В машину к незнакомцам (не) садиться

предупреждение: упоминание сексуализированного насилия, интернализованная гомофобия Полю аккуратно будят уже по приезду. Он недовольно морщится, игнорируя попытки Стаса выманить его на улицу из погруженной в темноту машины. Хочется снова попросить, чтобы взяли на руки и внесли в дом, сил двигаться нет никаких. Прогревшийся салон еще не остыл, у Поли с собой плед и подушка, где-то там за открытой дверью — свежий воздух и звуки ночной, дикой природы. "Дикой?" удивляется Поля и мгновенно становится бодрее. Выбирается из машины сам, отказываясь принимать Стасову руку помощи, смотрит по сторонам потеряно. Вокруг — не показалось же? — самый настоящий, густой, темный лес. Никакого здания, ничего даже отдаленно напоминающего не то что "сейф", вообще какой-нибудь "хаус". — Ну, вот и привезли вы нас с Сашкой, или пока только меня, — усмехается Поля, — в дремучие леса, откуда дороги нет. Да еще и посреди ночи, как тогда. Чего только полгода ждали? Миша со Стасом, доставая сумки из багажника, мягко смеются над Полиной шуткой, явно довольные тем, что он в принципе уже способен шутить. — Нет, правда, а где дом? — спрашивает Поля, когда Миша берет его за руку и ведет вслед за собой между деревьев к чему-то, что больше похоже на холм с воротами. — Выглядит, как бомбоубежище. Не то, чтобы Поля знал, как выглядят настоящие бункеры, но это — самое близкое к его собственному представлению о подобных местах. Стас рядом хмыкает задумчиво, аккуратно сжимая свободную Полину ладонь в своей: — Не совсем оно, но в прошлом объект стратегический. Хотел бы Поля освещения получше, чем скрывшаяся за облаком луна — да два небольших фонарика, светящих в направлении дверей — чтобы прочитать выражение Стасова лица и понять, не прикалываются ли над ним. — Да ладно, — фыркает он неверяще, — такой объект должен быть тогда в архивах, или типа того. И кто-то ведь его стоил. Ну, то есть серьезно: о какой безопасности может идти речь? Не то, чтобы Поля не был уверен в интеллектуальных способностях и стратегическом мышлении своих спутников, просто хочет услышать логическое объяснение. А что Поля хочет, он обычно получает. — Место принадлежало отцу Стаса, — тихонько поясняет Миша, приблизившись к тяжелым на вид, механическим воротам, пока Стас отходит к спрятанной с правого бока панели и, очевидно, вводит какой-то защитный код. — Ну, ты знаешь, он занимался примерно тем же, что и мы, но наших принципов в своей работе не придерживался. Тяжелое, откатное полотно ворот Мише приходится подтолкнуть плечом — заржавело — а после перед ними открывается самая обыкновенная, пусть и железная, дверь, которую Стас банально отпирает ключом. В темноте раздается щелчок выключателя, небольшой коридор заливает свет желтых, теплых ламп. Поля морщится, щурясь, пока привыкают глаза. — Скажем так, — продолжает Миша, переступая невысокий порожек и утягивая Полю за собой внутрь, Стас идет следом,— все, кто причастен к строительству, уже никогда не смогут об этом рассказать. Об отце Стаса Поля знает немногое. Стас не любит о нем говорить, максимум: периодически делится историей о том, что произошло после отцовской смерти. Известно, что человеком Стасов батя был гнилым: сильно пьющим криминальным авторитетом, о реальной деятельности которого ничего не знали ни Стас, ни госпожа Кузьмина. Последнюю муж — моральный урод — избивал регулярно, но уйти она, как и многие, не решалась. Вот и вышло, что во время очередного вечернего побоища, ребята — как делали часто — все вместе тусили у Стаса дома. Услышали крики, заступились за "тетю Иру", как они ее называли. Тогда Стасов отец, допившийся до чертиков, в край ебнулся, рассверепел и направил пистолет на собственного сына. Явно готов был стрелять, и Миша, в панике бросившись оружие из его рук выбить, случайно спустил Стасова отца с лестницы. Умер тот мгновенно, скорая не доехала. Стас взял вину на себя. К счастью, делом занимался человек не чужой — Мишин отец, бывший в то время следователем. Хотя там и любой рандомный дурень бы разобрался: пистолет с отпечатками Стасова отца на месте преступления, следы его грязной обуви на ковре, ведущие спиной вперед к балюстраде. Короче, Шерлоком быть не обязательно. Да и адвокатов на деньги Кузьминых можно было позволить хороших. Адвокаты эти самые, кстати, предлагали все же повесить дело на Мишу, мол, в невиновности мусореныша никто сомневаться не станет, а со Стасом проблемы возникнут. Только Стас не соглашался ни в какую. В общем, дали ему условку за превышение самообороны, и на том все. А после к Стасу, да и к остальным ребятам, стали заявляться всякие опасные личности с деловыми предложениями больше похожими на ультиматум: "либо ты продолжаешь вести дела твоего бати по прежним правилам, либо присоединяешься к нему на том свете". Короче: "либо с нами, либо против нас". Стас был против. Противостоять серьезным авторитетным людям в открытую — ни за что бы не получилось. Вот ребята и использовали все свои навыки, которые тогда только начинали прокачивать, чтобы "убрать" врагов по-шпионски, втихую. Впечатлили тем самым многих — ну, кому было понятно, что исчезновение Стасовых оппонентов, одного за другим, совпадением оказаться не могло. А потом пошли заказы. И вместе с ними, конечно же, абсолютно безбашенный отрыв, в случае, когда очередное дело заканчивалось успехом. Покрамсают, постреляют людей, насмотрятся на кровь-кишки, травмируются так, что один на один с собственными мыслями оставаться тошно — и вперед, глушить боль и страх бухлом, клубами, музыкой, тачками-гонками, девочками. Хорошо, на наркоту никто не подсел, а ведь пробовали. Вообще, много чего пробовали. Веня, к примеру, уже тогда девочками не ограничивался. Трахался с парнями — из-за той самой травмы исключительно "сверху" — и каждому угрожал жестокой расправой, если только пикнет о том, что у них с Веней было. Миша со Стасом еще со школьных времен по пьяни друг другу дрочили, целовались, короче экспериментировали, а наутро никто из них такой "хуйни" не помнил. Только после смерти Стасова отца они прям… переспали в более традиционном смысле этого слова, и в тот раз, пока Миша вбивал Стаса в матрас, алкоголя у них в крови было критически недостаточно, чтобы наутро притворяться, и спокойно поддакивать Ваниным и Вениным жестоким шуткам про заднеприводных глиномесов. У юных Вени с Ваней на двоих внутренней гомофобии было достаточно, чтобы всю их группу в этом дерьме утопить. И это при том, что Веня первым своей тяге к парням поддался, и очень долгое время был в Ваню до безумия влюблен. После первого своего опыта, больше проходившего на изнасилование, Веня совсем головой поехал на почве "все пидорюги злые, конченые люди", и… тем не менее продолжил трахать парней за закрытыми дверями. Так, чтобы никто не узнал. Никто и не узнал, просто в жопу пьяный Ваня однажды сам засосал его по самые гланды, и с этого момента все переменилось. Шутки гомофобные шутить стало неловко, когда сам увяз не просто в однополый секс, скорее в отношения. А потом Ваня с Веней случайно ввалились к Мише со Стасом, пока Миша, откровенно наслаждаясь процессом, скакал на Стасовом члене. Перепугались пиздец, все четверо. Но Веня ситуацию разрулил первым: подошел к Мише и поцеловал, не побоялся даже, что оттолкнут. В ту ночь у них все и случилось на четверых. А потом продолжилось, естественно, в том же духе: беспорядочный… не секс даже, бездуховная ебля с рандомными девчонками — реже с парнями — тусы, пьянки, алкоголь, когда дело оказывалось успешным. Тесные объятия, совместный сон, и попытки успокоить, удержать друг друга в случае ранений и прочей жести. Ну и конечно, гораздо более эмоциональный, открытый, наполненный странной уязвимостью секс на четверых. Потом годами позже трасса, дождь, двое напуганных подростков на обочине дороги, и вот он Поля падает на диван в огромном, практически подземном доме. В общем, о самом отце Стаса Поля правда знает всего ничего, но об эффекте бабочки, который запустила его смерть? Достаточно. И о том, что Стас по этому поводу думает, тоже. Стас порой загоняется, мол, если бы не он со своей семьей, если бы не несчастный случай, не опасная совместная работа, тайной связавшая их жизни, может, остальные сейчас были бы гораздо счастливее. Имели бы каждый по достойной работе: айтишник Веня, художник Ваня, у Миши вообще мог бы быть свой ресторан. И у каждого семьи, дети, весь набор. Только сам Стас, кажется, ничего больше не умеет, кроме как: убивать — ради всеобщего блага — тех, кого ненавидит, и оберегать тех, кого любит. Он в своих теориях неправ конечно. То есть не во всем. Выбор у каждого из них — у Миши, Вени и Вани — есть до сих пор, но они из года в год выбирают друг друга. Если бы этот простой факт еще мог снять неподъемный груз ответственности со Стасовых плеч. В особенности за Мишу, и с недавних пор за Полю. Да, и за остальных тоже. В опасные моменты, как сейчас, особенно. На часах около трех ночи, когда на очередное Полино "что-то не так, я волнуюсь", Стас и Миша больше не отвечают мягкими улыбками и заверениями в том, что Поля зря переживает. Они выехали три часа назад. Веня с Сашей покинули гараж дома первыми, Ваня, привыкший гонять на своей спортивной тачке как умалишенный, сразу после. Все трое должны были добраться до пункта назначения, если не раньше их со Стасом и Мишей, то хотя бы не с опозданием в полчаса. И это не считая того факта, что Стас, Миша и Поля на заправке останавливались. Как ни глянь на ситуацию: тревожно. Еще и позвонить отсюда нереально, в ебучем лесу связи тупо нет. По крайней мере нет ее, пока не приедет Веня с необходимой аппаратурой, и не настроит для них безопасный выход в сеть. Только Веня не появляется. К счастью, минут через десять, появляется Ваня. Улыбается довольно, объясняет что хотел покататься, сбросить стресс, что загнал оба автомобиля — свой и Мишин — в гараж, и, обведя комнату внимательным взглядом, непременно приходит к жуткому в своей неизбежности вопросу: — А где Сашка с Веней? Ответом ему служит напряженная тишина. После дожидаются вместе, только теперь перепуганные раз в двадцать серьезнее. Ведь если Ваня успел бесцельно погонять по лесным дорогам, а эти двое так и не… Поля старается не думать о том, что такой поворот событий может означать. Сидит закутанный в плед, и в Мишу со Стасом, смотрит на электрический камин, не отводя глаз, и пытается не замечать нервно наворачивающего круги по гостиной Ваню. Тот мечется из угла в угол, сам наверняка не отслеживая свои перемещения, и в целом выглядит так, словно вот-вот на стену полезет от волнения. Лезть ему, конечно, никуда не позволяют. Примерно на шестом круге Миша резко подрывается с дивана — Стас тут же прижимает Полю еще ближе к себе, компенсируя Мишино отсутствие — перехватывает Ваню, тут же обвивая руками, держит крепко, не давая вырваться — а Ваня очень даже пытается! — и шепчет заполошно: — Успокойся. С ними все будет хорошо, слышишь? Никуда они от тебя, от нас, не денутся, понял? Ваня утыкается носом в его плечо, мотает головой, бормочет что-то несогласное. Судя по всему, убеждает Мишу в то, что он ничерта не понимает, что вот если бы Стас с Полей так пропали… Потому что следующее, о чем говорит Миша: — Тише, я знаю, что есть разница, но нам всем сейчас страшно. И они сто процентов будут в порядке, лады? С одной стороны, Ваня вроде бы прав, Поля сам всегда выделял Мишу и Стаса, "вы не понимаете, это другое", и все такое прочее. С другой: Саша — Полин лучший друг, с пеленок почти, так что его переживания тоже обесценивать не стоит. И, честно говоря, со временем рамки их сложных отношений стали размываться настолько, что потеряй они хотя бы одного — не то что двоих — из шести, и эту странную семью уже нельзя будет починить, они никогда не станут снова… цельными, такими, как прежде, как сейчас. Думать о том, каково было бы пережить подобное, Поле, к счастью, не приходится. По крайней мере не дольше десяти минут. А после Саша и Веня, как ни в чем не бывало, заваливаются в дом с сумками, Вениной аппаратурой, целой охапкой чипсов, попкорна, газировки, и еще кучей какой-то фигни в пакетах. Ваня подрывается к ним тут же, сгребает в объятья обоих, матерится, жалуется, типа: — Блять, ну ладно Сашка, он впервые в этом дерьме, но ты, Вень, должен же понимать серьезность! Я чуть не поседел нахуй. Чуть отстранившись, Ваня прижимает Сашину голову к своему плечу, целует макушку, треплет волосы: жестковато, обиженно что ли, но явно с любовью. Саша фыркает ему в шею: — А тебе бы пошло. И этот несвоевременный комплимент, вроде как, завершает Ванины попытки опоздавших отчитать. Ванины, не Мишины. Мише еще есть, что добавить. — Реально, Вень, — бурчит он, сложив руки на груди. — Так нельзя. Не маленький уже, нужно ж головой думать иногда. — А я и думаю, — пожимает плечами Веня, отставляя сумки с пожитками и аппаратурой на пол, протягивая Мише пакеты, ручки которых зажаты в другой его руке. — Думаю, что единственный человек, которого обычно заботит, как всех нас прокормить, немного занят сейчас своими переживаниями, и надо позаботиться, так? Поля даже с дивана в приглушенном освещении может видеть, насколько быстро оттаивает Миша. Как опасно сжатая, тяжелая челюсть его расслабляется, как борется он теперь с улыбкой, переспрашивая: — То есть вы не только бесполезной фигни накупили? Миша принимает из рук Вени пакеты, раскрывает, шерудит, проверяя содержимое, кивает одобряюще: — Спасибо. Хоть какой-то прок от того, что Ваня чуть инфаркт не схватил. Ваня, забирая из Сашиных рук колу и несколько шуршащих пачек какой-то вкусной гадости, смеется тихо. — Ну, Миш, блин, — обиженно дует губы Веня. Смотрит огромными, карими глазами, как провинившийся пес. И Миша звучно чмокает его в губы на пути в кухню, явно демонстрируя, мол, задобрил, подлец, "ла-а-адно, прощаю", и все такое прочее. Стоит Мишиной спине исчезнуть где-то в коридоре, как Поля — сам не зная, отчего толком — тут же погружается в жуткую тревогу. Дышать становится тяжело, в ушах шум, ноги сами заставляют его подняться с дивана и, схватив Стаса за руку, тут же едва ли не броситься следом. Поля не бежит, не смог бы сейчас все равно, топает спокойно, крепко сжимая Стасову ладонь в своей. Стас смотрит на него с неприкрытым беспокойством, по глазам понятно: боится как бы Поля совсем не превратился в тревожного утенка, не способного от Стаса с Мишей хоть на шаг оторваться. Поля уверен: он справится, не потеряет самостоятельности, не провалится в нездоровую привязанность. Эта его тревожная прилипчивость — она ненадолго, она только сейчас. Ему всего лишь надо видеть их, знать, что они рядом, прям здесь. На кухне Стас послушно усаживается на высокий стул, позволяет Поле забраться к себе на колени, и заворачивает его в теплый, явно прихваченный из гостиной плед. Поля вжимается спиной в Стасову грудь, тонет в его руках, внимательно наблюдая за тем как Миша создает очередной кулинарный шедевр из привезенных Веней продуктов. Прислушивается к голосам Вани, Вени и Саши, разносящимся из гостиной, где они занимаются настраиваем Вениной техники. И почти кажется, будто никуда и не уезжали, будто до сих пор дома, будто ничего не поменялось. Осознание реальности возвращается к Поле чуть позже, когда после ужина — страшно было, что кусок в горло не полезет, но Миша творит какую-то магию — Веня между делом упоминает, что они с Сашкой привезли терабайтник с кучей фильмов, и вполне могут устроить ночь кино, если вдруг у кого-то возникнут проблемы со сном после произошедшего. Поля ненамеренно широко зевает ровно в этот самый момент, и Миша, глянув на него, строго обрывает Венины попытки сманить всех к экрану, развешенному где-то там, в большой комнате, на стене. Дома экран развешивать не нужно, дома есть огромная плазма. Дома, когда время подходит ко сну, они заваливаются в огромную заказную кровать на шестерых. Дома ни к чему стягивать матрасы и кровати из двух разных спален в одну комнату, чтобы устроиться всем вместе. Так что… они не дома, все не нормально, но когда Поля оказывается в импровизированной постели, окруженный теплом со всех сторон, когда он засыпает, прислушиваясь к мерному, тихому дыханию остальных, дом как будто перестает быть местом, он становится людьми.