В машину к незнакомцам (не) садиться

Поля с Сашей отлично знают, во что ввязались. Четверо мужиков, в доме которых они теперь, можно сказать, поселились, никогда не скрывали свое почти робингудовское дело: "да, мы убиваем людей, да, за деньги, но только плохих". И, очевидно, так нельзя, и все это идет вразрез с принципами общечеловеческой морали, но мораль вообще штука скорее относительная, чем абсолютная, так? Короче, с этой их… профессией сложно смириться, сложно к ней привыкнуть, сложно принять как данность, но вроде бы получается. По крайней мере, пока все четверо не возвращаются с очередного "заказа" помятые, покрытые мелкими ссадинами и волоча в руках Мишу, зажимающего дрожащими, алыми пальцами кровоточащую бочину. Для них — дежурная ситуация. Для Поли — настоящая трагедия. Пусть что угодно говорят, пусть хоть трусом и размазней его считают, а пулевое ранение в области живота — это вам не хиханьки-хаханьки, даже если по касательной. Поля не пытается сдержать слез, наблюдая за бледным Мишей с бандажем вокруг пояса, едва способным передвигаться по дому. Мишу такая его реакция не то, чтобы озадачивает, скорее приводит в ахуй полнейший, загоняет в тупик. Он явно не понимает, что с расстроенным Полей делать, но оно и логично: судя по всеобщему спокойствию и безразличию, никто в подобных случаях над Мишей давно уже не плачет. Полю поголовный похуизм бесит: как смеют все они, как смеет Стас принимать факт Мишиной едва не случившейся смерти с удушающей холодностью вместо сочувствия? Пещерные, блядь, люди, уровень эмоционального интеллекта — тумбочка. Поля закатывает скандал. Фигурально выражаясь загоняет Стаса в угол — на деле ловит в кабинете, запирая дверь на ключ — и кричит обиженно, словно бы за двоих — за себя и за Мишку: — Неужели тебе наплевать? Да он мог умереть! Хоть бы одна мышца на лице дернулась — хер там. Стас даже от бумаг — какие вообще у киллеров могут быть документы? — не открывается толком. Поднимает взгляд мимолетно, спуская вниз по переносице строгие, дорогие очки в тяжелой оправе, и поясняет как ребенку: — Во-первых, не мог. Во-вторых, у нас такое каждую неделю, привыкай. И в-третьих, я был немного занят тем, что самолично штопал Мишин бок — который теперь четырежды в день обрабатываю — чтобы сесть и сопли развести. С ним все будет окей, выкарабкается, как и всегда. Стас возвращается к делам, Поля бьет по столу раскрытыми ладонями: — А что, если нет? Что, если однажды не выкарабкается? — Не выкарабкаться он, только если вместо помощи получит бесполезную панику и слезы, — припечатывает Стас, откладывая наконец гребаные бумаги. Сжимает руки в кулаки, тяжело выдыхая. — Я не шучу, Поля, у нас такое — день через два. И если ты намерен создавать из этого проблему всякий раз, тебе лучше уйти прямо сейчас, вместо того, чтобы лезть под руку. Слезы застилают глаза, дверью кабинета Поля намеренно хлопает оглушающе громко. Стас не бежит за ним следом, не отнимает из рук наскоро собранные вещи, не нагоняет в прихожей, не провожает взглядом отъезжающее такси. Ну и похуй. Сам еще плакать будет. Пока плачет только Поля. Напивается в баре недалеко от своего дома — хорошо, студак с собой, иначе ничего не продали бы — жалуется случайным собеседникам, танцует с незнакомыми парнями и девчонками, пытается забыться. Предложи кто сейчас наркоту — принял бы. На случайный секс, кажется, тоже готов согласиться. Чисто из принципа "им можно делать что угодно, почему мне нельзя?" и "все равно я никому не нужен". Звонит Саше в намерении поплакаться. Тот поднимает и совершенно затраханным голосом, задыхаясь в паузах между словами, лениво спрашивает: — Поль, тебе срочно? Хуечно, хочется ответить Поле. Он ожесточенно тычет пальцем в дисплей, сбрасывая вызов и откидывая телефон на стойку. Пусть Саша и дальше продолжает буквально зализывать раны своих этих безэмоциональных мудаков, Поле вовсе даже и не обидно. Просто плакать хочется еще больше. Он вываливается за двери бара на холодный воздух покурить — хотя обычно не курит, но сейчас стрельнул — опускается прям так, жопой в джинсах на бетонные ступеньки, и едва успевает затянуться, когда сильные руки тянут его вверх, вцепившись в предплечья. Отряхивают джинсы, будто он детсадовец, вымаравший шорты в песочнице. — Домой поехали, — низкий голос Стаса сейчас бьет по ушам, словно высохший фломастер шаркающий по бумаге. Поля рвется из его рук прочь. — Убери, не трогай меня никогда, — брыкается он изо всех сил, — никуда я с тобой не поеду. Ты сам меня послал. Хватка чужих пальцев становится только плотнее. — Не дури, Поль, — просит Стас, значительно смягчая голос. — Успокойся. Поля толкает его плечом в грудь, сильно, резко, отшатываясь в сторону. — Убери. Руки, — чеканит, вскидывая обиженный взгляд. Стас отпускает его мгновенно, отстраняется, будто обжегся. Ровно в этот момент Поля замечает Мишу с противоположной от Стаса стороны. Он не пытается Полю придержать, не думает даже за него цепляться, и внезапно приходит осознание, почему: Миша не хочет, чтобы Поля ненароком зацепил, где болит. Держится рукой за пострадавший бок, пошатываясь — в пьяном угаре и вовсе забылось, с чего начиналась ссора — роняет голову Поле на плечо, стоит только застыть и перестает дергаться, выдыхает натужно в ткань футболки: — Не уйду без тебя, даже не проси. И Поля понимает вдруг, что вот же он Миша. Миша, на которого — как ему казалось — все хер забили. Держится сейчас за него устало, бледный и болезненный, потому что если кто на него и забил, так это сам Поля. Уехал, не попрощавшись, ничего не объяснил, бросил. Он будто подхватывает Мишу, обнимая за плечи, целует веки, щеки небритые, взмокший холодный лоб, и шепчет испуганно: — Миш, ну ты чего, я с тобой. От тебя я точно никуда не денусь. На Стаса в момент своего признания Поля выбирает не смотреть. Но Стас, как обычно — не пробьешь. Ко всему подходит со стороны практической. Ловит совсем ослабевшего Мишу, закидывая его руку на свое плечо, и тащит в машину. А едва Поля с Мишей устраиваются на заднем, Стас молча закрывает за ними дверь, и так же тихо везет домой, будто нанятый водитель. Поля несколько раз за дорогу ловит в зеркале заднего вида взгляд его холодных, жутких в полутьме салона глаз, замечает как напряжены скулы — челюсть наверняка сжата до боли — и отворачивается, все свое внимание переключая на Мишу. Гладит кончиками пальцев повязку, целует волосы, тянет к губам Мишину дрожащую ладонь, и бесконечно убеждает, что пока они вместе, все будет хорошо. Только вот "они" в этот момент для каждого из троих — свое. Миша, ослепленный то ли присутствием вернувшегося Поли, то ли болью своей, словно не замечает напряжения, игнорирует. Тащит Стаса и Полю в постель, бормочет что-то усталое о том, как они оба ему сейчас нужны, и засыпает, обложившись ими с обеих сторон. Поля, вымотанный слезами и алкоголем, проваливается в сон следом, а посреди ночи просыпается от шороха, от движений рядом. Наблюдает в тусклом свете ночника за тем, как Стас аккуратно снимает с Миши повязку. Красную от крови. — Не разбуди только, — шепчет зачем-то, будто Стас без него не знает, что делает. Едва слышное "т-ц" языком только подкрепляет Полину мысль: лучше б молчал. Он и молчит теперь. Смотрит — пока Миша, явно все еще спящий, тычется в Полину шею — за тем, как Стас осматривает швы осторожно, с каким трепетом Мишиной кожи касается, как выдыхает с облегчением — видимо, не разошлось — как смывает кровь аккуратно, обрабатывает, закрывает назад: не перевязкой — сейчас слишком сложно — но большим хирургическим пластырем. После дует на рану бессмысленно, но трогательно. Почти тайком, воровато целует кожу рядом, с таким обожанием и благоговением, что у Поли в груди щимет. Миша во сне выдыхает рвано, ворочается секундно и вновь затихает. А Полю вдруг накрывает тяжеленным, неподъемным грузом постыдной вины: зачем он только с претензиями к Стасу полез? Совершенно же очевидно, что никто в этом мире не заботится о Мише с такой безграничной любовью, как он. Стас опускается на постель, накрывая их одеялом. В комнате снова становится темно и тихо. Господи, думает Поля, я все просрал. Он беспокойно вертится на кровати, стараясь не задевать Мишу, до самого утра. За завтраком почти не реагирует на Сашины попытки извиниться, на его безуспешные старания всех подбодрить. Венины оладушки как будто теряют вкус, да и потом панкейки, что жарит Миша, вкуснее. Только Миша сейчас не может, отсыпается на обезболе. Оживает Поля, когда Стас перехватывает его на пороге Мишиного временного лазарета, просит отойти в сторонку, не касаясь, выдерживая дистанцию, и, избегая Полиного взгляда, поджав на мгновение губы, почти официозно выдает будто заготовленную заранее речь: — Поля, прости. Я вчера сказал то, чего на самом деле не думал. В этом доме тебе всегда рады, ты теперь часть... — он замолкает ненадолго, словно теряясь, — всего этого. Но я не шутил, когда говорил, что жизнь любого здесь может оборваться в секунду, и ты должен быть к этому готов, и тебе правда нужно учиться с этим справляться. Даже если единственная жизнь, которая тебя теперь будет здесь волновать — Мишина. "Совсем с ума сошел?", думает Поля, но выразить свое возмущение не успевает. Стас кивает, будто самому себе, так и не поднимая глаз, и уходит, оставляя Полю наедине с тревожными мыслями. А мыслей таких все больше, нарастающий снежный ком. Потому что Стас… что? Все решил уже? Они расстаются? А Миша и… И как вообще? Они же, не смотря на всю сопливость определения, Полина первая любовь. А он, выходит, одной глупой выходкой, все сломал? Испортил? А как теперь чинить? И можно ли вообще? И почему Стас такой… раздражающе понимающий, почему он такой бесяче заботливый? Даже если обижен, даже если зол как черт. Он вообще обижен? Он зол? Нихрена ведь не скажет, не признается. Поле по крайней мере. Он застает откровенный, явно не предназначенный для его ушей разговор совершенно случайно — не подслушивает, просто так получается. Дверь приоткрыта, и Поля замирает перед ней с кружкой ромашкового чая для Миши — Ваня просил передать, сказал, оно снимает воспаление. — Что между вами происходит? — спрашивает усталый Мишин голос. — Видимо, больше ничего, — отзывается Стас, и Поле тут же хочется на голову ему Мишин чай вылить: сколько можно решать за всех? — Чтобы ни происходило, происходить оно будет между вами. — Стас, что ты, блядь, несешь? — шелестит Миша возмущенно, и тут же ойкает, видимо, дернувшись. — Да лежи, блин, — приказывает Стас, подтверждая теорию. — Миш, — переходит на мягкий, болезненный тон, — он вполне четко вчера просил, чтобы я его не трогал. Говорил, что он со мной никуда не пойдет. Ему мое прикоснется противно: что ты еще хочешь услышать? "Я такого не говорил!", хочется заорать Поле. Ногой топнуть хочется, поспорить. Но Поля… и правда наговорил многое. И сейчас он подслушивает, а значит не имеет права ни вступиться, ни даже стоять здесь с чаем этим. — Стась, он вчера был пьян, — смеется Миша беззлобно, — он обиженный подросток. Стас, тяжело вздохнув, твердо возражает: — Нет — значит нет. Не важно: пьяный ли, обиженный ли. Мне два раза повторять не надо. Миша снова дергается, матерится под нос, Стас снова заставляет его улечься. — Ты ж не дурак, — в голосе Мишином теперь сквозит какое-то отчаянье. — Не помнишь каким сам был? — Я никогда не уходил, — тихо отвечает Стас: Поля по голосу знает, какими печальными должно быть выглядят его глаза. — Чтобы между нами ни произошло, ни тогда, ни сейчас. Он сам решил. Разговор окончен. Поля ждет за дверью еще несколько минут для приличия: чай почти остывает, зато успевают высохнуть мокрые от слез щеки. Он приходит к Стасу сам. Тем же вечером. Тихо скребется в дверь кабинета, повторяя про себя реально, не иронично заготовленную речь. До Стасовой ей далеко, тем более Поля уверен: Стас, в отличие от него, импровизировал. Но роли это не играет. Потому что стоит Поле переступить порог — все слова вылетают из головы. Стас поднимает на него уставшие, провалившиеся глаза, смотрит будто собака, ожидающая, что сейчас снова пнут. На этот раз он правда откладывает бумаги, снимает очки, трет глаза. И Поле ничего говорить не хочется, хочется, чтобы Стас — заебаный, домашний, настоящий, человечный, даже так красивый до боли — обнял его, чтобы поцеловал в висок, чтобы пообещал, мол, больше они никогда не будут ссориться. Полю срывает. Напряжение двух последних дней находит выход в настоящих громких рыданиях, как в кино, или как в детстве. Он плачет громко, едва выдавливая из себя какие-то слова. Говорит-говорит-говорит, задыхаясь, сквозь всхлипывания и икоту, что он так больше не может, что все понимает, но не представляет себя без них, и сам не знает, зачем тогда на Стаса наехал, ведь Стас Мишу так любит, заботится, в он… Поле не хватает воздуха. Стас, поменявшийся в лице еще с начала его речи, вскакивает испуганно, огибает стол, и застывает в метре, не решаясь коснуться. Собственное "убери руки!" эхом звучит у Поли в ушах. Он бросается к Стасу сам. Падает навстречу, роняя себя в его крепкие руки на доверие. Стас, конечно же, ловит. Позволяет прижаться к груди тесно-тесно, дает выплакаться, опасливо трогает на пробу: обводит руками Полину спину невесомо, касается волос, гладит кудри, зарывается в них пальцами, целует макушку, устраивая после на ней подбородок, вдыхает глубоко. Поля впитывает каждое его прикосновение, и не может унять слезы. Всхлипывает громко, дрожаще, привстает на носочки, и, целуя острый угол Стасовой челюсти, едва слышно просит: — Не прогоняй меня, пожалуйста. — Поленька, я ведь говорил, — утешает Стас, — и еще раз скажу, если надо: твое место здесь, тебе здесь рады. — Нет, — упрямится Поля, сдерживая новую волну рыданий. — Ты. Именно ты меня не прогоняй. Ты мне нужен, я без тебя не хочу. Стас чуть отстраняется, нежно стирает с Полиных щек слезы, обещает, что "никогда больше", и нашептывает щемяще-нежное "ш-ш-ш, ну тише, ну маленький". Поля против воли ревет только сильнее. Он оказывается у Стаса на руках, почти как в первую ночь проведенную в этом доме, но иначе. Стас опускается с ним на небольшой диван, сажает к себе на колени, гладит по волосам, повторяет, что даже не заикнется больше ни о чем подобном, целует нежно-нежно, и Полина истерика понемногу отпускает. Он расслабляется весь, разом, теряет силы, его по Стасу будто размазывает, как бывает иногда после крышесносного секса. Поля цепляется одной рукой за ткань Стасова черного пуловера и почти засыпает. А после чувствует, как его вновь поднимают, и будто маленького несут в кровать, укладывают на мягкий матрас, чьи-то руки гладят волосы, губы целуют лоб. — Разобрались? — спрашивает Миша шепотом. — Не боится он тебя? Не хочет, чтобы отстал? Стас игнорирует вопрос, смущенно отвечает будто не в тему: — Да вот, расплакался, истерика настоящая. Я походу совсем иначе его напугал. И добавляет взволнованно: — Чувствительный он у нас. — Боишься за него, — переводит Миша. Поле хочется сказать: "не бойся, Стась, я вывезу, я научусь, обещаю", но язык отказывается слушаться, а разум проваливается в глубокий сон.