В машину к незнакомцам (не) садиться

предупреждение: кнайфплей Стас — так убеждается Поля — никогда не нарушает обещаний. К каждому относится с клятвенной серьезностью, будто это вопрос жизни и смерти. Вот и с обещанием додавать Поле всего желаемого та же история. Поначалу Стас уговаривает — приказной тон за уговоры считается? — всех остаться в сейфхаусе на неделю. Не потому что существует какая-то опасность, а потому что Поле с Сашей очень зашел такой незапланированный отпуск, позволивший провести побольше времени вместе и открыть кучу новой информации о Стасе, Мише, Вене и Ване. Раскрыть всех их с новой стороны. В какой-то момент они, развалившись прямо на матрасах в большой комнате, смотрят очередной фильм, привезенный Веней, мюзикл, и в своем расслабленном состоянии готовые дурачиться как подростки, подпевают песням, чуть ли не по ролям. Поля с Сашей обмениваются взглядами, в которых без труда читаются в равной степени и граничащая с испанским стыдом неловкость, и искреннее удивление, восхищение даже, потому что… Поют эти четверо далеко не плохо. Конечно, Миша уже выебывался перед ними с Сашкой, расчехлив гитару еще в тот самый первый субботний вечер, но так чтобы услышать их всех вчетвером… такое впервые. Гитара, кстати, тоже не остается без внимания. И даже не одна — две, акустические. Миша со Стасом на третий вечер в сейфхаусе, взявшись за инструменты, тихо, совместно наигрывают что-то сопливо-мелодичное — Нервы и Звери, верните этим людям их две тысячи седьмой, кто-нибудь, пожалуйста — а на Полино и Сашино "откуда все это?", спокойно поясняют типа: — Не ну а че? Вы просто не видели, как мы по дворам когда-то завывали. — Мы на гитаре вообще все умеем, — светится самодовольной улыбкой Веня. — А Стас еще и на клавишных! — вставляет Ваня. Стас тепло и как-то… смущенно — серьезно? — усмехается ему, перебирая гитарные струны. Вечер, обещавший быть томным, по итогу превращается во время охуительных историй о том "какие тусы мы устраивали!" и "бля, а какой выпускной у нас был пиздец". Безудержное подростковое веселье, первые пьянки, горе-концерты рок группы, собранной из них четверых, репетировавших в гараже Вениной дачи. Бесконечные выебоны в попытках впечатлить девчонок — читай: друг друга — и прочие радости юной жизни четверых мальчишек, которые только начинали сталкиваться с реальной жестокостью окружающего их мира. И вроде Саша с Полей могли бы почувствовать себя лишними — как чувствуешь себя в компании двоих друзей, без конца обсуждающих общие воспоминания, которые ты с ними не разделяешь — но нет. Поля и Саша загораются интересом, запоминают каждый рассказ, каждую деталь, каждую шутку, впитывают как губки, потому что наверное никогда еще эти четверо не казались им настолько искренними и настоящими, настолько живыми. Чудеса на этом не заканчиваются. Еще через день Ваня под уже привычную гитарную аранжировку тянет Сашку танцевать посреди гостиной, и пусть поначалу это кажется нелепицей… все не для того, чтобы тупо потоптаться друг другу по ногам, неа. Ваня не иронично умеет, объясняет, ведет. Веня протягивает руку Поле, и оказывается, что он тоже талантом двигаться под музыку не обделен. И если бы только им. Тем же вечером Веня устраивает на маленькой кухне настоящее бармен шоу из подручных средств. Ваня снова всерьез берется за скетчинг, рисует, кажется, все, что видит: вот Поля свернулся и заснул у Стаса под боком, вот Саша трогательно сводит брови к переносице за просмотром грустного фильма, вот Веня с Мишей напевают что-то на кухне. И кстати, о кухне: если Мишина способность сотворить из ничего кулинарный шедевр вещью стала обыденной, то увидеть как ловко они с Ваней готовят вместе, словно бы угадывая чужие мысли, идеи, движения заранее, без труда маневрируя, не мешаясь друг у друга под руками — это… — Вау, — выдыхает Саша сонным утром, разглядывая свою тарелку с завтраком. — А где все это раньше было? — В смысле "раньше"? — Миша намеренно притворяется идиотом. — Саш, круасаны только из духовки, раньше они были мукой, потом тестом, потом… Саша щурится с обидой, высовывает язык как пятилетка, но довольно скоро сдается, когда Миша довольный тянется его поцеловать, находя Сашиному языку применение получше. Поля фыркает, глядя на них: — Да ладно, серьезно, — обращается он к Вене. — Откуда это шоу талантов ежедневное? Дома такого не было. Веня только плечами пожимает: — Дома и времени нет, — объясняет он с грустной улыбкой. — Дел невпроворот, а после… расслабиться хочется, как-то не до творческой самодеятельности. Пианино Стасово в гараже пылится вон, год наверное. Поля мысленно делает очередную заметку в ментальном блокноте важных фактов связанных со своими парнями: "попросить Стаса сыграть для них с Сашей". А пока просит только: — Можно мы еще ненадолго останемся? — глядя в глаза Стаса черед зеркало над умывальником в ванной. Стас аккуратно стряхивает пену с бритвы в раковину, и кивает. — Конечно, Поль. Все, что нужно, все, что хочешь, как и договорились. Слово свое Стас держит и после, когда они возвращаются домой, и Полю, оказавшегося в привычной среде, нагоняет травма. Он просыпается посреди ночи от очередного леденящего кровь кошмара, в котором Стас не успевает выстрелить, холодное, острое лезвие режет Полино горло, а нож, отобравший Полину способность дышать, оказывается по рукоять погружен в Стасову шею. Поля чувствует запах крови, и, задыхаясь на жестком полу, видит перед собой бледное лицо истекающего кровью Стаса. Он просыпается с криком. Кашляет, задыхаясь, воздуха не хватает. Поля отчаянно вцепляется пальцами в собственное горло, и рыдает навзрыд ровно как в тот вечер. Веня и Саша нависают над ним обеспокоенные, где-то за ними мелькают лица перепуганного до полусмерти Миши, нервно потирающего небритые щеки Вани. Но Поля закрывается руками ото всех и жалобно хрипит: — Стас. Он знает: шарахаться от людей, которые тебя любят, которых любишь ты сам, и которые хотят тебе помочь — неправильно, наверняка для них пиздецки обидно, вообще-то. Но ему просто нужно знать, что жив… — Стас, пожалуйста. Стас оказывается рядом за секунды, но и это будто бы недостаточно быстро. Он пытается напомнить Поле что-то о дыхании, только если честно на кислород как-то похер. Поля кидается Стасу на шею, обвивает так крепко, как вообще способен, и не может унять дрожь. Он безошибочно распознает Мишину ладонь, мягко поглаживающую спину между лопаток, замечает Стасов кивок — наверняка они снова договорились о чем-то без слов — а после Стас уносит его в ту самую, дальнюю спальню, в другом конце дома, обнимает, целует лицо, шею, плечи, волосы, и на Полино испуганное, слезное: — Ты умер. Я видел, как тебя убили. Притягивает его ладонь к своей груди, ответно устраивая собственную руку у Полиного бешено колотящегося сердца. Шепчет успокаивающе: — Поленька, это был сон, я жив, мы живы. И когда Поля хочет, чтобы Стас оказался ближе, теснее, внутри, чтобы убедил в том, насколько они оба настоящие, насколько живые, чтобы называл: — Своим. Назови меня своим. Скажи, что я твой, Стас. Чтобы убеждал: он никогда и никому не позволит Полю обидеть. Когда Поля просит… Стас слушается. — Мой, — кивает он, медленно и размеренно двигаясь над Полей, входя глубоко, нежно целуя Полину шею и грудь, стирая со щек слезы. — Ты мой. И я обещаю, что ты проживешь еще очень долгую и счастливую жизнь. Стас убивает Полины страхи ровно так же, как убил его обидчика, только бояться ножей Поля от этого не перестает. Избегает и кухонную утварь и столовые приборы, чувствует себя беспомощным каждый раз обращаясь к остальным с просьбой нарезать овощи или мясо, боится даже ножей канцелярских, и… абсолютно завороженно смотрит за тем, как Миша орудует на кухне огромным, жутким тесаком. Поля в курсе: у каждого из четверых наемников в их странной семье есть свои фишки: Ваня безупречно водит и разбирается во взрывных устройствах, Веня самый настоящий хакер и бонусом умеет вязать и распутывать самые замысловатые узлы, Стасов конек — дипломатия, бюрократические вопросы и поразительная меткость стрельбы. Миша лучший в рукопашном бою, и… он до дрожи, до жути ловко управляется с ножами. Поначалу Поля пугается собственной реакции, когда вдруг осознает: нож в Мишиных руках не вызывает в нем страха, скорее… странное возбуждение. Позже, после нескольких правильно сформулированных запросов в гугле, знакомящих Полю с понятием кнайфплея, план рождается сам собой. Поля подлавливает Мишу за нарезкой овощей для салата неделю спустя — уже прилично ознакомившись со своим новым, едва зарождающимся кинком, изучив правила, уверившись в том, что не пойдет на попятную — и бесцеремонно, топорно даже как-то просит: — Порежь меня. Потом, встретившись с полным охуением, отразившимся на Мишином лице, все же поясняет подробнее и адекватнее, рассказывая обо всем, что читал и смотрел по теме, убеждает, мол, это поможет, излечит страх. Только вот Миша — человек, грозившийся убить каждого в этом доме, стоило ему однажды увидеть багровеющие следы Стасовых зубов и пальцев на Полиной коже. И нет абсолютно ничего удивительного в том, что выслушав Полину почти слезливую просьбу-мольбу, Миша невозмутимо отвечает: — Нет. Я не стану. "Твое право", думает Поля, а еще думает, что сам вправе стребовать со Стаса обещанное: помощь в получении от жизни всего, чего бы Поля не захотел. Стас сперва кипишует сам, поучительная речь его выходит довольно предсказуемой: это опасно, Миша слишком тебя оберегает, да, со мной он подобные штуки вытворять любит, но вы не понимаете, это другое. Бурчит Стас не просто так, признается неохотно, что Миша сразу после разговора с Полей к нему примчался, обвинил Стаса в том, что он самолично Полю надоумил: ножи всегда были только для Миши со Стасом, даже Веня и Ваня не знали об этой их практике, кто еще мог Поле рассказать, как не Стас? Никто, естественно, но Мишу убедить в самостоятельности Полиных исследований и выводов получилось едва ли. В общем, и так уже на почве Полиной сомнительной идеи перессорились, не стоит на Мишу давить сильнее, окончательно взорвется. Поля даже почти готов смириться с собственным поражением — если Стас не поможет Мишу уломать, не поможет никто — пока случайно не подлавливает напряженный разговор, происходящий за дверью спальни: он снова не подслушивает, просто в этом доме все громкие — больше, чем в одном из смыслов. — Миш, мы ему обязаны, — убеждает Стас настойчиво. — Он эту травму получил по нашей вине, и мы теперь должны помочь ему справится с ней его методами, на его условиях. Я бы и сам… Но все мы знаем, что только ты умеешь. — Не ты один вообще-то боишься башку с ним потерять, — шипит Миша в ответ. — Если я и соглашусь, то только при одном условии: ты будешь рядом. Мне необходимо, чтобы ты меня заземлял. — Это не мне решать, мое присутствие должен одобрить Поля. Поля, по итогу — стоит им такой вариант предложить — одобряет, только вносит свои коррективы: Стас и правда может находиться с ними в одной комнате, но лишь наблюдать, сидя в кресле, ничего более. И чтобы расстояние примерно как тогда, как через стол, максимально приближенно к условиям… травмы. На удивление, такой компромисс всех устраивает. Миша приходит за Полей сам. Через несколько дней, вечером, забирает его из гостиной, где они с Сашкой сверяют конспекты — понасокращали, хер разберешься в одиночку — и оказавшись в коридоре тихо объясняет: — Я все подготовил. Ну, то, что ты просил. О правилах расскажу в спальне. Не передумал? Поля бросается ему на шею тут же, обнимает изо всех сил, и без конца повторяет восторженное "спасибо-спасибо-спасибо". — Пока еще не за что, — сдержанно улыбается Миша и, крепко сжав Полину ладонь, ведет его за собой. А в приглушенном свете спальни, показывая подготовленные заранее, необходимые инструменты и условия, действительно проводит четкий инструктаж. Рассказывает: о ножах. Мол, они — те самые, что Миша использует со Стасом, тонкие, почти хирургически острые, стерильно чистые. О громко шуршащей, черной простыни на кровати: она водонепроницаемая, специально, чтобы не испачкать кровью белый матрас. Об упаковках и баночках с препаратами на прикроватной тумбе: все они нужны для того, чтобы позже обработать Полины порезы. Но важнее всего, конечно же, правила. — Остановиться можно всегда, — настоятельно напоминает Миша, серьезно глядя в Полины глаза. — А какое стоп-слово? — тут же уточняет Поля, начитавшийся всякого в интернете. Миша только усмехается беззлобно: — "Стоп" и есть наше стоп-слово, — поясняет он спокойно, тянется рукой к Полиному лицу, мягко гладит щеку. — А еще "нет", и "перестань", и "я передумал". Любой твой протест достаточная причина все прекратить, — поясняет. — Мы тут не лимиты твои тестируем, а со страхом боремся, не забыл? Поля, гладя в Мишины обеспокоенные, внимательные глаза, зная, что вот сейчас, вот совсем скоро между ними случится, мог бы и имя свое забыть, справедливости ради. Но кивает, улыбаясь, и позволяет Мише медленно потянуть вверх ткань своей оверсайзовой футболки. — Главное, — шепчет Миша, оглаживая Полины голые плечи, — ни в коем случае не дергаться, когда я скажу. Постарайся замереть, расслабиться, обездвижить самого себя настолько, насколько получится, хорошо? — Хорошо, — соглашается Поля, — понял. Что-то еще? — уточняет он, стоит Мише задумчиво замереть, так, будто это он сам сейчас использует все возможные стоп-слова и убежит, сверкая пятками. — Будут дополнительные инструкции, или уже можно, чтобы ты меня поцеловал? Миша целует. Каждый открытый участок кожи, каждую родинку, каждое известное ему чувствительное место, заласкивает Полю, неспешно, аккуратно раздевая, и укладывает спиной на почти забавно шуршащую водо… — и крови-непроницаемую, напоминает себе Поля — черную простынь. Стас появляется в комнате как раз в тот момент, когда Миша, зализав покусанные Полины соски, распахнутыми губами спускается ниже, от груди к паху, оставляя влажную дорожку, и принимается выцеловывать кожу у подвздошной кости, дразня, намеренно не касаясь Полиного члена. Поля смотрит в Стасовы разом потемневшие глаза, ерзает на постели, скулит жалобно, но Стас — соблюдая роль наблюдателя — опускается в кресло напротив кровати, и смотрит. Почти таким же тяжелым, хищным взглядом, каким окинул Полю и напавшего на него в тот страшный вечер. Почти таким же взглядом. Но совершенно иначе. Не страшно. С ними не страшно. Даже когда Миша, закончив свою пытку с доведением Поли до болезненной чувствительности, отстраняется, чтобы надеть черные латексные перчатки и подобрать с тумбочки острое, сверкающее в свете ночников, опасное лезвие. Не страшно. Когда он, закинув Полину ногу к себе на плечо, невесомо целует коленку и просит: — Не дергайся, — поднося холодное лезвие к нежной, зацелованный коже. "Не дергайся," звучит в голове совсем чужой, мерзкий, пугающий голос, но Поля решает его не слушать. Смотрит на Мишу, сосредоточенного, тяжело дышащего, невозможно красивого в одних только черных брюках и черных перчатках. На заботливого, готового исполнить даже самый сумасшедший каприз Мишу с жутким лезвием в руках. И не страшно. Поля крепко хватается за ткань простыни, сжимая кулаки, фиксирует себя, стараясь при этом не напрягать мышцы бедер слишком сильно, и послушно, доверчиво кивает. Прикосновение лезвия обжигает. И снова, и опять, пока Миша с ювелирной сосредоточенностью, с особой аккуратностью оставляет на коже Полиных бедер ярко-красные, совсем неглубокие порезы-царапины, покрытые мелкими шариками выступившей крови. Это должно быть больно, но боли Поля не ощущает. Бедра, зацелованные Мишиными губами, покрытые теперь алыми полосками горят огнем. Поля горит весь, целиком. Стонет несдержанно, громко, не контролируя голос. Весь контроль уходит на то, чтобы выполнять Мишину команду — не дергаться. К счастью, Миша и сам держит его достаточно крепко. Отпускает лишь закончив с бедрами, разводит Полины ноги шире, наклоняясь, подаваясь вперед между ними, и мягко, почти щекотно, уложив лезвие едва ли не плашмя, медленно ведет им от Полиного пупка до самой груди, обводит соски, едва ощутимо касаясь. Разогретый, теплый теперь металл прижимается к Полиной груди, свободная Мишина ладонь тяжело ложится на подрагивающий живот, прибивая Полю к кровати. — Не шевелись, — просит Миша низким, хриплым шепотом, прежде чем лезвие чиркает от середины груди почти до самого соска, который Миша накрывает губами, пройдясь языком у пореза, собирая капли Полиной крови. Поля, кажется, вскрикивает, все таки позволяя себе движение — обхватывает Мишин пояс ногами. Откуда-то из кресла эхом раздается низкий стон Стаса. Поля смотрит в его сумасшедшие глаза, скользит взглядом ниже, замечая характерное движение Стасова плеча, его руки, нырнувшей под пояс темных брюк, и горит, горит, горит. Бедра словно в огне, Мишин язык, обводящий ореолу Полиного соска, кажется слишком горячим. И хочется еще, ближе… — Внутри, хочу тебя внутри — шепчет Поля, поймав Мишин взгляд. Нож и перчатки оказываются на тумбочке в считанные секунды, Мишины брюки падают с кровати так же стремительно. Подготавливает он Полю куда медленнее, и все же не без спешки. Входит осторожно, напоминая, что теперь двигаться можно, теперь никакой скованности, никакой сдержанности. Поля слушается, возможно, воспринимая Мишины слова даже слишком буквально. Снова встречая острый как лезвие взгляд Стасовых темных, опасных глаз, двигаясь навстречу Мишиным глубоким, быстрым толчкам, Поля решает действительно не сдерживать своих желаний. Борясь со вспышками воспоминаний о том, жутком, неприятном вечере, он просит, умоляет почти, не способный связать слова в предложение, но способный показать. — Миш, нож… пожалуйста… я хочу… — задушено выдыхает Поля между стонами, уверенно устраивая руку на собственном горле. И увидев в Мишиных глазах испуг, почувствовав, как сбились с ритма движения его бедер, жалобно всхлипывает, не способный принять отказ: — Пожалуйста, пожалуйста, мне нужно. Миша, не останавливаясь, продолжая вколачиваться в Полю, отчаянно вертит головой, будто ведя яростный внутренний диалог, не соглашаясь на сделку с совестью, и, все же сдавшись, хватает с тумбочки новое лезвие. Упирается свободной, большой ладонью в Полину ключицу почти до боли, вдавливает в кровать, не давая ни единой возможности пошевелиться, и вновь развернув лезвие плашмя, практически уложив его на Полину покрытую мурашками шею, рычит: — Не дергайся. Поля чувствует холодный металл горлом, слышит ту самую, мерзкую команду, только теперь другим, родным, Мишиным голосом, встречает темный, полный страха и ярости взгляд Стаса, и плотно зажмуривается на мгновение. Тяжелый воздух пахнет кровью, кожа покрывается горячими каплями. Оргазм оглушает не хуже Стасова выстрела. Только теперь не страшно. Потому что во всем произошедшем Поля ощущает заботу. И когда его гладят по голове успокаивающе, и когда целуют осторожно в щеки, в нос, в лоб, когда Стас оказывается рядом, когда они наперебой расспрашивают "все хорошо?", "ты в порядке?" "не испугался, Кис?" "все, как ты хотел?". — Все идеально, — выдыхает Поля с улыбкой в Мишины губы, целует его медленно и тягуче, позволяя Стасу уткнуться лбом в собственный висок. А после также позволяя утащить себя в душ, вымыть бережно, не причиняя лишней боли. Моет его в основном Стас, их с Мишей обоих, потому что сам Миша, отойдя от адреналинового всплеска, переживаний и контроля, неуловимо резко устает и переходит в режим Чебурашки из небезызвестного мультфильма, типа "Ген, давай я понесу чемодан, а ты понесешь меня?", только "давай, я позабочусь о Поле, а ты, Стась, о нас обоих?". Стаса, правда, даже просить не надо, он и так все понимает. Оставляя Мишу с Полей в ванной лениво обрабатывать порезы, сам возвращается в спальню, притаскивает назад в ванную ту самую черную простынь — наверняка сменив белье и приготовив для них постель — закидывает грязную ткань в барабан стиралки. Присоединяется к Мише, помогая усадить разморенного Полю на каменное полотно у раковин. И, пока Миша с вымоченным в перекиси водорода ватным диском, целуя Полины бедра, занимается порезами на них, Стас осторожно и методично расправляется с той царапиной, что на груди. Жмется горячими губами к Полиным ключицам, капает на разгоряченную кожу остывшей водой с влажных после душа волос. И Поля, честное слово, пытается — изо всех сил! — не заводиться от этих их полу-медицинских манипуляций, только не выходит. Но его никто и не винит, Миша даже рад отсосать ему, бонусом, словно так точно принесет больше удовольствия, чуть боли. Перестраховщик. Поля всем доволен. Просит снова любимую, Стасову рубашку, и завернутый в нее, обнятый Мишей со спины — Стас судя по всему там же обнимает Мишу, ну, просто набор из большой, средней и маленькой ваще жесть ложки — совсем уже отрубаясь, слышит тихое Стасово: — Спасибо, Миш. Ты лучший. Ты так ему помог, так круто справился, никто другой ни за что бы не смог. Поля со Стасом абсолютно согласен.