Чудо

Вцепившись мертвой хваткой до онемения пальцев в железную спинку кровати, Валенсия вопила нечто невнятное, являющееся, однако, исходя из понимания выкрикиваемых слов, ярым протестом. Отрывки предложений и звуков складывались в общую печально-ужасающую картину. Воспитательница стояла рядом, и всеми силами пыталась оттащить ее от кровати, назойливо не желая сдаваться. На ее мольбы, а позже оскорбления и угрозы, Валенсия отвечала грубой отрывистой речью и лишь сильнее сжимала побелевшие пальцы. Она была много упрямее, но, не смотря на осознание этого, женщина все же настаивала на своем. В углу комнаты раздавалось звонкое всхлипывание. Маленький дрожащий комок сидел, обняв свои колени, на полу, вжимаясь в холодную обшарпанную стену и, не переставая, плакал. Слезы текли по лицу Мелоди, падали вниз, скользя по пунцовым щекам и оставляя на них прозрачные следы, что тут же смывались новыми потоками, ударялись об пол, совсем неслышно, но невыносимо громко для Валенсии, внимающей каждому шороху, который издавала малышка. Казалось, еще немного и ее черствость рухнет, падет жертвой чувства, так яростно пробивающегося сквозь трепещущуюся грудь. Вот-вот, она тоже заплачет, как маленький беззащитный ребенок, призывающий на помощь. Воспитательница, изнеможенно вздохнув, отпустила руку девочки, и та неожиданно рухнула на пол, не отпуская при этом железки. «Тебе ведь будет с ними лучше! Лучше, чем здесь!»- взмолилась она, снова заводя опасный разговор, который, собственно, и стал причиной происходящего. Валенсия злостно зарычала и порывом бросилась к Мелоди, обеспокоенно сжимая ее маленькое, хрупкое тельце. Женщина неодобрительно покачала головой. «К вечеру соберешь вещи», - отрезала она приказным тоном и победным шагом удалилась из комнаты, с шумом захлопнув покосившуюся дверь. Мелоди уткнулась мокрым носом в плечо Валенсии и заплакала сильнее прежнего. Девочка под ее натиском, в конец, перестав противиться слабости, смахнула с лица крупные слезы и отчаянно закричала. Крик мешался со всхлипываниями. Крепче обнимая малышку, она зарывалась головой в ее волосы, боясь, что кто-то сможет увидеть то, что она все-таки способна плакать. Способна чувствовать. Валенсия опустилась на пол, снова обнимая зеленоглазую малышку. Она нежно поглаживала ее руки, блаженно вздыхая, целовала пухлые губки и то и дело нервно проводила рукой по волосам. Машина ее новых «родителей» уже ждала у ворот. Впрочем, она стояла там уже около часа: Валенсии не хватало сил отпустить свое бесценное сокровище, оставив этот единственный лучик света наедине с коварной жизнью. Объятья становились все крепче, а в поцелуях все ярче чувствовалась необузданная страсть. Десять минут на прощание затянулись, однако для девочек это было ничтожно мало. Они хотели провести вечность, не отпуская рук. Валенсия, пользуясь моментом и осознавая всю его серьезность, заботливо поучала Мелоди, судорожно давая многочисленные наказания, которые малышка слушала, приоткрыв ротик и изумленно округлив глазки. Она запоминала наизусть каждое ее слово, интонацию, дыхание. Она, закрывая глаза, видела перед собой дорогие губы, дрожащие в попытке сказать неумолимое «Прощай». Чувствовала на губах сладковатый привкус, когда Валенсия не сдержавшись, поцеловала ее. В спешке, в испуге, тщетно скрываясь от наблюдающих глаз. Когда дверь машины захлопнулась, и мотор свирепо загудел, Мелоди бросилась к воротам, однако Воспитательница грубо схватила ее за руку, вынудив остановиться. «Чертовы бунтарки!» - воскликнула она, едва машина скрылась за тенистым поворотом и потащила девочку за собой в дом, не переставая при этом чертыхаться. Малышка послушно брела за ней, понимая, что другого выхода у нее теперь нет. Она снова лишилась того, что было ей дороже всего на свете. Простилась с тем, что вынуждало ее дышать. Теперь каждая из них была сама по себе. Два отдельных опустошенных существа, переполненных ненавистью к тому, что творится в мире. Все вокруг снова затянула пелена серости и пустоты, которую омрачали люди, нелепо суетящиеся вокруг. Люди, чья бездушность снова причиняла боль, так как они были лишены сострадания. Не смотря на то, что они те же дети, в их сердцах давно не билось никаких чувствах: они были предназначены лишь для перегонки крови, не более. Мелоди по настоящему столкнулась со всей черствостью людских отношений лишь сейчас, когда выбралась из-под надежного крыла Валенсии. Она лишилась опоры и теперь едва могла устоять на ногах. Она бросалась в слезы из-за каждой издевательской шутки, насмешки, оскорбления…удара. Поняв, что их деяния больше не будут наказуемы, потеряв ощущение зависимости, воспитанники детского дома стали вести себя как цепные псы, вырвавшиеся на свободу. Их сердцами правила абсолютная анархия. Они стремились вершить все, что раньше было запрещенным из-за страха перед гневом Всеобщего Тирана. И первым, на что пали их жаждущие запретного, глаза, была Мелоди. Человечек, чьим ангелом-хранителем была великая Валенсия Эвансон. Малышка, которую она запрещала и пальцем трогать, буквально угрожая смертной казнью. Теперь, когда Валли нет, они принялись всевозможно измываться над страдающим ребенком. Ее отчаянные слезы утоляли их дикую жажду, и они возвращались к ней снова и снова. Мелоди стала жертвой разгневанных тиранов, занимающих ныне лидирующее положение в кругах общества, среди которого властвовал насильственный хаос. Она забивалась в угол и все глубже уходила в себя, намеренно отстраняясь ото всего, что творилось вокруг. Она пыталась не замечать их, но чем слабее и спокойнее была ее реакция на их поведение, тем озлобленнее становились озверевшие псы. *** Валенсия, поджав ноги, сидела за кухонным столом и угрюмо впивалась глазами в тарелку с еще кипящим супом. Воображение, подпитанное воспоминаниями выдавало картины того, как малышка Мелоди черпает старой искусанной ложкой холодную похлебку мутно-зеленоватого цвета, заедая вчерашним хлебом. Может ей повезло, и сегодня на обед ее любимая картошка? Валенсия в надежде вздохнула. Она и представить не могла, что ее девочка и вовсе осталась сегодня без еды за то, что пропустила дежурство на этаже. И почему Воспитательница, назначая наказание, не обращала внимания на чернеющие синяки, разбросанные по всему маленькому, вздрагивающему телу? Почему все выказывали к ней подобное безразличие?... Ткнув пальцем в слегка заветренную копченую колбасу, тонко нарезанную на тарелке, Валенсия изящно поднялась и, отвесив лёгкий поклон: «Спасибо. Было вкусно», - удалилась из кухни. Женщина, называющая себя ее матерью, лишь огорченно вздохнула. Вот уже второй день девочка не смеет прикасаться к еде. Казалось, ей предоставили все: уютный дом с множеством комнат, где она имела право на свободное перемещение, расположение и полную свободу действий; вкусную еду (ее приемная мать – Ясмина имела два высших кулинарных образования и нередко радовала семью очередными шедеврами); мирное существование и благополучие; возможность на обучение, хотя к этому у Валенсии не было сильного рвения и наконец, семью. Нормальную, обычную семью. Такую, о какой она мечтала семнадцать лет, до появления в ее жизни Мелоди, которая заменила ей всех: отца, мать, друзей, любовь (на размышлениях о последнем, Валли нередко запиналась, делая мысленную паузу: ей никак не удавалось позволить себе признать наличие таковой). Когда их разлучили, из нее будто вырвали кусок: огромный, невесомый и без него было невозможно жить дальше. Кажется, он назывался душой. Без него она не чувствовала удовлетворения в том, что по-прежнему жива. По неясной им причине, девочкам запретили связываться, общаться и тем более видеться. На этом настояла Воспитательница, которая не терпела странных наклонностей, к каким сходились эти детские отношения. Она была против всего, что хоть самую малость перечило устоявшимся человеческим принципам. Она наотрез противилась пониманию того, что в этих невинных сердцах может быть заложено великое светлое чувство, искреннее, как первый смех младенца, еще не познавшего лжи и жестокости мира. Она отказывалась понимать, призывая их к человечности, но сама же отдаляясь от таковой. Этим чувствам упорно противостояло все, но они все же смогли зародиться, пустить корешки надежды в трепетные сердца. Им не способно было помешать лишь расстояние. Его испытаниями они становились лишь глубже, сильнее и теплее. Они бережно окутывали маленькие тельца, и возвращались к ним во снах. Валенсия дивилась жизнерадостному свету в глазах малышки, что являлась к ней безумными видениями, а Мелоди трепетно шептала ее имя, нежась в объятьях старого одеяла. Как бы далеко они не были, их сознания оставались вместе, неразлучно скрепленные. Каждую минуту, они не переставали думать друг о друге. Вспоминать моменты радостной жизни, проведенной вместе. Грезили поцелуями в невинных мечтах. Делая что-либо, задавались вопросом: «А делает ли тоже самое она?» Время шло. Неудержанно, не обращая внимания на слезные мольбы остановиться, повернуть назад, идти по иному пути. Его не волновали переживания отдельных человеческих личностей, да и целого мира в общем. Оно просто шло, неумолимо отдаляя влюбленные сердца. Проснувшись рано утром и смерив равнодушными взглядами спящих «родителей» Валенсия ловко выскользнула в распахнутое окно своей спальни и изо всех сил побежала наугад к зовущему ее счастью…В ужасе вскрикнув, Мелоди поняла, что все было лишь сном. Она облегченно вздохнула, но мысль о Валенсии вновь расстроила малышку. Наскоро застегнув потертые джинсы и натащив кое-как огромную бесформенную футболку, она вырвалась во двор, пользуясь тем, что все воспитанники и рабочий персонал еще спали. Перелезть через забор, казалось невозможным. Но чего не сделаешь ради любимой?