Чудо

Валенсия угрожающе толкнула плечом старую, потрескавшуюся от краски дверь и, громко топая ногами, решительно ворвалась в комнату. Ее грубый властный голос оборвал мечтания Мелоди и всхлипывания, их сопровождавшие. Теперь малышка, вжавшись в кровать, с испугом следила за тем, как Валенсия металась по комнате. Губки девочки дрожали, она нервно глотала слезы и все сильнее сжималась всем своим хрупким, трепещущим тельцем. Валенсия схватила малышку за волосы, обхватив их ладонью и, сжав пальцы, разъяренно потянула ее на себя. Мелоди послушно поддалась, на что Валенсия криво усмехнулась и отпустила девочку, со всех сил толкнув ее на кровать, после чего, она изнеможенно опустилась на пол и прижалась головой к ее коленям. Мелоди неуверенно провела влажной ладонью по спутанным волосам. Валенсия, довольно заурчала и, изображая ласкового котенка, потерлась головой о ее ноги. Малышка улыбнулась и, окончательно утратив изнемождаюший ее страх, запустила обе руки в черную, трепыхающуюся копну. Валенсия слегка подняла голову и тепло взглянула в глубокие зелёные глаза. В них искрилось что-то ранее ей неведомое, и она страстно жаждала познать это смутное чувство. Сквозь эти глаза оно незаметно пробиралось и в ее сердце, растапливая его, словно апрельский лед. На лицо Мелоди небрежно ниспадали огненно рыжие локоны, и когда она слегка трясла головой, они, словно пружинки, подпрыгивали в воздухе. Валенсия осторожно поднялась с пола, боясь вновь напугать своего маленького ангелочка и ни спуская с нее нежного взгляда, ловко запрыгнула на кровать. Мелоди обвила тонкие руки вокруг ее талии. Валенсия едва заметно дернулась, по ее животу холодным потоком разливался страх и вырывался наружу протяжными стонами. Мелоди крепче прижала ее к себе, будто страшась, что она может вырваться. Прижавшись к ее груди, она услышала тихий, почти беззвучный стук сердца. Ее ушки забавно зашевелились, пытаясь уловить каждую его нотку, каждое ее короткое дыхание. Валенсия легко коснулась губами шеи малышки. Мелоди нервно выпустила комок воздуха из груди, и, глубоко вздохнув, повернулась к Валенсии, на мгновение, крепко вцепившись в ее ладонь. «Валли, милая», - нежно пропела она и задержала дыхание от легкого страха. Девочка настороженно отпрянула от малышки, явно ошарашенная произнесенным словом. Милая. Валенсия часто заморгала глазами, пытаясь прийти в порядок. Ее губы раскрылись в жесте искреннего удивления, а сердце чуть громче заколотилось в груди. Она начала судорожно глотать воздух. Милая. Это слово, которое, как казалось Валенсии, меньше всего подходило к тому существу, коим она являлась. Меньше всего отображало ее сущность. И как вообще эта не ведающая жизни девчонка могла отыскать в ней такое? Как ей удалось это? Милая. Валенсия пригляделась к лицу Мелоди, словно пытаясь отыскать те радужно-розовые очки, сквозь которые она смотрела на жизнь. Малышка лишь ласково улыбнулась, обнажив крохотные белые зубки, и, схватив Валенсию за воротник обеими руками, близко притянула к себе. Ее губки слегка растянулись, а их уголки потянулись вверх. Наверное, именно это в ней было милым. Мелоди, найдя подтверждение своему изречению, снова улыбнулась. На это раз с какой-то скрытной насмешкой. Валенсия легко коснулась указательным пальцем нижней губы малышки и нервно вскрикнула. Мелоди не пошевелилась. Валенсия расслабленно вздохнула и, отдавшись полностью своим желаниям, тепло искривила губы в нелепой неумелой улыбке. Да! Это была самая сладкая, самая искренняя улыбка, которую когда-либо видела малышка. Она была переполнена нежности и ласки. Мелоди всматривалась в нее с восхищением, в нее, сияющую, словно яркая звезда посреди хмурого, затянутого тучами неба. Валенсия обхватила трепещущее личико обеими руками и слегка приподняла его ближе к себе, маленький носик изящно задрожал, а губки пухлые распахнулись навстречу чего-то таинственно неизведанного. Валенсия нежно поцеловала малышку в лоб, затем прижалась губами к виску, постепенно спускаясь чуть ниже. Веки, переносица, все тот же, успевший полюбиться, носик… Влажный язычок игриво очертил контур ее губ, с опаской входя между ними. Мелоди блаженно поддалась. Ее глаза невольно сомкнулись, а разум отключился, отдавая власть над телом, искрящимся чувствам. Их язычки слились, а губы соединились в беззвучном сладостном поцелуе. Всю ночь Мелоди мечтательно рисовала перед собой картины блаженного будущего, которое не казалось ей теперь настолько мрачным и пугающим. Сейчас оно имело смысл. Между мыслями о Валли, блуждали воспоминания, не безболезненно пронзая ее насквозь, как толстая швейная игла. Валенсия стала здесь своеобразной нитью, которая так неумело затягивала кровоточащие раны на изнеженном сердце. Девочке было немыслимо больно осознавать, что она может испытывать счастье вдали от матери, улыбаться, не видя улыбки любимого отца. На глаза накатывались крупные слезы отчаяния, которым была пропитана, истерзанная жизнью, душа. Заснуть малышке никак не удавалось. Она открывала и закрывала, искрящиеся от слез, глаза, переворачивалась с боку на бок, постоянно теребила одеяло, то и дело, скидывая его на пол, и даже перекладывала подушку с одной части кровати на другую. Ничто не спасало от наваждений и мыслей, вихрем проносящихся в ее голове. Заснуть удалось лишь к утру. В некоем бреду. Но спустя полчаса она уже сидела на кровати, бодро вглядываясь в трезвонящий будильник. Валенсия, преисполненная будничной утренней ненависти дико хохотала над тем, как малышка возмущенно бормотала нечто невнятное металлической коробочке, которая не умолкала, а наоборот, казалось, специально разрывала тишину, еще совсем недавно охраняющую сон малышки. Когда будильник умолк, Мелоди повернулась в сторону Валли, которая все еще не могла успокоиться: «Ты находишь в этом что-то смешное?» - в ее тоне чувствовалось странное огорчение. Валенсия без слов поднялась с кровати, сдавливая злые усмешки, так и рвущиеся наружу и приблизилась к малышке. Совсем близко, казалось вот-вот, одна из них прильнет к другой, сократив это расстояние до такого, что и молекула протиснуться будет не в силах. Мелоди забвенно потянулась к ее губам, но Валенсия неожиданно отпрянула от нее и, залившись новым раскатом смеха, удалилась, оставив распахнутой настежь дверь. Мелоди проводила ее растерянным взглядом: все чувства внутри нее переплетались, образуя нечто, напоминающее морской узел. Так проходили дальнейшие семь месяцев. Валенсия, словно боясь утратить статус кровожадного тирана, всячески издевалась над малышкой, которая послушно терпела все: грубости, издевательства, избиения. Ее тело все чаще покрывалось новыми синяками и ссадинами, оставленными рукой разгневанной властительницы ее сердца. Она терпела все, лишь ради тех моментов, когда Валенсия осторожно закрывала дверь и с опущенной головой шла к ней, крепко сжимая в пламенных объятьях, когда их губы соединялись в страстных поцелуях, когда нежные руки тиранши ласково касались ее тела. Она жила мыслями об этом, дышала трепетом родных губ. Готова была сносить все, лишь бы еще раз видеть в этих черных, от злобы глазах искреннюю нежность, слышать, как мелодично бьется ее сердце, понимая, что оно состоит не из камня, как многие привыкли считать. Ей нравилось тайком от всех упоенно называть ее «своей милой Валли». День за днем привычная серость, игриво разбавленная порывами чувственности. С каждым днем все азартнее, все больше дозволительного. С каждым поцелуем все вожделеннее. Девочки постепенно росли, пусть это никак не отражалось на их внешности, но это очень явно затрагивало восприятие ими окружающего мира и того, что в нем происходит. Приоритетов, которые так уверенно расставлялись, не смотря на возраст, в котором, казалось, все было нелепым ребячеством. Чувств, в которых они, не взирая на страх признаний, с такой уверенностью, объяснялись в своих потаенных желаниях. За это время Валенсия ни разу не покидала стен приюта. Она боялась оставлять малышку Мелоди без присмотра, ведь она была слишком наивной и доверчивой, чтобы жить здесь в здравии и благополучии. Так как каждый из здесь обитающих, мог легко овладеть ею и причинить боль, какой она еще не испытывала. Они давили на самое больное, они оскорбляли, не извиняясь. И все же они трепетали, падая на колени, когда Валенсия грозно возвышалась над их поникшими телами с криком, сотрясающим гнилые души: «Моя! Моя игрушка! И никому не позволено прикасаться к ней! Она – моя!» Это место кишело теми, кто всегда норовил обидеть Мелоди, задеть ее лучшие чувства, теми, кто всегда нарывался на неистовый гнев тирана-собственницы. Порой, появлялись и те, кто тянулись к малышке с добрыми намерениями, но они терялись в толпе злостных, измученных тиранов, которых могло остановить лишь одно – блеск в глазах Валенсии Эвансон, когда речь заходила о Мелоди. Воспитатели и многочисленные работники приюта поражались тому, как долго Мелоди жила в одной комнате с Валенсией, не предъявляя при этом ни единой жалобы. Порой даже утверждая, что довольна этим сожительством, наотрез отказываясь от предложений переселения. Это одновременно радовало, и в то же время пугало их. У них часто возникали сомнения по поводу правдивости слов, которые говорит Мелоди, так рьяно защищая Валенсию. Их терзало недоверие, но они не могли ничего с этим поделать. Этот союз становился крепче с каждым днем, боясь лишь одного препятствия, которое могло бы помешать им: разлуки. На пустом месте такие страхи, пожалуй, не укрепились бы в их сознаниях, если бы не милая и приветливая улыбка сорокалетней женщины и восхищенного: «Какая красавица!», сказанного ее мужем, когда они увидели Валенсию, раскинув руки стоящую перед ними. Воспитательница уныло покачала головой, начав высказывать бесчисленные недостатки данной особы, но пара так увлеклась злостно бегающими глазками девочки, что они приняли решение, ставшее роковым для Валли и Мелоди. «Она будет жить с нами. Несомненно». Именно так прозвучал приговор.