается наконец, и явно ощущает собственным копчиком чужое возбуждение. Ухмылку быстро скрывает, пока не выдавая своего вмиг появившегося коварного плана. Раз уж Матвиенко только что нагло, в открытую воспользовался знанием в области тайных (уже нет) слабостей Позова, то теперь пришло время рассекретить давно подозреваемые фетиши его самого. Дима перехватывает Сережину руку, но делает это нарочито аккуратно и медленно. Так, будто ничего такого и не происходит. Сначала просто переплетает пальцы, позволяя партнеру понять, что он окончательно отошел и теперь вполне себе осознает реальность. Через пару секунд уже тянет ладонь к своим губам, чувственно прижимаясь к внутренней стороне, к самой середине. Трется кончиком носа между пальцев, целует легонько самые подушечки, а потом вдруг проводит языком по всей фаланге указательного. И тут же чувствует спиной, как грудь партнера поднимается в куда более глубоком вдохе, чем до этого. Значит, не прогадал. Позов пока что всего лишь игриво поочередно прихватывает губами пальцы Матвиенко. Останавливается на большом, обводит подушечку языком и тут же улавливает легкую дрожь. А после сдвигается с места, осторожно и медленно, отползает немного, встает на колени и возвращается обратно, усаживаясь совсем близко к партнеру. Лицом к лицу. Видит теперь, насколько тот возбужден, понимает, что реакции такие острые неспроста. Снова обхватывает чужое запястье и снова тянет к собственным губам. — Тебе же нравится, да? — вопрос скорее риторический, потому что Позов реакцию и сам прекрасно видит. Сережа поджимается весь, но в это же время даже не пытается руку убрать или как-то отстраниться. Только смотрит с явным подтверждением и медленно, неосознанно облизывает губы. — У тебя чувствительные ладони.? — Дима продолжает череду вопросов, которые не утверждения только потому, что так выходит куда более игриво. Тут же ведет языком по раскрытой ладони, широко и настойчиво, будто подкрепляя действиями каждое свое слово. — Подушечки пальцев… — касается каждой кончиком носа, замечая, как Матвиенко губы кусает, -… и вот тут тоже.? — ведет языком по фаланге вниз, разводит чужие пальцы в стороны и лижет прямо между, у самого основания. И все вот это выглядит и ощущается так чертовски интимно, что Сережа неконтролируемо и хрипло мычит, в очередной раз подтверждая правоту партнера. Позов хищно и до невозможности довольно улыбается, позволяя себе перехватить просящий и разгоряченный взгляд. — Теперь я понимаю, почему ты не упускаешь возможности меня лишний раз за руку схватить. И Дима больше не медлит, он выяснил, что хотел. Теперь вполне целенаправленно берет указательный и средний пальцы партнера в рот, будто бы нисколько не стесняясь, проходится внутри языком, обводит по кругу, ласкает подушечки самым кончиком, пробирается между пальцев. В это же время свободную руку опускает на влажный, напряженный член и принимается медленно двигаться на нем, подстраиваясь под ровно такой же темп и головой. Матвиенко тихо, но невероятно заведенно стонет, подается бедрами в чужой кулак и одновременно аккуратно толкается пальцами в горячий рот. Его ведет с такой силой, что в самом низу живота все поджимается мгновенно. Сережа немного смелеет, высвобождает руку из чужой хватки и принимается действовать сам. Перехватывает Диму за подбородок, на этот раз погружает во влажный плен большой палец, а остальными осторожно вжимается в кожу у линии челюсти. Подключает вторую руку, укладывает ладонью на щеку с другой стороны, гладит мягко, но на удивление властно, оттягивает уголок губ вторым большим пальцем, действует совершенно интуитивно и ловит с этого такой прилив удовольствия, что кончает сразу же, как только Позов обхватывает до предела возбужденный член обеими руками. Матвиенко прогибается в спине, низко выстанывает, заключает лицо партнера в своеобразную ловушку из собственных рук и чувствует, как напряжение понемногу спадает. Совсем скоро общее удовлетворение накрывает обоих своим тягучим, расслабленным и сонным послевкусием. Сережа кое-как сползает на край кровати и смотрит на Диму, который уже лег на спину и никуда вставать явно не собирался. — Димка, надо бы в душ. — До завтра не потерпит? — Фу, я думал, ты чистоплотный человек. — Матвиенко только слабо, шутливо фыркает, а потом все-таки поднимается на ноги. Его и самого перспектива стоять под душем, пусть и несколько минут, нисколько не прельщает. — У тебя то влажные салфетки есть? Позов быстро объясняет, в каком кармане сумки их найти, благодарно что-то бубнит, когда партнер вытирает самый низ его живота и руки. Это вообще-то неловко, но прямо сейчас, откровенно говоря, похуй. Матвиенко проделывает подобное и с собственным телом, а потом быстро щелкает выключателем и достает из-под Димы одеяло. Задумывается вдруг о чем-то, накрывает Позова и как-то медлительно подхватывает с кровати собственное нижнее белье, принимаясь натягивать его на себя. Дима, который уже успел закрыть глаза, слышит подозрительный шорох. Открывает их снова и смотрит на Сережу, как на сумасшедшего. — Ты куда собрался? — еле приподнимается на локтях, слегка болезненно морщится и пытается понять хоть что-то. Мозги превратились в сонную кашу, точно также, как и их обладатель. — Дим, я не хочу… навязываться. — почему-то произнести это вслух дается очень сложно. — Ты так свое пространство защищаешь, и я подумал, что на сегодня меня уже много. — Сережа плечами резковато пожимает, будто бы невзначай, но на самом деле ему почему-то вдруг становится тоскливо и снова обидно за те слова Позова. Он очень сильно не хочет услышать что-то подобное завтра утром, когда Дима проснется с ожидаемой болью, а сам Матвиенко в любом случае будет суетиться и пытаться как-то ему помочь. — Сереж, нет. Ну останься. Пожалуйста. — Позов проговаривает одновременно капризно и серьезно, будто сам определиться не может, чего в нем больше. — Я не буду вести себя как тварь, обещаю. Я хочу заснуть с тобой. И проснуться. — быстро добавляет последнее на случай, если вдруг партнеру взбредет в голову улизнуть посреди ночи. Диме действительно нужен Матвиенко рядом. Даже тогда, когда у них все хуево, когда сам Позов срывается и откровенно посылает, когда внутри все взрывается от злости и хочется просто-напросто куда-нибудь исчезнуть. Особенно тогда. И Сережа снова сдается. Также, как миллион раз до этого и как, наверняка, миллион раз после. Просто выдыхает медленно, откидывает уголок одеяла и забирается в общий теперь кокон. Конечно, ему самому не хотелось никуда уходить. Конечно, ему было бы слишком одиноко и тоскливо в пустой, холодной кровати в своем номере. Когда Дима вдруг придвигается совсем близко, вплотную, соприкасается плечами и переплетает пальцы на руках, становится опять спокойно и расслабленно. Сережа понимает прекрасно, что никаких объятий во сне им не светит из-за огромных гематом партнера, но ему хорошо и так. Хорошо просто быть рядом. Матвиенко вдруг вспоминает, с каким теплом они встретились в аэропорте, как было уютно и радостно весь первый день вплоть до самого вечера. А потом что-то случилось. У них всегда что-то случается. — А так хорошо все начиналось. У нас вечно что-то идет не так, да? — зачем-то и вслух озвучивает, наверное просто потому, что у сегодняшнего вечера такое негласное правило. И Дима сразу понимает, что имеется в виду. Когда между ними такой коннект, как сейчас, читать чужие мысли слишком просто. — Да. Но это… Уже привычно что ли.? Каждый раз мы просто надеемся на спокойствие, но все равно выходит сплошное неспокойствие. — Позов чуть печально хмыкает и тут же переводит на Сережу контрастно мягкий, ласкающий взгляд. — По крайней мере, мы сейчас вместе. После всего. Гипотетически… у нас все хорошо. — у уплывающего в сон Матвиенко слова уже не склеиваются в полноценные предложения, но он знает, что даже так его поймут. Они ведь оба каждый раз пытаются оправдывать вечные ссоры тем, что после, вроде как, их отношения становятся только крепче. Думают, что, возможно, учатся на ошибках. Что так ищут путь к чему-то может быть даже счастливому. — Гипотетически. — Дима повторяет подобием задумчивого эха, но нагонять тоску очень сильно не хочет. — Но задумываться мы ни о чем не будем, ладно? Сейчас спокойно. Мне этого хватает.***
Оба засыпают буквально через несколько минут. Они жутко устали. Измотались и морально, и физически. Изнервничались, издергались, измучались. Извелись неспокойствием, которое давно является постоянным спутником их непонятных и тяжелых отношений. Потратили огромное количество сил, чтобы добраться до чего-то всего-навсего гипотетического. Но в этот момент, когда тягуче-сладкий сон захватывает обоих, когда тепло чужого тела ощущается рядом на каком-то подсознательном уровне, накатывают просто невероятные облегчение и расслабление. Накатывает самое важное и самое ценное уже не гипотетическое спокойствие.
